Аз есмь погана

АЗЪ есмь Царь

Дурдом. Писала тут, собирала материал. Убила с полчаса. Нажала отправить пост. На выходе получила первую фразу и авторов цитат. И всё. Пусто. Чёрт возьми.
upd Причина почему-то в выделении темно-синим шрифтом всего найденного материала О_о
Короче, опять нашла интересное про славянские языки. Все у того же sl_lopatnikov
Выделение жирным шрифтом — мои личные акценты.
————
Как вообще случилось, что в русском языка величественное АЗЪ превратилось невнятное Я, которая — есть последняя буква в алфавите?
Мне кажется — тут хотелось бы комментарий специалиста, — все связано с тем, что в древности «Я» звучало, как среднее меэду ИАЗЪ и ИЕЗЪ, что несколько напоминает английское YES -Да (что может быть даже и не случайно, а может и случайно) и АИ (I). Тогда вполне было бы естественно, что со временем это разъедилось на твердое АЗЪ и ИА с редуцированным З.
По дороге образовав ИЕИЯ (её) и скажем, ИЕГО — его. то есть все происходило в ряду А-Е-Я.
Но получилось нехорошо. Я на последнем месте не очень правильно. Я согласен с одим и моих друзей, что поговорка: «Я-последняя буква в алфавите» — для морального здоровья общества не шибко хорошо.
Вот в английском, оно конечно, «I» — где-то в середке, но зато в РИМСКИХ ЦИФРАХ, а Англия вне сомнения преемница Римской империи, — это ЕДИНИЦА.
————-
Из комментов к этой записи:
————
По сути, как я понимаю, различие между АЗЪ и Я такой же природы, как между НЪБО (почти = небеса) и небо (атмосфера, физический объект).
Количество рун сократилось, исчезли существенные различия. «И» не равно i, это уже все знают. Мир (не война) и мiр (=Вселенная). А ведь была ещё i с двумя точками (где мiр — в значении община; «взяться всем миром»). Интересно как образовалась буква ‘и’ — как соединение двух i, на прописи это хорошо понятно. Смысл — и-союзное, соединение: я + другой. Также были две руны Д (Дом и Добро), З (Земля и Зело = очень)
Графика «А» — как это сегодня реконструируют родноверы — как два спускающихся луча на опору — Землю. Ъ = знак творения. Я — это тот же АЗЪ, но без идеи Творения, Творчества, созидания. Без Разума на Земле. Редукция АЗЪ в Я — это редукция развёрнутого ведического сознания в тупое и прагматичное материалистическое сознание современных биороботов. Потому весьма справедливо размещение в Азбуке: Азъ — на первом месте, Я — на последнем.
(anstor )
Я
Древнерусское – язъ.
Старославянское – азъ.
Общеславянское – jazъ.
Индоевропейское – eg(h)om (мое бытие).
Древнерусское «я» впервые появилось в «Повести временных лет», затем в некоторых других летописях и грамотах. Время начала широкого распространения – XII–XIII вв.
Уже в общеславянский период вместо изначальной (индоевропейской) формы употреблялась известная в наши дни форма jа(зъ), которая представляла собой результат удлинения начального е- в индоевропейском слове и его йотации.
Из общеславянского слово попало во многие языки: литовский, латышский, англосаксонский, латинский, греческий. По аналогии с односложными указательными местоимениями (напр., общеслав. tъ) личное местоимение «я» утратило конечный слог -зъ и обрело форму ja.
Родственными являются:
Украинское – я.
Болгарское – аз.
Словенское – jaz.
Чешское – ja.
Польское – ja.
(muuu_addib )
Азъ — Язъ — Я.
Так же, как «аблоко — яблоко».
Существовали буква «юс малый» (польское Е с хвостиком, носовое Э (как в польском «шен»=»-ся»), никакого отношения ни к азу, ни к язу юс не имел) и диграф IA. Потом, после исчезновения носовых, их употребление смешалось. Поэтому в церковнославянских текстах или в декоративной вязи «юс малый» ныне используется вместо Я. А сама буква Я образовалась из строчного «ia»
… А в конце алфавита IA=Я оказалась закономерно. Это новая буква, а потому в гражданском шрифте она стала предпоследней — после заимствованного из украинского Э и возникшей из диграфа IO буквой Ю и перед традиционно завершавшей азбуку церковнославянской ижицей.
(domety )

Аз есмь — обновление

1726 год.

— И снова война. Будет когда-нибудь мир — или нет?!

Алексей Алексеевич с улыбкой посмотрел на сестру.

— А ты сама-то в это веришь?

Софья не верила. Ульрика, мирно плетущая на коклюшках рядом с ними — тоже. Царица больше любила вышивать, да глаза ослабли последнее время — семьдесят лет не шутки. В это время многие и не живут столько.

А они жили, еще и делами заниматься умудрялись.

Алексей Алексеевич, хоть и насчитал себе уже семьдесят два года, но сдаваться не собирался. Был бодр и крепок, каждое утро начинал с зарядки, а каждый вечер заканчивал длительной прогулкой по школе. Софья и Ульрика часто составляли ему компанию. Так вот и вышло — Алексей занимался делами школьными, Софья курировала обучение девушек, а Ульрике доставались те, кто не был пригоден к тяжелому труду на благо отечества.

Не все же годятся в шпионы, разведчики, не все могут жить чужой жизнью… такими и занималась добрая царица.

Учила, брала в сенные девушки, выдавала замуж…

Сама Софья наблюдала за правлением Александра Алексеевича, держала руку на пульсе — и все чаще убеждалась, что все сделала правильно. Главное ведь не нажить состояние. Это-то как раз не слишком сложно, она-то знает. В перестройку такие лбы деньги из воздуха делали, что ангелы с облаков от шока падали.

А вот сохранить нажитое!

Передать его наследнику.

И чтобы наследник тоже сохранил, приумножил и передал — вот где беда-то!

Сколько она видела таких историй, сколько семейных трагедий? В одной и сама поучаствовала, недаром же свою фирму завещала не сыну, который размотал бы ее по ниточке на ветер, а человеку который смог бы принять ношу — и вынести с достоинством. Вот где беда-то!

Ты в делах, в заботах, и вырастить достойного наследника не получается. А то, что выросло…

Оххх…

Но здесь и сейчас, вроде как все было нормально.

Александр справлялся со своей ношей на зависть окружающим — государь спокойно и уверено вел дела, казнил и миловал, судил и решал…

Да, казнить тоже пришлось. Не бывает ведь без недовольных.

Вот и тесть Александра, Алексей Ржевский, года три тому назад проворовался на своей должности. Пришлось казнить.

Александр пощадил бы его, постарался бы, но…

Если дать слабину сейчас, показать,, что близость к царской семье даст индульгенцию, тут такое начнется…

Все растащат, что плохо лежит. А потом и что хорошо — тоже.

Пришлось по всем правилам судить, казнить… Маша так и не простила этого мужу. Чего только не было в тереме. Крики, визги, угрозы самоубийства… не подействовало.

Хочешь — вешайся, — ответствовал государь и приказал запереть царицу, пока не образумится. Что самое интересное, остальные Ржевские словно и не в обиде были. Они-то не воровали, а царский гнев коснулся только виновного. Украл — ответь. Марию не отправили в монастырь, ее братьев не лишили чинов, хотя Петр Федорович Ромодановский, царский воспитанник, сменивший отца (вот ведь кровь сказалась — внешность от Любавы, а характер от отца, этакий кремень с ангельским лицом) на тяжком посту князя-кесаря, побеседовал приватно со всеми. Ржевские прониклись и больше глупостей не делали.

Мария дулась на мужа больше года, а потом — увы. Чисто случайно умерла при очередных родах.

Теперь пятеро государевых детей воспитывались в Дьяково, а Александр опять ходил в холостяках. И не жаловался. А зачем ему одна официальная царица, если куча молодых-красивых рядом ходит? Может, он и женится через пару лет. А может, и нет. Наследники есть, а остальное и так приложится.

Софья потом уточнила у дочери, насколько случайно умерла Мария. И получила невинный взгляд и такой же невинный ответ.

Абсолютно случайно.

Не поверила.

На что уж Елена была искусна во вранье, но обмануть мать ей не удавалось. Софья все равно одобрила, потому как случись что… Если бы приключилась беда с Алешкой, они бы с Ульрикой детей воспитали, вырастили совместно, на трон усадили… одно слово — королевская дочь. Ульрика ведь родилась принцессой, росла и воспитывалась в убеждении, что все для блага государства. Даже если придется ради этого босиком в огонь и грязь золотой ложечкой кушать. Ее так приучили. А вот Маша…

Кровь она привнесла хорошую. Дети, как на подбор, были здоровыми, умными, некапризными, симпатичными, и что приятно — их детей опять можно было выдавать замуж за границу. Примерно через поколение. Кровь достаточно разбавится, чтобы не допустить генетических аномалий.

А вот в остальном… Мария не смогла превозмочь себя. Ее воспитывали так, что все для семьи,, все в семью… это-то неплохо, но теперь ее семьей стало все государство, а к этому она не привыкла.

Софья только уточнила, в курсе ли случайности Александр — и получила еще более невинный взгляд. Мол, догадывается. Наверное.

Но даже если и так — не говорит.

И мысленно пожелала дочери удачи. Елена сама это выбрала, сама встала на тяжкую дорогу тени за королевским троном, сама приняла ответственность… Только вот как она заплатит за свои грехи?

И все чаще вспоминался Софье синий взгляд мужа. Ох, Ванечка, Ванечка. Простишь ли ты меня за то, что я сделала с нашей дочкой? Ей бы о цветочках говорить, да вышиванием заниматься, а она чужие судьбы кроит и сорняки на политической грядке выпалывает.

Жестоко, да выбора нет. Никто за Аленку этого не сделает.

А еще в школе воспитывалась и маленькая Феодосия — дочка Алены. И очень тянулась к старшему брату Михаилу, названному в честь прадеда. Софья и не сомневалась, что Елена так же поговорила с малышкой, как когда-то говорили с ней самой. Очень уж хитрое выражение бывало иногда на мордашке у девочки…

— Турок додавить надобно. Сама понимаешь, не след такое оставлять.

— Не след, — согласилась Ульрика. — Саша сам на войну едет?

— А кому такое доверить можно? Ничего, проедется, чай, не маленький, в битву не полезет…

— Пуля — она ж не разбирает, кого казнить, а кого миловать.

Ульрика знала, что станет волноваться за сына. И Алеша тоже, и Соня, хоть они этого и не покажут. Железные… все внутри, все в себе и без стона. Неужели могло быть так,. что она вышла бы замуж за Карла? Была бы шведской королевой… страшно подумать даже. Нет, здесь и сейчас ее судьба сложилась идеально. И королева, привычно переплетя коклюшки, потерлась щекой о плечо мужа.

Алексей коротко поцеловал ее в лоб.

— Соня, ты сама знаешь, шансы победить очень хороши. Именно сейчас…

Да, именно сейчас, когда образовалась коалиция из Испании, Португалии, Англии, Дании, Руси, когда к ним примкнули Польша, Австрия и Венгрия, когда даже Италия решила вступить в войну, у них появилась возможность добить турок.

Франция им сейчас не поможет, от Филиппа Орлеанского толку никакого, он бунты разгребать замучился. Досталось ему нехорошее наследство от Людовика и не тем помянутого Джона Лоу. Страна и так осталась без денег, куда тут балы затевать, а мужчине роскоши хотелось.

Вот и получил — восемь роскошных бунтов, на пол-страны. Успокоился и прижух.

А Александр хотел выполнить давнюю мечту русских.

Царьград.

Вернуть его себе, а там и умирать не жалко, ты уже в истории останешься. Да и не опасно — есть кому удержать власть, есть кому передать ее наследнику.

Поход был объявлен под знаменем возвращения себе Иерусалима. Даже не себе, нет.

Всем верующим мира.

Там же святая земля, там гроб Господень, и там сидят какие-то турки?

Непорядок.

Надо их вышибить, надо создать там государство…. какое? Вопрос. Но точно не русское. Русским там не обосноваться и не закрепиться. И далеко, и ни к чему. А они под шумок пригребут себе проливы. Поставят башни, переименуют Царьград обратно, как он и должен был быть — и успокоятся. Ликквидировав турецкую угрозу, им больше ничего не будет нужно. Развиваться и прирастать землями русские будут в совершенно другом направлении.

А чтобы европейцы не волновались, Александр Алексеевич уже при всех отказался от любых земель. Не нужно ему ничего, ему бы вернуть святыню миру.

Папа Римский одобрил это дело и даже попытался под шумок пригрести под свою руку православие, объявил, что заблуждаться каждый может, но сейчас русские встали на путь исправления…

Ладно.

Скрипнули зубами, но пообещали попомнить. Придет еще их время.

Пока же, под благословением Папы, поход быстро принял черты Святого и участие в нем стало очень богоугодным. На Францию стали поглядывать с подозрением, так, что Филипп Орлеанский, скрипнув зубами, тоже выделил целый полк солдат.

Почти целый и даже почти укомплектованный. Но и без него военной силы хватало.

Скоро, очень скоро войска сдвинутся с места. А тем, кто останется дома, стоит ждать и молиться.

Софья видела, что Алексей тоскует по старым временам. Ему бы сейчас да двадцать лет, да на коня, да друга Ваню рядом… он бы! Но Константинополь достанется не ему.

Александру.

Сын пойдет на войну, зарабатывать себе бессмертие. А Аленка останется дома, работать на благо Руси, пресекать крамолу и вести разъяснительную работу. Может, даже спросят совета у стариков…

— Ну это ты прибедняешься, — Алексей был в курсе мыслей сестры. Да и что там — сам так же думал. — Вовсе мы и не старики. Дождемся еще!

— Жаль, Сашка никакого щита к вратам Царьграда не прибьет.

— Надо ему намекнуть. Пусть возьмет для такого случая.

Брат и сестра весело рассмеялись. Пока еще можно шутить. Пока война еще не началась. Но уже скоро, скоро…

1728 год.

— Уля, Улечка… Не смей умирать, слышишь! Держись!

Софья положила руку на плечо брата.

Ульрика-Элеонора умирала. Возраст, здоровье, сквозняк — и мерзкая простуда,, разом перешедшая в пневмонию. Они и опомниться не успели.

Еще вчера праздновали возвращение государя из похода, а сегодня в царскую семью пришло горе. Долго ли простудиться на пиру? Да мигом. И не обратить внимание на свое состояние, и радоваться за сына, который вернулся живым, и улыбаться, и не показывать вида — и свалиться, словно подстреленная птица.

Вот и сидел сейчас Алексей у постели жены, звал ее, и понимал — все бесполезно. Софья, Александр, Елена — все они были рядом. Примчались все царские дети, кто смог, но…

— Уля…

Алексей смотрел, как выцветают родные глаза, как становится восковым лицо, как наползает на него тень смерти, а пальцы его до последнего держали руку жены. Хотелось верить — она чувствовала его рядом. И когда Уля успела стать родной, любимой, частью мужа?! Ушли в историю его увлечения, забылись любовницы, а вот Уля… она всегда была рядом, всегда поддерживала, любила… и стала частью сердца Алексея. Частью его души. И сейчас ему душу рвали по живому.

Александр порывисто уткнулся в плечо Аленке. Та погладила двоюродного брата по волосам.

— Сашенька… мы справимся, обязательно справимся.

Но было уже поздно справляться. Зеркало, поднесенное к бледным губам, не запотевало. И лекарь опустил голову.

— Государыня умерла.

Ульрика отошла, не приходя в сознание, и Русь погрузилась в траур.

Уже не радовала никого победа над турками. Добрую царицу любили в народе. Грустил и Алексей.

— Кто из нас следующий будет Сонюшка? Ты, али я?

Софья пожала плечами. Об этом она предпочитала не думать.

— Кто бы ни был — оставшемуся будет плохо. Очень плохо…

Алексей кивнул. Низко опустил голову, и из уголка глаза скатилась слезинка.

— Даст Бог, я за Улей отойду. Не хочу один оставаться, не смогу без вас. Больно…

И это испугало Софью больше всего остального. Ее брат…

Теперь настало ее время утешать и уговаривать. И она обнимала Алексея, как когда-то обнимал ее брат после смерти мужа, тихо шептала на ухо какие-то глупые слова — и не ведала, что тихо заглянувший в дверь Александр, притворил ее за собой и кивнул Алене.

— Плачут.

— Пусть. Слезами горе вымывается.

Саша кивнул.

— Это верно. Да, я тебе там двух арапов привез в подарок. Вроде как неглупые ребятишки, авось к чему и пригодятся?

— К чему пригодятся?

— Строить они хорошо умеют. Ибрагим и Ахмет. Приглядись, понравятся, так и при школе оставим. А нет — другое место найдем. Талант у ребят есть, сам видел.

Елена кивнула.

— Посмотрю. Надо бы распорядиться о похоронах…

— Сделаешь?

— Конечно, Саша.

Елена понимала — ей будет легче. Тетку она любила, но не так, как Александр, как его отец, как Софья, кстати говоря. Они вросли друг в друга, и сейчас, Бог даст, чтобы дядюшка, да и мать еще пожили. Чтобы не свело их в могилу это горе…

Заставлять их заниматься похоронами близкого человека — жестоко.

А она справится. А потом будет время и на мальчишек посмотреть, что же в них такого интересного? Ахмет и Ибрагим, говорите?*

*— по некоторым сведениям, у Ибрагима Ганнибала был еще брат, принявший при крещении имя Алексей. Значительными свершениями не отмечен, Пушкина не родил, а потому и знаменитостью не стал. Прим. авт.

Алена цеплялась мыслями хоть за что, лишь бы не думать, что все люди смертны, и родители тоже. Так-то, ты можешь решать судьбы государств, можешь казнить и миловать, но пока живы родители — ты все одно можешь хотя бы на миг стать ребенком. Хоть ненадолго.

А уйдут они… и умрет часть тебя.

Все. Не думать об этом. Довольно.

Алена откинула за спину длинную косу, которую совершенно неосознанно теребила, как и ее мать в свое время, и решительным шагом отправилась на поиски патриарха. Надо работать.

1729 год.

— Алешка! Ну как тебя так угораздило!

Софья гневно смотрела на брата.

— Не… кха! Кха!!! Поберег… кхся!!!

Алексей кашлял так, что едва мог дышать.

— Бессовестный!

— Уж прости, Сонюшка.

— Думаешь, я не знаю, что это ты нарочно? Чтобы одному не оставаться?!

Алексей кое-как выдавил из себя улыбку. Увы… возраст дал о себе знать.

Возраст, потеря любимой жены, усталость…

Все навалилось вдруг и сразу, и Алексей почувствовал боль в сердце. Укол, второй… и вот беда. Софья вроде бы держалась, но Алексей понимал — она его надолго не переживет. Из Кремля мчался Александр, надеясь застать отца в живых, а брат и сестра смотрели друг другу в глаза — и вспоминали.

Вот мальчик слушает сказку. А рядом девочка играет в наперстки.

Три наперстка кручу, бусину найти хочу…

Мальчик соскакивает с рук няньки — и пристраивается рядом. Некоторое время смотрит, а потом тычет пальцем.

— Здесь?

Под наперстком оказывается пусто. И еще раз. И еще. И сколько радости приносит найденная бусина!

Вот они играют в ‘Путешествие вокруг света’. К ним присоединяется государь Алексей Михайлович. Смеется, смотрит теплыми синими глазами, а потом сообщает, что их мечта начинает осуществляться. Школе в Дьяково — быть! Не только для мальчиков, но и для девочек.

Вот они забирают Ваню у боярыни Морозовой.

Вот возвращаются из польского похода — и Софья повисает у него на шее.

«От нихже первый есмь аз»

Исповедь. Художник: С.Д. Милорадович. Начало XX в.

Покаяние – струна Великого поста. Она, как в скрипке, может извлекать из себя разные ноты. Просто проведешь смычком – один звук, прижмешь струну пальцем – другой. А еще звук меняется в зависимости от того, в какой части грифа прижимаешь струну.

Также и покаяние. В Прощеное воскресенье – один звук издает кающаяся душа, на исповеди – другой, дома на вечерней молитве – третий. Все мы по-разному изливаем свою душу перед Богом, но в то же время всё это почему-то одинаково. Это вам скажет любой священник, принимающий исповедь. Покаяние одинаково, потому что все мы имеем одну природу. Красный цвет для меня будет красным и для вас. Кислое для меня окажется кислым и для вас, я думаю. И тем не менее мы все по-разному переживаем кислое: кому-то оно нравится, а кому-то – нет. Попроси меня и мою жену нарисовать красное яблоко – оно будет разным у нас не только по форме, но и по цветовым оттенкам. Так же по-разному мы чувствуем грех.

Покаяние – радостнейшее событие. Почему же тогда цвет покаяния – черный и Великий пост – время плача?

Зачем мы ходим на исповедь? Чтобы избавиться от насилия греха. Вроде бы я имею свободу, но когда смотрю на свое поведение – увы, о какой свободе вообще идет речь? «Бедный я человек! – говорит апостол. – Не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю» (Рим. 7: 24, 15). В этой связи покаяние предстает пред нами радостнейшим событием, потому что мы приходим в храм связанными, а там Господь развязывает нас, чтобы мы совершали поступки истинно по своей воле, а не по воле греховной зависимости. Почему же тогда цвет покаяния – черный и Великий пост – время плача? Потому что иное – разрешение от греха, а иное – наказание за грех. Богу не сложно в одно мгновение избавить нас от всех грехов и страстей. Только на пользу ли это пойдет нам? С одной стороны, мы вроде бы станем сразу такими святыми-пресвятыми, что просто красота. А с другой стороны?

Вот представьте: взял ваш ребенок без спроса какую-нибудь дорогую для вас вещь и сломал, хотя много раз ему было говорено не брать ее. А вы ему: «Ничего страшного. Хороший мальчик. Играй дальше». Соответственно дальше будет то же самое. Поэтому безобразника ждет исправительный угол и выговор с занесением. «Постой в углу и подумай над своим поведением», – так мы его напутствуем, ожидая, что в углу в нем заговорит совесть и впредь он поостережется так делать.

Мы такие же неразумные дети перед лицом Божиим, как и наши малыши. Дай сейчас мне полное оставление от греховных страстей, над искоренением которых я не трудился, и неизвестно, до какой адской бездны я упаду в своей незаслуженной «святости». Ведь когда я борюсь против греха, пощусь, молюсь, пытаюсь отсекать волю и помыслы, неизбежно я не только оказываюсь победителем, но и побежденным. И еще неизвестно, кто чаще одерживает верх. А от поражения неизбежно рождается смирение. А еще злость… на себя и ненависть к тиранящему греху. От всего этого душа сокрушается, словно глиняный горшок, и мы начинаем даже не просить, а умолять Господа об избавлении. Но Бог не всегда спешит нас избавить, потому что побыть в состоянии битых черепков для нас оказывается чрезвычайно полезно. И только когда человек уже приближается к границе полнейшего уныния, Бог является во всей ослепительной полноте и дает утешение свыше ожидания.

Вот это состояние мнимой богооставленности и есть время сугубого поста и плача. И у каждого свой срок такого «наказания», а лучше – вразумления. И, надо думать, Господь выбирает для нас время епитимии, сообразуясь с физическими и духовными способностями каждого человека. Немощные в вере испытываются быстрее, и характер их искушений не такой глобальный, как у людей, закаленных и мужественных. Тут уместно вспомнить преподобного Иоанна Многострадального Печерского. В течение 30 лет (!) его борола плотская похоть, несмотря на великие подвиги, которые он предпринимал для избавления от нее. Почему же Господь не освобождал его от страсти? Господь Сам ответил на этот вопрос: «По мере твоего терпения было это послано тебе, – сказал Он подвижнику. – Чтоб ты, испытанный огнем, стал чист, как золото; выше силы не допустит Бог искушения человеку, чтоб не изнемог он и не был поруган лукавым змеем. Но как разумный хозяин поручает крепким и сильным рабам большую и тяжелую работу, а слабым – плохую и легкую, так понимай и ты о борьбе с телесною похотью, из-за которой ты молишься».

За всеми искушениями стоит одна-единственная цель – очищение нашей молитвы через сокрушение сердца

В Великий пост такие стесненные состояния часто находят на человека для испытания и искушения его веры. С разных сторон могут приходить скорби: болезни, неприятности на работе, огорчения в семье, материальные затруднения. Важно, что за всем этим стоит одна-единственная цель: очищение нашей постовой молитвы через сокрушение сердца.

Сошествие во Ад. Фреска церкви святого Георгия в Курбиново. Сербия. 1191 год.

Недаром мы вспоминаем в Прощеное воскресенье изгнание Адама из рая. Изгнание было закономерной епитимией за грехопадение. И мы в Великий пост становимся участниками Адамова изгнания, чтобы в Великую субботу и нас вместе с Адамом Спаситель взял за руку и вывел из ада греховного. Поэтому в Великий пост мы и делать должны то же, что и Адам, когда он оказался за вратами Эдема, – плакать горько («Изгнан бысть Адам из рая снедию, темже и седя прямо сего рыдаше» – стихира на Всенощном бдении в Неделю сырную).

Но бывает, что человек занимается форменным самоедством: корит и корит себя за прегрешение, и это самоукорение вытесняет даже молитву о прощении

Однако в покаянии, как и во всем, нужна разумная мера. С одной стороны (это бывает чаще), можно встретить очень легкое отношение к грехам. Это гарантирует в будущем такое же легкое совершение новых грехов. С другой стороны (это бывает редко), некоторые люди никак не хотят, скажем так, получить прощение своего греха. Бывает, что человек занимается форменным самоедством: корит и корит себя за прегрешение, и это самоукорение вытесняет даже молитву о прощении. Придет такой на исповедь, смотришь на него: изможденный внутренним неустройством, погруженный в уныние человек. Такое поведение, когда человек никак не может простить себе кого-то проступка, – тоже плод гордости. «Как это я мог сделать то-то и то-то!» – говорит он сам себе и не может смириться с собственной греховностью. Да, оказывается и с собственной греховностью нужно смиряться. Смиряться не в том смысле, что махать рукой на свои грехи, а в том смысле, что понимать: человеческая природа – падшая, и никто не застрахован от грехопадения в мире, где «диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить» (1 Пет. 5: 8). Упал – это не повод лежать и ныть: «Почему я упал? Как мог упасть именно я? Ведь я никогда не падал?» Упал – встань, попроси прощения у Господа, запомни, где и как споткнулся, и иди дальше.

Покаяние – не самоедство, а самопреодоление. Это перемена ума, которая заставляет измениться всю жизнь. Конечно, когда мы только входили в церковную ограду, в период неофитства это было легко. Во-первых, потому что благодать хлестала через край и Господь нес нас на руках через каждую лужу. Во-вторых, потому что жили до воцерковления как совершенные язычники и внешняя перемена жизни была необходимой мерой. Сейчас мы уже вроде бы внутри церковного двора, но перемены все так же нужны. Только теперь перемены должны затрагивать в основном «внутреннего человека», перемещаться вглубь сердца, а это тяжелее всего.

Конечно, кому-то проще так: видимость Православия есть, утром и вечером отстоял на молитве, отбарабанил перед иконами правило, постный ужин проглотил – и спать. (Ну, перед сном, естественно, посидеть в компьютере – что делать! требование времени.) Только боюсь, что для таких людей Пасха бывает не «красной».

Но не для такого христианства сошел на землю Господь. Богу угодно, чтобы «испытанная вера ваша оказалась драгоценнее гибнущего, хотя и огнем испытываемого золота» (1 Пет. 1: 7). И для этого Господь применяет Свои лекарства, которые нам кажутся горькими и неудобоваримыми, однако действие свое спасительное совершают.

Каждая новая напасть – помощь нам от Господа найти в себе неисправность духовную и побороться против нее

Итак, братья и сестры, будьте уверены: если каждый год Великим постом у вас скорби – значит, Бог не хочет вам дать заснуть греховным сном. Каждая новая скорбь открывает нам глаза еще на одну неприятную грань нашей личности, будь то маловерие, или упование на людей, или человекоугодие, или сребролюбие, или еще что. Иногда только крайнее обстоятельство дает нам увидеть в себе такой грех, которого никак не могли даже предположить. И преподобный Иоанн Многострадальный после 30-летней борьбы говорит: «Мы ведь сами помышляем своим умом о плотском, за это и попускает на нас Бог страдания Своим праведным судом, потому что мы не приносим достойных плодов покаяния». То есть каждая новая напасть обрушивается на нас только в том месте, где у нас слабина. (А у нас, к сожалению, слабина – везде.) Каждая новая напасть – помощь нам от Господа найти в себе неисправность духовную и побороться против нее.

Поэтому, дорогие, в стесненный час поста будем помнить слова апостола Петра: «Огненного искушения, для испытания вам посылаемого, не чуждайтесь, как приключения для вас странного, но как вы участвуете в Христовых страданиях, радуйтесь, да и в явление славы Его возрадуетесь и восторжествуете» (1 Пет. 4: 12–13); и апостола Павла: «По мере, как умножаются в нас страдания Христовы, умножается Христом и утешение наше» (2 Кор. 1: 5). Будем учиться видеть полезное в ниспосланных нам уроках смирения и молить Бога, чтобы дал нам силы и терпения нести великопостный крест.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *