Алексей баталов сегодня

zotych7

«Моя мать, Нина Антоновна Ольшевская, родилась во Владимире 31 июля/13 августа 1908 года. Ее отец, Антон Александрович, был сыном главного лесничего Владимирской губернии. А женою этого моего прадеда была польская аристократка — урожденная графиня Понятовская. В семейном предании сохранилась романтическая история. Сам прадед Ольшевский был дворянином незнатного рода, и родители прабабки противились их браку. Тогда молодые уехали из родных мест, обвенчались без родительского благословения и поселились достаточно далеко от Польши — во Владимире. Мама вспоминала, как в раннем детстве ее и младшего брата Анатолия на “католическое Рождество” водили поздравлять дедушку и бабушку…
Мой дед, Антон Александрович, был личностью весьма своеобразной. Смолоду он собирался стать врачом, но с медицинского факультета его исключили за то, что во время пения российского гимна “Боже, Царя храни” он не встал, как все прочие студенты, а продолжал сидеть. Эта “революционная выходка” стоила ему профессии — стать целителем людей ему не позволили, и он поневоле стал ветеринаром.
Дед был невысокого роста, с правильными чертами лица. Характер у него был своеобразный: при удивительной доброте необычайная горячность и вспыльчивость — он то и дело выкрикивал свое “ко псам!”. Однажды его пригласили поохотиться на вальдшнепов. Там, стоя на опушке леса, он подвергся нападению целой тучи комаров, и, не выдержав укусов, горе–охотник стал разгонять насекомых выстрелами из ружья!
Моя бабка со стороны матери, Нина (Антонина) Васильевна, была довольно известным во Владимире зубным врачом. Родом она из дворянской семьи Нарбековых, у нее были две сестры и брат Николай Васильевич. Как это бывало в тогдашней интеллигентской среде, все они были враждебно настроены по отношению к власти и даже формально являлись членами партии эсеров (социалистов–революционеров). Притом Нина Васильевна возглавляла местную ячейку своей партии. (Впоследствии, уже при большевицком режиме, это обстоятельство сыграло роковую роль в судьбе моей бабки и ее брата.)
У Нарбековых был во Владимире собственный дом с садом. Он и по сю пору стоит на главной улице, совсем неподалеку от знаменитых соборов — Дмитриевского и Успенского. Мама вспоминала, как в детстве их с братом именно туда водили на службу.
Насколько можно судить, у моей матери довольно рано пробудился интерес к театральному искусству. Ее приятель, также владимирский уроженец Павел Геннадьевич Козлов, вспоминал, как совсем юная Нина Ольшевская занималась мелодекламацией, а он ей аккомпанировал на фортепиано.
Всего семнадцати лет от роду она приехала в Москву и поступила в студию при Художественном театре. А педагогом, который стал руководить их курсом, был сам Станиславский. Этим обстоятельством мать гордилась всю свою жизнь.
Вместе с нею там учились еще две барышни, которые также носили польские фамилии, — Вероника Полонская и Софья Пилявская. В шестидесятые годы я встречал старых москвичей, которые с восхищением вспоминали, насколько хороши были эти три подружки из мхатовской студии.
Примерно через год после появления в Москве моя мать вышла замуж за Владимира Петровича Баталова, который был актером Художественного театра. В двадцать лет, в 1928 году, она родила старшего сына — Алексея.
Артистическая карьера моей матери поначалу складывалась довольно успешно. После окончания студии ее приняли в труппу, что безусловно могло считаться огромной удачей. Но ведь любой театр, а уж тем паче такой, как тогдашний Художественный, являет собою некое кладбище невостребованных дарований.
Тут я хочу отвлечься от жизнеописания своей родительницы и привести историю, которая наглядно объяснит, что я имею в виду. Знаменитый актер Игорь Ильинский еще до того, как стал блистать на подмостках у Мейерхольда, также был принят в Художественный театр. Там же служил его приятель — Аким Тамиров. В то время, когда Ильинский появился в труппе, должна была осуществляться постановка “Ревизора”. Так вот, Тамиров сказал ему:
— Мы с тобой оба небольшого роста, полноватые… Давай будем ходить вместе, разговаривать, жестикулировать: нас заметят и нам могут дать роли Бобчинского и Добчинского…
От этого предложения Ильинский пришел в ярость и немедленно подал заявление об уходе из Художественного театра, не желая находиться в стенах заведения, где актеры должны добиваться ролей таким унизительным способом.
Моя мать не была столь темпераментной и решительной и прослужила в Художественном несколько лет. Там, как водится, ее использовали в массовых сценах. Я не уверен, что ей давали хоть какие–нибудь эпизодические роли, но зато она участвовала в гастрольной поездке вместе с другими молодыми артистами и там познакомилась с моим будущим отцом.
Через несколько лет ей надоело “прозябание” в труппе Художественного, и она перешла в только что созданный Театр Красной Армии. Но связь с МХАТом сохранилась у моей матери во всю последующую жизнь, а Софья Станиславовна Пилявская оставалась ее подругой.
Мой отец тоже дружил с некоторыми актерами из Художественного, а потому на Ордынке часто рассказывались истории, которые можно было бы наименовать “мхатовским фольклором”. Например, мама рассказывала, что старая гримерша в тридцатые годы вспоминала такую сценку: две артистки на фантах разыгрывали двух знаменитых русских писателей — какой кому достанется. Звали этих актрис Ольга Леонардовна Книппер и Мария Федоровна Андреева.
А отец любил вспоминать шутку актера В. В. Лужского, который так называл Книппер–Чехову:
— Беспокойная вдова покойного писателя.
И еще один рассказ, который бытовал у нас на Ордынке. По мнению моих родителей, самым талантливым из всех мхатовских актеров был Л.М.Леонидов. Был он к тому же человеком очень умным и с сильным характером. Все, даже сам Станиславский, его несколько побаивались.
Во время гастрольной поездки мхатовцы плыли на корабле через Атлантику. Все было по высшему разряду, обедали они в роскошном ресторане, а потому и одевались к столу соответствующим образом. Только Леонидов позволял себе являться без галстука, а то и вообще без пиджака. Так продолжалось в течение нескольких дней плавания по океану. Наконец Станиславский решился сделать Леонидову замечание:
— Леонид Миронович, тут один англичанин мне говорил… Он удивляется… Здесь положено являться к обеду тщательно одетым, а вы себе позволяете…
— Что?! — перебил его Леонидов. — Покажите–ка мне этого англичанина. Да я ему сейчас…
Станиславский испугался скандала и поспешно сказал:
— Его тут нет… Он на минуточку сошел с парохода…
Как известно, в Художественном театре всегда шла отчаянная вражда актерских поколений. Притом во МХАТе существовал обычай: если хоронили кого–нибудь из основателей труппы, то при выносе гроба звучали фанфары — музыка из финальной сцены спектакля “Гамлет”. (Последний раз эти фанфары прозвучали в 1959 году, во время похорон О. Л. Книппер–Чеховой.)
Борис Добронравов, один из самых талантливых актеров второго поколения мхатовцев не стеснялся своих чувств по отношению к “старикам”. Если он видел кого–нибудь из них в фойе или в буфете театра, то громко произносил своим хорошо поставленным голосом:
— Давно я, грешник, фанфар не слышал…
Когда журнал “Новый мир” (1965, № 8) опубликовал “Театральный роман” М. А. Булгакова, мы на Ордынке восприняли это с восторгом. Отец взял карандаш и прямо на журнальных страницах расшифровал псевдонимы, которыми автор наградил мхатовских деятелей. Кое–что из этого я помню до сих пор. Пряхина — это Коренева, Елагин — Станицын, Миша Панин — Павел Марков, Тулумбасов — Михальский, Патрикеев — Яншин, Владычинский — Хмелев, а дирижер Романус — Израилевский.
Художественный театр с самого начала в особенности настаивал на своей “общедоступности” и, разумеется, “прогрессивности”. По этой причине в их зале не было специальной “царской ложи”, и уже в тридцатых годах, когда в театр стал приезжать Сталин, там устроили нечто подобное. Разумеется, для высокого начальства соорудили ватерклозет, а канализацию пришлось провести через то помещение при сцене, где во время спектаклей располагался оркестр (специальной “ямы” для музыкантов в Художественном не существует).
Все это обсуждалось в театральной Москве, и тут Ардов как–то встретил Израилевского.
— Говорят, — сказал мой отец, — у вас в оркестре появились новые инструменты?
— Какие еще новые инструменты? — изумился дирижер.
— Фановые трубы, — отвечал Ардов.
Однако же вернусь к жизнеописанию своей матери. В Театре Красной Армии, куда она перешла из Художественного, дела ее пошли несколько лучше, какие–то роли ей давали, но в премьерши она так и не выбилась. Я вспоминаю, что чрезвычайно умный и даровитый Михаил Кедров, который после войны стал главным режиссером МХАТа, в 1960 году говорил моему младшему брату Борису:
— А ведь Нина в свое время напрасно ушла из нашего театра. Она неплохая актриса…
Как я уже упоминал, в год моего рождения, в тридцать седьмом, во Владимире были арестованы родители нашей матери: бабке Нине Васильевне не могли простить того, что до революции она возглавляла местную организацию эсеров, — такое большевики никогда не забывали.
Дед Антон Александрович был болен чахоткой. На одном из допросов он прокричал следователю свое любимое “ко псам!”. Тот вскочил со своего места, свалил деда ударом кулака и стал топтать его ногами… Через несколько дней Антон Александрович скончался в тюремной больнице. А бабка Нина Васильевна получила десять лет лагерей…
Я полагаю, именно эти трагические события и стали главной причиной того, что Ахматова и моя мать в такой степени сблизились, стали подругами. Их беды были равнозначны: у Анны Андреевны в лагере был сын, а у Нины Антоновны там находилась мать.
Я никогда не говорил об этом ни с той, ни с другой, но у меня есть доказательства справедливости моего мнения. В предисловии к своим “Запискам об Анне Ахматовой” Лидия Чуковская приводит такое свидетельство:
“В те годы Анна Андреевна жила, завороженная застенком, требующая от себя и других неотступной памяти о нем, презирающая тех, кто вел себя так, будто его и нету”.
Мои собственные вполне сознательные воспоминания о матери относятся ко времени войны, к эвакуации. Собственно говоря, к городку Бугульме, где мы прожили года два, до самого возвращения в Москву. Там мама держалась молодцом, хотя по своему воспитанию и всей довоенной жизни она была белоручкой. А тут все приходилось делать самой: и стирать, и стряпать. Я до сих пор вспоминаю пироги с картошкой, которые она пекла нам в Бугульме, они казались неземным лакомством…
Мало того, она сумела организовать там театр, найти среди прочих эвакуированных достаточное количество увлеченных сценой людей. Я запомнил один из спектаклей, который мать там осуществила, — “Любовь к трем апельсинам”. На сцене стояли три фанерных щита круглой формы, окрашенные желтой краской, а потом они распадались…
В Москву мы вернулись в мае сорок четвертого. Здесь на маму обрушились новые беды. Прежде всего она поехала в далекий Бузулук и привезла оттуда смертельно больную свою мать, Нину Васильевну. Ее, как тогда выражались, “сактировали” из лагеря по причине запущенного рака желудка. Притом ее невозможно было прописать в Москве, ибо такому “врагу народа”, каким она считалась, положено было подыхать где–нибудь неподалеку от зоны, а не в “столице нашей Родины”. Тут пришла на помощь мамина подруга, жена Л.В. Никулина — Е. И. Рогожина. У нее было давнее знакомство с самим Абакумовым, кажется, они учились в одной школе. Взяв паспорт моей бабки, она через несколько дней вернула его, и там уже стоял штамп о прописке… Царствие Небесное Екатерине Ивановне! Она любила и умела делать добро! Благодаря ей Нина Васильевна перед своей кончиной была окружена заботой и вниманием…
(Когда я начинаю думать о русских интеллигентах, о моих сродниках и о всех прочих, меня охватывает и жалость, и злость… Несчастные недоумки и нравственные уроды! Вы не только погубили свою великую страну, но и сами погибли, принесли страдания и смерть всем тем, кого так стремились облагодетельствовать.)
Еще одна беда, которая постигла маму в конце войны, — смерть нашего маленького брата. Его назвали Женей, он прожил на свете всего несколько недель…
Я хорошо запомнил лето 1946 года. Мама, я и шестилетний брат Борис впервые приехали в Коктебель. Поселок был тогда совсем малолюдным, кроме невысоких строений литфондовского дома на берегу — ничего. Пляж был, что называется, дикий, и там можно было найти изумительные по красоте камни…
Впоследствии мама рассказывала Эмме Герштейн: “Я была с мальчиками в Коктебеле. И все шлю Виктору письма и телеграммы. Спрашиваю, как Анна Андреевна, приехала ли она уже в Москву или собирается? Получаю от него телеграмму: └Дура, читай газеты”. И я прочла постановление . Немедленно стала собираться домой. Было трудно сразу достать билеты, с детьми… Приехала, стала пытаться пробраться в Ленинград . Прошло еще несколько дней, пока я приехала к ней. Пробыла у Анны Андреевны три дня и привезла ее к нам в Москву. И когда мы шли по Климентовскому переулку, встречали писателей, они переходили на другую сторону”.
После войны мама снова стала работать в своем военном театре, но дела там у нее шли не особенно успешно, хотя она была довольно способным режиссером и в особенности педагогом. В труппе к ней всегда тянулись еще не раскрывшиеся юные дарования, а также и актеры постарше, чья карьера не ладилась. И она совершенно бескорыстно помогала всем этим людям.
Как известно, в любом театре процветают интриги и подхалимство. То же самое мы знаем и об армейской среде, но там это еще усугубляется, поскольку значительная часть начальников — тупицы и хамы. И легко можно себе представить, какова может быть атмосфера в таком театре, где управляют армейские чины.
Моей матери был свойствен абсолютный демократизм. Она идеально общалась, например, с деревенскими бабами и мужиками. Но холуйства в ней не было ни на грош. (Как видно, сказывалась кровь “ясновельможных панов Понятовских”.) И конечно же все начальники армейского театра ее терпеть не могли.»
Журнал «Новый мир» 1999 г. № 5
http://magazines.russ.ru/novyi_mi/1999/5/ardov.html

Его называли лицом эпохи. Манеры истинного интеллигента и удивительная искренность делали практически каждого героя Баталова кумиром, а фильмы с его участием знакомы каждому. «Летят журавли», «Москва слезам не верит», «Дорогой мой человек». Алексей Владимирович скончался сегодня в больнице. Ему было 88 лет.

После выхода ленты, о таком, как его Гоша мечтали женщины всего Советского Союза. Актера на главную роль в картину «Москва слезам не верит» Владимир Меньшов искал долго, пока не увидел Алексея Баталова. Понял: так сыграть слесаря, чтобы в него могла влюбиться директор завода и в это поверила вся страна, сможет только он. И вот стопроцентное попадание: любовь миллионов телезрителей и «Оскар» за лучший иностранный фильм. А раньше, в 1958 году была еще и «Золотая пальмовая ветвь» в Каннах за ленту «Летят журавли».

После роли Бориса в таком неожиданном для советского кинематографа фильме о войне о молодом русском актере заговорили во всем мире.

«До того, как он появился в Каннах, он был неугодный, потому что считалась, что народ обидится, что героиня не так любит героя», — отмечал народный артист СССР Алексей Баталов

На вопросы журналистов, мечтали ли вы стать актером, он обычно отвечал: я не мечтал, знал, что им буду. А как иначе, ведь детство прошло среди театральных декораций — вместе с родителями Алексей Баталов жил в комнате во дворе МХАТа. Еще мальчишкой подрабатывал рабочим сцены, потом школа-студия МХАТ, труппа прославленного театра и роли в кино, одна за другой в фильмах «Большая семья», «Дорогой мой человек», «Дело Румянцева», «Дама с собачкой», «»Бег». Красавец Алексей Баталов в 60-е один из самых снимаемых советских актеров.

Чтобы пройти по проволоке на высоте третьего этажа в экранизированной сказке «Три толстяка» тренировался больше года, потому что привык все делать сам, без дублеров. В фильме «Девять дней одного года» на роль физика-атомщика, получившего смертельное облучение, должен был пробоваться Баталов, но он сам тяжело болел — лежал в больнице в Крыму, но прочитав сценарий, на своем стареньком «Москвиче» примчался в Москву прямо на киностудию. Но он больше отказывался, чем соглашался. Говорил, для меня браться за роль — как в разведку идти, не каждому могу довериться.

В последние годы почти не снимался, полностью посвятил себя преподаванию — воспитал ни одно поколение студентов во ВГИКЕ — и делился с молодыми людьми своим талантом столько, сколько мог.

Алексей Баталов: Я благодарю Бога…

Небольшой крымский поселок Ореанда на южном побережье чудесного полуострова Крым. Кто мог предположить, что здесь, в храме Покрова Пресвятой Богородицы, который скрыт от глаз туристов густыми ветвями крымской туи и виден лишь с моря или вершины горы Ай-Никола, во время воскресного богослужения мы встретимся с замечательным человеком и известным актером — Алексеем Владимировичем Баталовым.

После окончания службы я попросила Алексея Владимировича дать интервью газете Свято-Введенского женского монастыря «Слово утешения».

— Алексей Владимирович, я вам принесла номер нашей газеты, чтобы вы могли посмотреть ее, а то вдруг она вам не понравится?

— Ничего, давайте поговорим, про что мы?

— Про веру, потому что газета у нас православная, мы стараемся вложить в сердца читателей слово Божие. Мы с вами, Алексей Владимирович, сегодня встретились в храме, отстояли вместе службу. Когда такие известные и любимые народом люди как вы, ходят в храм, то многие задумываются: почему Алексей Баталов, человек, которого я уважаю, ходит в храм, а я — нет? И мне тоже хочется узнать, почему вы ходите в храм? Стало быть и вам нужно быть в храме, нужна молитва? Правильно я говорю?

— Правильно, абсолютно правильно.

— Почему?

— А потому, что у меня в жизни было очень много людей, за которых я бы день и ночь молился, которые погибли в годы репрессий самым страшным образом: в ссылках, в тюрьмах. Замечательные, потрясающие люди, которые ничего, кроме добра никому не делали… Бабушка моя спасала людей. Дедушка погиб во Владимирской тюрьме. Я всем лучшим, что во мне есть обязан им: что я знаю и умею, что представляю из себя.

— Вы сейчас говорите о душе?

— Да, разумеется. Мои дед и бабушка — знаменитые владимирские врачи. Двери их дома всегда были открыты. Дом стоял в центре Владимира и все знали, что могут войти. Однажды дворник решил закрыть двор. Тогда дед тут же вышел к нему и спросил: «Что, если ночью привезут больного и не смогут войти, несчастному придется умирать перед входом?» Он всегда был готов помочь.

— Почему Вы не стали врачом, не пошли стопами дорогих вам людей?

— Арестовали деда и бабушку в 1938 году, я родился чуть раньше — в 1928 году, и в этот год был совсем еще мал. Понимать, что с ними случилось на самом деле, начал, повзрослев. Но бабушки и деда уже не было, они уже ушли.

— Профессия врача и священника — служение…

— Другим людям, да.

— А профессия артиста может стать служением? Сегодня много споров идет об этом в православной среде.

— Верующему актеру не годится выходить на сцену — так я думал, пока не узнал, что есть канонизированный в первых веках актер, который пострадал за веру. Его имя — Ардалион.

— Он был актером, а потом за Христа принял мученическую кончину, да? И причислен к лику святых?

— Мне так рассказали.

— Многие известные актеры воцерковились уже в сознательном возрасте. А вы в храм давно ходите?

— Я был еще школьником, помню как с мамой ходили в церковь на Пасху. Интересно было. Ночью идем в храм, а потом — Пасха. Пасху справляли не афишируя, конечно, но у мамы всегда стол в этот праздник был накрыт.

— Все герои ваших ролей — положительны, могут быть примером для кинозрителя…

— Это как смотреть. Особо положительного в том, что муж уходит к другой, нет. «Дама с собачкой» — помните? Современные женщины относятся к поступку Гурова иначе, они запутались в жизни — поэтому считают его романтичным и положительным. А если их спросить: хотела бы ты быть женой вот этого дяди из «Дамы с собачкой»? Спросите-ка каждую. Осталась бы довольна подобным поступком своего мужа?

— Конечно, нет. К сожалению, сейчас довольно модно не связывать себя ответственностью. Конечно, это не может не сказываться на рождаемости и здоровье детей. Отец Дмитрий Смирнов говорит: «Если думать о судьбах мира, то придешь в уныние», и все же, Алексей Владимирович, связан ли успех государства с духовным развитием человека?

— Я думаю, культура важна. Оторвать веру от культуры невозможно. Как бы на телевидении сегодня нам ни старались рассказывать, вера от культуры неотделима.

В современной деревне друг друга все боятся — телевидения насмотрелись. А раньше совершенно незнакомый человек Вам говорил: «Здравствуйте!» Извините меня, это — глубочайшая культура. Ломоносов же с обозом рыбы из деревни пришел в столицу. Ну, откуда он мог взяться, как? Этот человек заложил основы образования в России, а пришел с обозом рыбы.

И сегодня во Владимире первоклассники меньше делают ошибок в сочинении, чем москвичи и знаете, почему? Во Владимире там, где «О», говорят «О», а где «А», говорят «А». Им не надо долго соображать, они сразу пишут — корова, и говорят — корова, а в Москве «карова». Все телевидение из-за денег говорит как бы на не русском языке. Дикторы торопятся, эфирное время стоит дорого, говорят быстро и теряется мелодия языка. Это очень плохо.

— Господь каждому человеку дает таланты. Нам важно правильно ими распорядиться, чтобы иметь добрые плоды своего труда. Вы известный и почитаемый актер. Как думаете, а ваш талант — от Бога?

— Театр — это моя судьба. Буквально на роду было написано. Я родился у актера и актрисы Московского Художественного Театра. Совсем молоденькие встретились мама Нина из Владимира и папа Володя — из Москвы. Жить им было негде. После моего рождения им дали комнатку, такой маленький закуточек в производственном дворе МХАТа. Ребенком я играл там, где сушатся костюмы, куда выносятся декорации, где всё для сцены подготавливается. Там ни одного постороннего человека не было и быть не могло, потому что это «священная» часть театра. И вот там я родился. Первое, что я видел в своей жизни: декорации, загримированных актеров, которые в теплые дни гуляли, бегали во двор подышать воздухом. Мне тогда казалось, что все взрослые люди на свете работают в этом театре.

Кроме мамы и папы в театре работали многие наши родственники, поэтому фамилия Баталовых была очень популярна.

Но вот однажды Константин Станиславский произнес, что в театре не должно быть актеров с одной фамилией, так как это путает зрителя и непонятно, как писать на афише: Баталов — дворник, князь Трубецкой — тоже Баталов? Правда, правда! И по этой причине Батоловым был брат отца Николай — прекраснейший актер и последователь Станиславского во всем, в мельчайших деталях, папа был Аталов, мама была Ольшевская — так и оставалась с девичьей фамилией.

Конечно, с самого детства я знал, что буду работать в театре. Кем я в нем буду — другой вопрос, но что именно в театре — вне всяких сомнений.

— Вы росли в страшное время, когда человек не знал, что с ним будет на следующий день — посадят ли в тюрьму или орден дадут.

— Сейчас Вы окажетесь в кругу совершенно негодных сталинскому большевистскому режиму людей. Я среди них вырос, и восхищаюсь ими — они у меня просто летают в небе, это люди были совершенно невероятные.

— Актеры?

— Не только актеры. Когда уже мы переехали в первый писательский дом, к нам приходил Юрий Карлович Олеша, я еще мальчиком был и я обожал его, потому что он рассказывал нам сказки. Фантастически талантливый человек, он не подходил советской власти. Впрочем, и Достоевский им не подходил. У библиотеки Ленина до последнего времени ведь не было памятника Достоевскому, он не был угоден этим хамам. И Чехов не подходил. Булгаков еле-еле…

— Среди гениальных, но гонимых в те годы людей, которых вы знали, были верующие?

— Многие наши актеры верующие. У Бориса Георгиевича Добронравова в роду были священники. Помню, врачи ему сказали, что больше он на сцену не выйдет. А он им отрезал: буду играть! Доиграл спектакль, вызвали скорую. Приехали врачи и ужаснулись: «Это просто чудо, что мы успели, Вам оставалось немного!» И попросили его написать расписку, чтобы в случае его смерти их не сослали в Сибирь. Он написал.

Это я Вам честно говорю в защиту актеров, все на моих глазах было.

— Благочестие сегодня становится редкой чертой характера. Возможно ли современному актеру сохранить его?

— Если спросить сегодня о благочестии, окажется, что никто толком не знает, что это такое. Я себе представляю благочестием ответственность человека за то, что он делает и что говорит, как относится к окружающему миру. Благочестивого человека видно везде. И на работе, и на перроне вокзала он будет заметен. Он по-особому с людьми себя ведет и это видно. Благочестие теперь дефицитная черта, которая отличает людей. Правда и то, что встречается она все реже и реже. Я не говорю о верующих людях, потому что у них есть твердый ориентир, сдерживающий их недостатки.

— Вы заметно переживаете, когда вам приходится говорить о людях, потерявших благочестие.

— Я рос всю жизнь среди людей неугодных, не подходящих власти. Вместе с тем они были до того верны своему Отечеству — представить себе нельзя! Бог дал, я их видел близко и долго.

Когда власти понадобилось оплевать Анну Ахматову, было объявлено, что она уехала за границу, как и «эти сволочи с Некрасовым». И в Москве, и в Союзе людям была известна только эта версия: «Ахматова — эмигрантка, убежала и там свои стихи пишет». В это самое время она жила у нас на Ордынке. Анна Андреевна была уже старенькая, кто-нибудь из нас ее обязательно провожал, вел под руку. На улице прохожие ее не узнавали, настолько все были убеждены, что она — предатель, а они все «там» сидят! Я Сталина не обвиняю, он действительно дикарь бездарный. Помните, с чего он начал? С ограбления банка в Тбилиси. Деньги сдали на партию и тогда Ленин понял, что Сталин «способный мальчик».

Бог им судья. А про Анну Андреевну… Военный Ленинград она и Зощенко покинули по приказу из Москвы. Зощенко взяли и Шостаковича… из блокады вывезли. Никому из гонителей в голову не пришло, что в первую войну, тогда еще молодая женщина, Анна Андреевна написала:

Нет, и не под чуждым небосводом,

И не под защитой чуждых крыл —

Я была тогда с моим народом,

Там, где мой народ, к несчастью,

был.

Она написала эти строки, когда этому усатому в голову еще не приходило, что он станет командовать огромной страной.

Благочестие Анны Ахматовой в ее положении это еще и подвиг, потому что надо было не поддаваться давлению безбожной власти. Ведь кто-то не выдерживал, вынуждены были писать «подходящие» произведения. У нее ведь сына арестовали, мужа — Гумилева — расстреляли. Он сам написал, как это будет: «Упаду, смертельно затоскую… это сделал в блузе серой… невеселый человек»…

— Святые Отцы говорят, что Бога надо благодарить не только за радость, но и за скорбь. Но это удел совершенных, наверное…

— Я вам рассказал сейчас обо всем, за что я благодарю Бога.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *