Беседы с батюшкой

Беседы с батюшкой. Эфир от 9 января

Аудио

В екатеринбургской студии нашего телеканала на вопросы телезрителей отвечает настоятель собора в честь Успения Пресвятой Богородицы на ВИЗе города Екатеринбурга, руководитель Отдела по социальному служению Екатеринбургской епархии протоиерей Евгений Попиченко.
– Батюшка, в первую очередь хочется поздравить Вас и всех наших зрителей с праздником Рождества Христова. Все-таки отдание этого праздника будет совершаться в храмах только 13 января, и сейчас такая святочная пора, когда весть о родившемся Христе доносится из разных уголков земного шара, из уст многих людей. Но и еще лично Вас хочу поздравить с тем, что теперь в нашем эфире выходит программа «Благая часть» – и наши зрители вновь имеют возможность общаться с Вами и слышать какие-то Ваши размышления, наставления и пожелания.

– Да, дорогие мои друзья, я искренне рад нашему общению; надеюсь, оно будет полезным. Мне оно однозначно полезно, потому что заставляет все время быть во внимательном настроении. И, конечно, очень хочется, чтобы какой-то опыт, наблюдения, рассказы о жизни также были полезны и вам. С Богом, в добрый путь!

– Продолжается череда новогодне-рождественских праздников. Как прошли торжества на вашем приходе? Служили ли Вы в новогоднюю ночь? И были ли в этот период какие-то особенные наблюдения, которые Вас заинтересовали, взбодрили, удивили, может быть?

– В первую очередь я немножко поразмышляю о Рождестве Христовом. Сегодня у нас было несколько установочных оперативок с сотрудниками и собора, и Отдела по социальному служению, и в качестве наставления на новый период жизни мы говорили вот о чем: «Христос раждается прежде падший воскресити образ», Христос приходит на землю в человеческом образе. «Нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с Небес и воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы, и вочеловечшася». «Бог стал Человеком, чтобы человек стал богом».

Это такая перспектива, то есть Господь в нас видит чад Божьих и наследников Царствия Небесного, наследников не по существу, как Сын Божий, а по благодати, через усыновление в личности Иисуса Христа. И вот Христос стал Человеком, прожил человеческую жизнь, был среди людей, испытывал тяжесть человеческой жизни – и усталость, и страдания от бед и боли, от греха, от одержимости людей бесами. «Доколе буду с вами? Доколе буду терпеть вас?» – как-то воскликнул Господь. И Он знает, что такое человек, что значит быть человеком.

Поэтому Отец Небесный суд отдаст Сыну. Сын был и остается Человеком, Богочеловеком. Он будет судить нас не просто как-то отдаленно, абстрактно; Он знает, что в человеке. У святых отцов есть такая мысль: прежде чем обожиться, надо очеловечиться, то есть прежде чем подойти к какой-то серьезной духовной жизни, нужно сначала научиться жить хотя бы по-человечески.

Одна из наших сотрудниц была в новогодние каникулы в Европе, приехала и рассказывает о своих впечатлениях, сюжетик показывает: зашла она в католический храм, а там стоит такой автомат – несколько ярусов лампочек и щель для монетки. Прихожане заходят, монетки бросают – и в зависимости от их количества загорается одна, две, три лампочки. Такой универсальный подсвечник…

– Который не коптит.

– Очень удобно – не нужны свечницы, не нужно убирать воск. По форме соблюдается какой-то смысл – жертва за «свечу» идет на обустройство храма, на жизнь прихода и так далее. Вроде как все логично, но чего-то важного не хватает, именно человеческого: ты ставишь свечу, входишь в какое-то общение со свечницей – она тебе скажет несколько ласковых слов, тебе нужно будет эти слова как-то переварить, усвоить… Потом сама свеча имеет смысл – и воск, и фитиль, и огонечек. Это какой-то живой процесс: стоишь, свечка горит, потрескивает непросушенный фитилек…

И таких историй много, когда в связи с современными технологиями мы вдруг теряем что-то очень важное, дорогое… Когда-то не было такого большого выбора продуктов, такой электронной связи, техники, таких скоростей, зато у нас было детство: мы гуляли, играли в снежки, у нас была возможность ходить друг к другу в гости, общаться. Сейчас это потихонечку вытесняется. Человеческое общение атомизируется, каждый в своей скорлупке живет, общается в электронной сфере – в соцсетях. Раньше мы могли просто поговорить по-человечески, по душам; так поговорить, что на душе хорошо и приятно становилось. И так складывались близкие отношения, друзья появлялись. А сейчас даже самые близкие люди пришли пообщаться, например, в кафе – и каждый общается в собственном телефоне.

Конечно, это очень печальная тенденция – когда люди удаляются друг от друга. Мы об этом разговаривали, и я сказал: «Давайте этот год постараемся прожить под знаменем человеческих отношений». Не все – только работа, достижение каких-то целей. Очень важно просто по-человечески поговорить, чайку вместе попить. Очень важно, чтобы вот это общение человеческое, внимательность друг к другу сохранялись.

И в качестве рождественского поздравления почему-то мне пришли на ум слова преподобного Амвросия Оптинского: в жизни сей нужен сочувственный взор, ласковое слово, нужно сознание, что нас любят и нам верят, нужно то, что в мире самое редкое и самое великое сокровище – сердце внимательное. Прежде чем мы встанем на ступеньку какого-то духовного совершенства, обожения, надо сначала очеловечиться, хотя бы научиться по-человечески жить.

Давайте, дорогие друзья, попробуем этот год прожить с внимательным сердцем, воспитывая свое сердце во внимательности к своим детям, родителям, сотрудникам, к тем людям, к которым нас (или которых к нам) приводит Господь. Ведь каждая встреча не случайна, в ней есть смысл. Но можно этот смысл увидеть и найти в общении, а можно просто по касательной пройти, формально, невнимательно, бессердечно.

– Вопрос телезрительницы Любови из Абхазии: «Как понять слова Христа из Святого Евангелия: …кто ударит тебя в правую щеку, обрати к нему и другую; и кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду?»

– Вообще Евангелие хорошо понимать буквально. И от этой простоты, от открытости нашего сердца к Евангелию зависит близость Бога. Это заповедь на вырост, то, к чему мы должны прийти, прийти к такому устроению сердца – как Господь говорит: «…научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим». Сердце, которое не возмущается ни обидами, ни укорами, ни оскорблениями, как глубокое синее озеро, сохраняет в глубине мир. Это заповедь о мирности сердца.

Сила христианства – не «с волками жить и по-волчьи выть». Господь говорит: «Я посылаю вас, как овец среди волков: итак, будьте мудры, как змии, и просты, как голуби». И вот сила христианства, которая победила мир, – это кротость. Кротость – это не забитость, не какая-то беспомощность, это внутренняя сила. «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю». Человек был создан из земли, и кроткий обладает своей природой, он умеет обладать собой. В каких-то испытаниях, искушениях, когда человека обижают, оскорбляют, он умеет сохранить мир сердца.

Потому что удары бывают разные. Удар по щеке – это одна степень обиды, и это можно вытерпеть. Но, бывает, человек в ответ начинает гневаться… Христианин должен свое сердце сохранить от удара. Это, конечно, требует великой силы духа, великого мужества. Эта задачка на вырост. Смиренный человек боится потерять сокровище, которое у него внутри: Царствие Божье. Бог ведь Свою благодать дает смиренным. Поэтому смиренный боится так неловко повернуть себя, так неловко поступить, что сердце будет окрадено. Поэтому смиренный человек боится осуждать – осуждение окрадывает сердце.

Точно так же надо ставить себя в отношении милостыни, в отношении к человеку, который у тебя хочет что-то забрать. Но это делается не сразу, это результат многолетних упражнений своего сердца, это то, к чему мы должны прийти. Но все-таки эту перспективу Господь нам рисует. Как отец Дмитрий Смирнов часто говорит: если ты хочешь увидеть, христианин перед тобой или нет, плюнь ему в лицо, и сразу станет видно: христианин утрется и, не возмущаясь сердцем, снизойдет к тебе. А нехристианин сразу начнет качать права, вспомнит о человеческом достоинстве, заявления будет писать и так далее – то есть злом за зло будет платить.

– Интересно, кто-нибудь воспользовался этим способом проверки…

– Мы это немножко утрируем. А в обычном варианте ситуация такая: человек приходит и говорит: «Ой, я такой грешный, такой грешный!» – «Ну да, встань вон туда!» – «Как? Почему? Это несправедливо!» И сразу начинает качать права. Получается лицемерие: мы пытаемся представить из себя какой-то псевдодуховный образ, но как только что-то не по-нашему, сразу возмущаемся.

– Вопрос телезрителя Евгения Александровича из Белгорода: «Бог стал Человеком, пришел в этот мир. Христос, когда стал Человеком, понимал, что Он Бог, когда обращался с просьбами к Богу Отцу?»

– Безусловно, Он понимал, что Он Бог. «Я и Отец – одно»; «Разве ты не веришь, что Я в Отце и Отец во Мне?» Он обращался к Отцу для того, чтобы и нас научить молитве. Как молиться? «Молитесь же так: “Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе”».

– Батюшка, Вы говорите, что надо этот год объявить годом человечности. Как эту человечность воспитать? Это вообще естественное состояние человека или то, в чем надо тренироваться?

– Я думаю, мы потеряли человеческое общение, потеряли чувства человеческие. Конечно, это сейчас требует усилия, волевых упражнений. Ну, элементарно – по-человечески нужно уступать место беременным женщинам, пассажирам с детьми, пожилым людям и инвалидам, а по-скотски – надо войти, занять это место, притвориться спящим… По-человечески нужно избегать матерных выражений, потому что это противоестественно человеческой природе, а по-бесовски нужно этот гной из себя все время выплескивать.

От избытка сердца говорят уста, и если уста говорят матерную брань, то это свидетельство, что сердце человека занято нечистыми, скверными духами, которые человека побуждают изрыгать это безобразие. И так далее. В каждом поступке человек может проявить себя хотя бы как человек, не как животное и не как бес, а потом, когда-нибудь, может быть, научится поступать и как ангел.

– Вопрос от телезрительницы Анны: «Как поступать, когда 14-летняя дочь отворачивается от храма, не хочет соблюдать посты, приступать к Причастию и говорит, что не имеет своей собственной веры, а все, что делала до сих пор, было лишь исполнением родительской воли. Надо ли всеми силами тянуть ее в храм и уговаривать?»

– Нет, конечно, насильно мил не будешь. Это такое нормальное испытание человечности в семье, во взаимоотношениях, поскольку родители должны научиться любить детей, принимать их независимо от их отношения к Богу, к Церкви. Конечно, мы бы хотели, чтобы дети пошли нашим путем и вообще в идеале чтобы стали священниками или матушками, церковнослужителями. Когда человек нашел это сокровище – веру, Церковь, ему хочется, чтобы все были такими.

И мы как-то забываем свое детство, свои какие-то попытки жить самостоятельно, отрываться от родителей; как подвергали сомнению все то, что родители нам говорили; помним только наш церковный опыт. А детям очень важно прожить свою жизнь – не папину, не мамину; найти Христа самим, почувствовать Его, научиться быть с Ним, обрести эту ценность. Часто бывает, что мы детям даем определенную форму церковной жизни, но мы не даем им знание Христа, мы не умеем передать нашим детям чувство своего проживания веры.

Элементарно: мы про Причастие детям ничего не можем рассказать. То есть у нас нет слов, которыми мы могли бы выразить, почему для нас важно Причастие, кроме того, что это важно, это полезно, что это Тело и Кровь Христовы. А вот чтобы мы могли со своим ребенком поговорить об этих вопросах по-человечески, с доверием – это сложно. Мы не умеем рассказывать детям о своей вере, не умеем фиксировать какие-то элементы жизни, которые мы бы обозначили как проявления веры, помощи Божьей.

Как это может быть? Вот сейчас на ум пришло: у нас с детьми в новогодние каникулы был прощальный ужин – мы ездили вместе в поездку. Мы сели, что-то заказали, разговариваем. И, конечно, ожидание, что вот сейчас дети скажут какие-то слова благодарности – ведь мы потрудились, от себя отвернулись, чтобы создать детям условия культурно-исторического отдыха. А дети начали иронизировать – одно, другое, один сказал, другой подхватил, третьего задели, и все… И прямо такое ощущение, что туча мрачная нависла. Последний вечер вроде… И понимание, что из этой колеи уже не выбраться.

Я говорю: «Ребята, смотрите, вы своими словами создали атмосферу, когда радости нет, нет взаимной благодарности; есть ощущение, что все плохо, тяжело, и хочется из этого скорее выйти». Неоднократно уже у меня был такой опыт: в таком состоянии, когда нет надежды ни на что, начинаешь в сердце просить Бога, чтобы Он пришел и очистил нас от «всякия скверны». И потом как будто «глас хлада тонка» – тихое веяние ветерка приходит. Смотрю, дочка берет себя в руки и начинает говорить слова благодарности родителям, и так трогательно, до слез… Потом второй это подхватывает. И происходит какой-то общий выдох, восстанавливается равновесие; вечер заканчивается очень хорошо.

Очень важно поделиться этим моментом. Почему это случилось? Как мы выкарабкались из этого болота? Потому что Богу помолились. И у детей вот этот контраст (как все было плохо и вдруг чудесным образом изменилось), этот опыт останется – опыт присутствия Духа Святого. Наше умение говорить с детьми о простых жизненных вопросах, когда Бог приходит и помогает, детям в свое время поможет. Конечно, нужно иметь смирение, терпение и доверие Богу.

Самый прекрасный, самый любящий отец – когда к нему пришел его сын и сказал: «Отче! Дай следующую мне часть имения». Дал ему и отпустил его, зная, что с сыном произойдет: что тот все растеряет, в блуд впадет. Но он его отпустил и потом долго ждал, молился за него, сердцем терзался. А когда сын вспомнил об отце и вернулся, отец его принял, не попрекнул, ни разу не вспомнил: «Как же так? Ты все имение растратил!» Он дал ему лучшее и ввел в свой дом. Надо читать Евангелие, доверять Богу и так же терпеливо ждать своих детей.

Мне кажется, еще очень важно не потерять именно человеческое общение с ними, то есть не ставить на них крест. Не получается пока говорить о духовном, говорите о душевном, читайте вместе книги, обсуждайте фильмы. Даже в самом поверхностном фильме можно найти какие-то моменты, которые можно зафиксировать и обсудить.

Вот тоже к слову пришлось: один уважаемый человек прислал ссылочку на одну из передач Никиты Михалкова «Бесогон» – такие передачи на разные злободневные темы. Эта передача была посвящена такому явлению, как арестантско-уголовное единство. Сейчас эту тему подняли – что среди школьников пропагандируются тюремные идеи, понятия, происходит вербовка при помощи разных технологий. Я посмотрел, и меня, конечно, это потрясло. Сыну ссылочку отправляю, говорю: «Посмотри, потом обсудим». Как раз это было во время болезни, времени было много. Он говорит: «Я сейчас к экзаменам готовлюсь, у меня времени нет, но вот тебе другая ссылочка; посмотри, потом обсудим». А прислал интервью Никиты Михалкова у Юрия Дудя, популярного в молодежной среде блоггера, журналиста.

И вот полтора часа разговора – я мужественно это все дотерпел, конечно, мне стало немножко жалко, обидно, что у такого могучего человека, как Никита Михалков, много чего можно было спросить, а там как-то все равно вокруг да около – про президента и так далее. И так с разных сторон с нажимом: «А скажите, чем Вы недовольны? Что бы Вы сказали президенту в лицо?» И тема сексуальных меньшинств всплывает с разных сторон.

Я посмотрел, потратил свое время. Потом мы с сыном все равно хорошо поговорили о том, что для него важно. Получился неплохой диалог, я какие-то свои мысли высказал, он – свои. Важно не давить и не читать мораль, а пытаться немножко все-таки понять детей и снизойти со своих церковных высот до их простоты, не очень культурной, не очень образованной, но искренней, ищущей и желающей разобраться.

– Я тоже посмотрел это интервью и, честно говоря, с трудом его досмотрел. Как обычно, зашел посмотреть, что люди пишут по этому поводу. Конечно, там Никиту Сергеевича заклеймили очень жестоко после этого интервью.

– Да нет. Там 74 000 комментариев, и первые, верхние такие. Я тоже сначала расстроился, а потом чуть ниже посмотрел: большая часть говорят, наоборот, что стали еще больше уважать Михалкова, что он достойно отвечал. А Юрий – ну что, молодой еще, дерзкий, неопытный; его тоже можно понять.

– Вопрос телезрительницы Людмилы из Вятской епархии: «Когда мы были маленькими, от бабушек как-то вроде слышали про святки, но время было советское – слышали и слышали. А сейчас мы сами уже бабушки, у меня шестеро внуков. Как можно в современном мире провести время святок со своими внуками?»

– Вообще с внуками проводить время очень благодатно, потому что у бабушек все для этого есть, если правильно относиться к своей жизни и не гнаться за всевозможными благами цивилизации, пытаться урвать то, что еще можно. А посвятив свое время внукам, очень много можно им дать, и в этом призвание бабушки – согреть любовью, сердцем, добрыми примерами, рассказами зафиксировать важные нравственные и духовные моменты. Святки – это святые дни, это время, когда мы радуемся дню рождения нашего Господа и поздравляем своих родных и близких с этим событием. Обычно эти дни были всегда связаны с делами милосердия.

Вот сегодня 9 января, первый рабочий день, и сегодня у нас в православной службе «Милосердие» начались поздравления нескольких тысяч наших подопечных, а также друзей, благотворителей, сотрудников каких-то близких организаций. Мы подготовились, сделали какие-то подарочки, наши детишки нарисовали рождественские рисунки. Детки рисуют, бабушек поздравляют – заранее все продумано: в этот день мы идем туда-то, в другой день идем туда-то. Детки воскресной школы также принимают участие в поздравлениях, где-то что-то поют, где-то подарочки дарят.

Таким образом участвуя во взрослых делах, дети поздравляют людей с Рождеством Христовым. Кажется, это самое важное – дать детям какой-то живой опыт любви, милосердия, заботы о пожилых людях или одиноких. Можно навестить каких-то знакомых, у которых не все благополучно. У детей останется не только на словах, но и на деле, и на сердце ощущение святости этих дней.

И, конечно, мы не уходим в сторону от обязательного участия в литургии. Конечно, хорошо, если родители позволяют бабушке вместе с детишками пойти, может быть, 7 января на службу. Сейчас во многих храмах обустроены рождественские дворики, елочки, разные изображения вертепа. Важно об этом рассказать детишкам, прийти, постоять, посмотреть, чтобы свечки детки поставили, побыли в этой атмосфере, почувствовали этот запах, почувствовали атмосферу храма.

– Вопрос телезрительницы Елены из Московской области: » Вы отвечали на вопрос про то, что значит «подставить другую щеку». По жизни я всегда подставляю вторую щеку, с детства, никогда не отвечаю ни на какую злость. Но одиннадцать лет назад моя мама умерла в больнице имени Склифосовского, и умерла не по ошибке врачей, а по их нежеланию ее лечить. Мне просто выдали труп. Скажите, пожалуйста, я и здесь должна вторую щеку подставить? Я одиннадцать лет этим мучаюсь, мне 56 лет. За мою маму я вторую щеку должна подставить?»

– Помоги, Господи, дорогая Елена. Конечно, трудно говорить о тех обстоятельствах, которые не проживал. У Антония Сурожского есть такой эпизод. Приходит женщина к священнику и с сокрушением сердца рассказывает о том, как ей тяжело; она потеряла близкого человека. И священник, пытаясь утешить, говорит: «Да, я Вас понимаю». А она его обрывает: «Не смейте так говорить! Вы не можете меня понять, потому что сами не проживали этой истории».

Это, конечно, вопрос испытания веры Богу, Его Промыслу. Вопрос смерти всегда очень серьезный; наверно, самый серьезный… Смерть никогда не бывает несвоевременной. Пожалуйста, поверьте, ангел смерти всегда управляется лично Богом. И Богу видно, кому и в какой момент жизни переступить этот порог, пройти сквозь двери смерти, войти в вечность.

Нам бывает по-человечески трудно, больно. Нам кажется, что произошла несправедливость; мы, может быть, пытаемся найти виноватых. Но у Бога желание, чтобы человек вошел в вечность максимально подготовленным. Если для этого человеку необходимо покинуть этот мир в расцвете сил и лет, то Бог это воспримет.

У Светланы Копыловой есть песня-притча про двух подруг – Жизнь и Смерть, которые встретились, стали разговаривать, пытаясь примириться (разные взгляды на жизнь у них, конечно же). Они рассуждали про одного человека, про другого, про третьего, и Смерть рассказывала Жизни, что вот этого ребеночка нужно было забрать в этом возрасте, потому что если бы он вырос, стал бы убийцей; и Бог ее послал. Жизнь говорит: «А помнишь ту старуху, которая так просила тебя, чтобы ты пришла, а ты все не приходила? Она мучилась». Смерть отвечает: «Да, помню. Но у нее была дочь, которую она прокляла. И Бог ждал до последнего момента, чтобы эта дочь издалека приехала, простила мать, отпустила ее с миром. Поэтому я ждала». Там третья история тоже: «Помнишь?» – «Помню».

Поэтому тут такое трудное жизненное испытание, которое надо прожить по-христиански, без мести. Конечно, без близости Христа, без Его Духа, Его смирения, Его любви это невозможно. Помоги, Господи, Вам, Елена, чтобы сердце умирилось.

– Что касается празднования Нового года и Рождества, не кажется ли Вам, что Новый год в какой-то степени для людей, которые в храм не ходят, является неким «похитителем» Рождества?

– Мы немножко об этом порассуждали с дочкой. Разговор возник о том, что нам, церковным людям, хочется, чтобы Рождество имело значимость, статус, а у светской публики Новый год. И действительно, весь акцент делается на новогодние праздники, мы к ним готовимся, у нас весь праздник вокруг Нового года. Конечно, это смещенные акценты, потому что изначально было не так… А у народа осталось желание праздника. И осталась генетическая память о том, что столько-то веков где-то в середине зимы был какой-то праздник, который был очень радостным, сильным, ярким. Но акценты сместились… Причем это произошло сравнительно недавно, несколько десятков лет назад. И создается атмосфера ликования, праздника, а на самом деле что празднуем? Какой смысл, какое событие?

В Рождестве празднуем спасение человека, личный праздник каждого, мы друг друга поздравляем с днем рождения Господа, потому что это событие, реально изменившее ход человеческой истории. А Новый год – ну, смена календаря. Что здесь такого? Давайте будем праздновать начало весны, начало лета, начало осени – повод всегда можно найти. И вот этот шумный праздник проходит – мы дарим подарки, пишем письма Деду Морозу… Потом это все заканчивается, а на Рождество уже запала не хватает.

Для церковных людей на самом деле никакого особого торжества и не надо, потому что главное событие происходит в храме во время литургии. И человек, который верит в Христа, всю полноту праздника ощутит, прожив вот эту тихую радость ночной Божественной службы. Ему больше ничего не нужно – ни брызг шампанского, ни каких-то салютов; это все внешнее и для внешних. Беда получается в том, что для наших нецерковных близких Рождество получается украдено Новым годом – все силы финансовые и физические потрачены на Новый год. Когда наступает Рождество, мы, конечно, делаем какой-то стол, собираемся, говорим: «С Рождеством Христовым!»…

Но как передать радость духовную людям, которые никак ее не прожили? Просто на каких-то словах за общим столом? А человеческие ресурсы уже тоже потрачены. Конечно, это печально. Но у человека есть хорошее качество: он все может очеловечить. Даже какие-то бессмысленные события он может наполнить теплотой человеческого общения.

В этом году у нас так получилась, что была не моя череда служения литургии, служил другой священник. И ночная служба на Новый год своим чередом прошла, те, кому нужно, кто привык быть в храме, встретили Новый год в молитве. А у нас получилось, что дети, все как один, стали просить: «Давайте вместе соберемся!» То есть для детей это оказалось важно – собраться всей семьей. И так здорово – все приготовили подарки, причем приготовили заранее, серьезно. Хорошие подарки, хорошие слова.

Собрались, послужили молебен вместе, потом сели и подвели итоги прожитого года, потом каждый высказал какие-то слова благодарности, пожелания. Это получилось настолько по-хорошему, по-домашнему! Мы часа три просидели без всякого напряжения, безыскусно; пообщались. Детям это важно. Понятно, что для них, может быть, пока сложно воспринять Новый год во время ночной службы. Нужно пойти им навстречу и попытаться сделать что-то хорошее, доброе, семейное, человеческое – это тоже неплохо. Даст Бог, когда-то дорастем до литургии в храме. А пока так.

– Прочитаю еще один вопрос из социальной сети «ВКонтакте». Наталья пишет: «Не знаю, уместен ли мой вопрос в связи с последними изменениями в нашей стране по отношению к человеку: увеличение пенсионного возраста, повышение налогов, повышение тарифов на коммунальные услуги. Пропало желание молиться за нашу власть. Рассудите, как справиться с этим искушением».

– Молиться за власть – заповедь апостольская. Апостол Павел пишет в Первом послании к Тимофею, которое, кстати, мы читаем на Новый год в молебном чине: «Итак, прежде всего прошу совершать молитвы, прошения, моления, благодарения за всех человеков, за царей и за всех начальствующих, дабы проводить нам жизнь тихую и безмятежную во всяком благочестии и чистоте». Мы же и просим, чтобы Господь нашу власть умудрил, сделал ее человеческой, доброй, любящей свой народ. В этом и есть смысл молитвы.

Нам сложно понять вот эту ответственность, мы со своей-то семьей не справляемся. Посмотрите каждый на свою семью, задайте себе вопрос: у нас все совершенно, все правильно, все как надо, все по заповедям Божьим? Дети заботятся о своих родителях, денежки им с каждой зарплаты отдают? Родители детей правильно воспитали, к Богу их привели, позаботились о них, передали им веру отцов? Думаю, если честно посмотреть на свою семью, то мы придем к выводу, что мы неудовлетворительные отцы и матери, что мы очень плохо свои обязанности выполняем.

А здесь ответственность за целый народ, за 140 миллионов человек. Это просто колоссальная тяжесть. Причем мы же вообще не представляем себе всех нюансов, подводных течений. И почему-то у нас крайний все время президент. У многих представление, что Владимир Владимирович сказал – и все вот так быстренько устроилось. А там столько разных обстоятельств – в правительстве, в финансовых потоках, внешняя политика, внутренняя политика…

Обязательно надо молиться за всечестного раба Божьего Владимира, просить, чтобы Господь даровал ему сил, крепости, мудрости, чтобы Он честности, порядочности даровал нашим чиновникам. Понятно, что всегда будут и грешники, и воры, и проходимцы, и коррупционеры, но надо просить Бога, чтобы их было меньше.

– Спасибо Вам, отец Евгений, за то, что сегодня пришли на нашу программу. Благодарю всех, кто смотрел эту программу. До встречи в эфире телеканала «Союз».

Ведущий Дмитрий Бродовиков

Записал Игорь Лунёв

Передается ли вера по наследству?

— Отец Павел, в том, что современные дети в подростковом возрасте могут уходить из Церкви, можно усмотреть специфику времени?

— Я думаю, однозначно можно. Могу предположить, что такой интенсивности церковной жизни, которая наблюдается последние 20-30 лет в России в отношении детей, никогда раньше в нашем государстве и в нашей Церкви не было. Нигде в письменных источниках мы не встречаем свидетельств о том, чтобы детей массово приводили в храм каждое воскресенье, чтобы они каждое воскресенье приступали к Святым Тайнам, участвовали в различных формах внебогослужебной деятельности на приходе, таких, как воскресные школы, кружки, занятия и так далее.

— Казалось бы, в результате всего этого ребенок как раз должен бы прочно укорениться в Церкви!

— Вот именно! А на практике мы видим, что одно с другим может быть особо и не связано. Почему-то количество детей пубертатного возраста в храме в разы меньше, чем других возрастных категорий.

Я думаю, одна из причин вот в чем. Мы, родители, часто хотим, чтобы дети механическим образом усвоили тот личный религиозный опыт, который мы сами получили в результате определенных жизненных исканий, ошибок, падений, обретений по пути в Церковь и который для нас бесконечно дорог. А наши дети оказываются в церковной ограде с младенчества, у них нет мучительного поиска смысла жизни, потому что им этот смысл «по умолчанию» уже передан! Мы наблюдаем своих детей, бьющих поклоны в церкви, исповедующихся, причащающихся, молящихся, и в этом видим некую тождественность тому, что с нами самими происходит. А ведь они просто подражают нам в том, что в них, возможно, еще не родилось, не созрело.

Поэтому ребенок должен отойти, немножко дистанцироваться от того, что принял «по умолчанию». Но для чего? Для того, чтобы вернуться к той христианской закваске, которая в него была заложена, но уже совершенно на новом уровне понимания и переживания. Как подросток не может обрести автономию, независимость и самостоятельность, если не разорвет «пуповину», связывающую его с родителями, от которых он абсолютно зависим, так и тут — ребенку надо от чего-то оттолкнуться. Поэтому мне кажется, что отдаление определенной от Церкви части девушек и юношей, начиная с 12-15 лет, вполне объяснимо. И, я бы не побоялся сказать, иногда даже желательно — особенно когда юный человек «застрял» на своем духовном пути, в его религиозной жизни всё совершается «по обычаю», а вовсе не по велению сердца. И если это с кем-то происходит, то не стоит ударяться в панику.

— Вы имеете в виду уход как переосмысление веры?

— Я говорю об отдалении от Церкви не как о решительном отказе от жизни по христианским заповедям, впадении в различного рода смертные грехи и деструктивный образ жизни. Нет, ни в коем случае! Я говорю о том, что ребенок должен определить сам меру и форму своей связи с Церковью. И главное, чтобы эта связь у него сохранялась.

Кроме того, в подростковом возрасте ребенка очень сильно привлекает то, что для него неизвестно, неизведанно, а если он вырос в церковной среде, для него таким особым интересом и привлекательностью будет обладать мир. Тех, кто с детства имеет иммунитет к жизни в миру, к его радостям и прелестям, — единицы. В большинстве же случаев ребенок таким иммунитетом не обладает. Поэтому, на мой взгляд, нет ничего страшного в том, что значимость Церкви для него в этот период будет ниже, нежели значимость молодежной среды, музыки, новых друзей, каких-то развлечений, приятного времяпрепровождения, хобби и так далее. Главное, чтобы эта значимость вообще сохранялась.

Сантехник от Бога

— Многие родители стремятся оградить ребенка от соблазнов, с детства делают все, чтоб мирское было ему неинтересно, вызывало отвращение…

— Тот опыт, который у меня накопился в отношении детей священников, моих друзей, позволяет сказать следующее: сознательная попытка оградить ребенка от светской жизни, от светских ценностей, создание для него такой полноценной оранжереи, в которой он бы вызревал, становился бы сильным, крепким, устойчивым к бушующим волнам этого греховного, страстного мира, не только не срабатывает, а нередко приводит к противоположным результатам. Чаще всего, чем жестче отсекались какие-то «мирские» вещи, тем большую устремленность к этим вещам, жажду — я бы даже сказал, какую-то патологическую жажду — человек потом начинал испытывать. И не мог ее удовлетворить, хотя, казалось бы, уже давно можно было бы остановиться — его прямо прорывало и несло!

И наоборот. В тех семьях священников, где родители прежде всего с большой ответственностью занимались всесторонним развитием своих детей — старались дать им хорошее образование, развить и музыкальные способности, и художественные, и спортивные, и интеллектуальные; где дети не ощущали себя ущербными по сравнению со своими одноклассниками, а в чем-то даже чувствовали себя более продвинутыми — потому что всё делалось с предельной ответственностью перед Богом! — подростки в этих семьях впоследствии не отдалялись от Церкви, а открывали ее для себя заново и потом становились священниками и даже монахами и монахинями. Период юношеского бунта проходил с минимальными потерями.

— Почему так? Высокий культурный уровень действует как прививка?

— Да, это своего рода прививка. К примеру, очень трудно удовлетворить хорошо развитый слух ребенка, окончившего музыкальную школу, дешевой попсой — для него это будет органически неприемлемо, потому что просто пóшло и низкопробно. Он пропитан другими ценностями, у него развит вкус. И такой подход, я думаю, можно перенести на всю область культуры: что ребенок читает, что он слушает, какие фильмы, спектакли, мюзиклы смотрит. Главное, чтó должны развить родители у ребенка, — вкус к настоящему, к красивому и какой-то внутренний иммунитет к пошлому, недостойному, каким бы раскрученным и привлекательным оно ни казалось. Конечно, здесь важно создать правильный культурный контекст жизни, наполненный подлинными ценностями и правильными смыслами: столь популярное сегодня «всеядие» категорически недопустимо. Тогда эти правильные культурные ценности станут для него определенными ориентирами, такими реперными точками, какими они являются и для верующего, и для светского человека.

— Другими словами, правильные ценности закладываются отнюдь не только сугубо православной литературой, православными спектаклями, православными фильмами?

— Совершенно верно. Я бы даже сказал, задача — привить детям настоящие ценности не с церковной обложкой, а, прежде всего, именно за пределами Церкви, для того, чтобы они могли, находясь в миру, чувствовать себя уверенно и всегда знали, на что могут опереться.

Родители должны создавать ребенку условия, наиболее созвучные его духовному устроению, психологическим особенностям и помогать ему развивать эти способности настолько, насколько это возможно. А мудрость заключается в том, что вектор такого развития должен быть, в конце концов, обращен к Богу. Нужно дать ребенку понять, что, по сути дела, любая его деятельность должна быть молитвой к Богу, и любое занятие внутри или вне церковной ограды — определенная форма его духовного служения, его делание и его мера ответственности перед Богом.

— Не могли бы вы привести пример?

— В моем доме работал в свое время один сантехник. Человек, в общем-то не сильно церковный. Но он заставил меня серьезно задуматься, и вот почему. Во-первых, он необычайно ответственно относился к любой мелочи! Там, где другой сделал бы работу за один день и получил бы свою зарплату, этот человек тщательно продумывал, какие последствия будут через такой-то срок эксплуатации, какой лучше соединительный узел поставить и так далее. И во-вторых, он брал за свою работу приблизительно в полтора раза меньше, чем любые непрофессиональные сантехники в нашем городе. При этом он постоянно ездил на разные выставки, был в курсе всех современных технических новинок, проходил какие-то курсы повышения квалификации. То есть человек жил целиком своим делом! И, знаете, столкнувшись с такой глубокой профессиональной порядочностью, я понял, что он, по сути, глубоко религиозный человек. Потому что мотивация его действий — не житейская, а идеальная. С точки зрения мирской выгоды ему надо было бы сделать все то же самое попроще, побыстрее, взять денег побольше и поскорее перекинуться на другой объект. А для него его работа — форма служения ближнему.

И я думаю, дети, которые так относятся к своей работе — пусть они выбрали самую простую профессию, — это счастье и благословение для своих родителей.

Нет кризиса — нет развития

— Вы затронули очень интересную тему: как человек приходит к Богу. Получается, для родителей вера — это выбор, а для детей — передаваемая традиция? Ни поиска, ни выбора, ни страданий? Но обязательно ли для обретения веры проходить через сложные поиски и испытания?

— Знаете, я думаю, духовные кризисы абсолютно неизбежны в жизни любого верующего. Потому что там, где нет кризиса, нет и преодоления. Где нет преодоления, нет и укрепления, развития. Я в своей жизни не встречал такого глубоко верующего человека, который мог бы искренне сказать, что никогда ни в чем не сомневался, никогда не проходил через кризис веры. Даже если он рос в совершенно здоровой, благочестивой, полноценной христианской семье.

Другое дело, что эти кризисы совершенно по-разному происходят внутри Церкви и вне Церкви. Кризисы внутрицерковной жизни — гораздо более тяжелые и острые, нежели когда человек находится в пространстве очевидного греха, неправедности и ненормальности и из него присматривается к Церкви. Проще выйти из греховного мира в Церковь, чем, уже будучи христианином, переживать кризис веры. И тут либо вера минимизируется, сводится к неким внешним проявлениям, которые обеспечивают нормальное существование человека в этой системе координат. Либо она существенным образом углубляется и приобретает другое качество, зачастую приводя к конфликту с реальной церковной жизнью, в которой человек живет.

— Если вера — результат собственного выбора, кризиса, переосмысления жизненных ценностей, то какую роль играет передача родителями детям своего личного религиозного опыта?

— Дело в том, что, как говорил один священник, все дети по природе язычники. В самом прямом смысле! Что такое язычество? Это та религия, которая наиболее понятна, удобна и исполнима с точки зрения человека в его нынешнем падшем, греховном состоянии, в котором мы все находимся. И в целом она ближе к ветхозаветной парадигме закона и воздаяния.

Например, детям говорят: «Надо молиться, потому что, если не будешь молиться, тебя Бог накажет»; «Не греши, потому что тебя Бог накажет, делай добрые дела, постись, трудись, и посмотришь — Господь тебя утешит, порадует». Вот такое «юридическое» выстраивание определенных договорных отношений между человеком и Богом — совершенно нормально для ребенка, понятно и исполнимо: надо причаститься, чтобы было хорошо; причащаться — это правильно. И ребенок спокойно, с радостью идет, выполняет все, что нужно, и действительно испытывает радость. Благодать на детское сердце действует совершенно по-другому, чем на взрослых, обремененных страстями и грехами…

Этот детский религиозный опыт, конечно, ни с чем не сравним. Его ни в коем случае нельзя подменять трансляцией взрослого религиозного опыта на детей. Взрослое восприятие кардинально отличается от детского: последнее — прежде всего позитивное. Для него радость быть с Богом — это нормально и естественно. А для взрослого это уже почти высший пилотаж, потому что нам есть в чем каяться, нам есть о чем жалеть, нам есть за что просить у Бога прощения. И самое ужасное, когда я вижу, как родители начинают эту модель своего религиозного переживания транслировать на детей. Заставлять их каяться в тех грехах, о которых они не имеют никакого понятия, из небольшого проступка ребенка устраивать драму мирового масштаба — это глубоко неправильно. Ну соврал ребенок, а кто не врал? Ты сам что-ли никогда не врал в своей жизни? И ребенок, которого таким образом воспитывают, моментально научится играть в «ролевые игры»: разыгрывать из себя кающегося грешника, исповедника, пропитанного мировой скорбью — а как только он выходит за порог храма, такая «броня праведности для родителей» быстро сбрасывается и он становится обычным, нормальным ребенком. И это — не худший вариант; гораздо опаснее, когда ребенок пропитывается насквозь подобными неадекватными его возрасту и сознанию искусственными переживаниями и поэтому начинает ощущать себя «исключительным», «не от мира сего», высокомерно дистанцироваться от сверстников — на радость свежевоцерковившимся родителям и на беду своему душевному здоровью.

— Допустим, закон можно передать как семейную традицию. А личное отношение ко Христу — можно?

— Открытие ребенком христианства как религии Христа — совершенно другое дело. Но для того чтобы он понял Христа как Спасителя и Искупителя, он должен понять, а от чего его, собственно говоря, надо спасать и что именно искупать. А ребенок до определенного возраста осознать этого просто не способен! Поэтому я не вижу большой опасности в том, что дети достаточно продолжительное время живут в пространстве во многом формального соблюдения внешних христианских предписаний, в такой ветхозаветной парадигме, где есть четкий закон, наказание и награда — но с четкой перспективной развития в направлении христианских ценностей.

— Разве в подростковом возрасте, когда человек исследует границы своей свободы, Бог страшный и наказующий и весь закон не будут вызывать протеста?

— Я скорее с Вами соглашусь. Но, если мы говорим о маленьких детях, иной подход будет означать размывание критериев. Грамотные, хорошие, опытные психологи рекомендуют выстраивать свои отношения с детьми так, чтобы те четко понимали, где пространство их свободы, где они условно ограничены и где они абсолютно ограничены, где находится «запретная зона». А если у ребенка этого нет, то он будет думать, в конце концов, что ему все позволено, если только родители не видят.

Понимание того, что правильное поведение — не попытка избежать наказания и заработать дивиденды в Царствии Небесном, а просто единственно нормальная модель поведения, единственно возможное проявление благодарности Христу за то, что Он для нас сделал, — должно в какой-то момент созреть в ребенке. И я думаю, как раз-таки юношеские кризисы — это и есть моменты вызревания этого понимания, как бы прорастание через эту ветхозаветную парадигму религиозной детскости — во что-то взрослое.

Где-то я читал о таком случае: в Великую Пятницу две девочки из воскресной школы, которые ходили в храм и были вполне интегрированы в церковную жизнь, вдруг встали перед Крестом, посмотрели на распятого на нем Христа, и одна другой с искреннем ужасом в глазах сказала: «Подожди, Его что, ради нас убили?» До этих детей вдруг дошло, что Евангелие — не какой-то миф, не какая-то поучительная история, давно случившаяся и никакого отношения конкретно к тебе не имеющая, а что это связано с тобой лично. Все, что они до того слышали о Христе, может быть, работало как некий фундамент, но до души не доходило.

У детей на самом деле своя логика. И у каждого ребенка (да и взрослого человека тоже — речь уже не о возрасте) очень по-разному происходит личная встреча со Христом. И момент, когда вспаханная всеми родительскими усилиями почва даст росток личного отношения ребенка и Бога, и в какой форме это будет — в форме благодарности, в форме преодоления какого-то острого кризиса, острой боли, скорби — от нас совершенно не зависит! Это дело Бога и ребенка.

— Что в таком случае от нас требуется?

— От нас требуется — не мешать, подготавливать условия, ребенка воспитывать, с одной стороны, в благочестии, но, с другой стороны, в здоровой, открытой атмосфере. А все остальное уже сам Господь управит. Мы здесь не должны выступать ни в качестве посредников, ни в качестве трансляторов — это Его дело.

Строгость — пропорционально возрасту

— Отец Павел, а как Ваши собственные дети относятся к храму?

— Моя старшая дочь живет в другом городе, отдельно от нас, и как раз находится в таком сложном подростковом периоде, но связи с Церковью не теряет — ходит на службы, участвует в таинствах. Не с такой, конечно, частотой и интенсивностью, как мне бы этого хотелось, но ходит. Соблюдает пост, опять-таки, в той мере, в какой это для нее сейчас приемлемо. Я не могу сказать, что абсолютно за нее спокоен, но понимаю, что у нее сейчас активный поиск самой себя. И тех форм поиска, которые бы вызывали у меня решительное неприятие или протест, я не вижу.

Остальные дети — все очень по-разному. Один из моих сыновей может с радостью всю службу отстоять в храме, причем не шелохнувшись, и с радостью, особо не отвлекаясь и выполняя все, что надо — пономарит, например. А другой сын постоит немного, а потом будет маяться, не знать, куда приткнуться, чем заняться, будет ходить из одного угла в другой, с кем-то разговаривать и так далее. Разные личности, разные характеры! Но в целом храм для них — место, куда они бегут с радостью. И пропуск богослужения — это нечто болезненное. Даже когда ребенок болеет, он может и заплакать, расстроиться, если ты его не возьмешь в храм. Думаю, помимо прочего это связано с тем, что у нас очень насыщенная детская программа на приходе: и мультипликационная студия, и уроки каллиграфии, и воскресная школа, и уроки музыки, где они разучивают песнопения, чтобы петь на детской Литургии (служба, на которой алтарничают, читают и поют на клиросе дети. — Ред.), и уроки так называемого практического естествознания, когда они изучают свойства разных материалов или делают открытки с механической или электрической «начинкой».

— Но говорят, что если детей с храмом связывает только тусовка, набор хобби, то подрастая, они все это оставят…

— Возможно, в этом есть определенная правда. Но в любом случае я думаю, гораз­до важнее то, как детьми воспринимается пространство храма. Если это пространство внимания и любви к тебе, а не территория закона и наказания, не столь важно, что именно там происходит. Дети чувствуют, что для них организуют какие-то мероприятия не для того, чтобы отправить в Патриархию отчет, а просто потому, что их любят.

— А насколько детям нужна именно церковная дисциплина? Обязательность молитв, обязательность похода в храм, поста?

— Дисциплинировать детей однозначно нужно. Дети должны жить в каком-то вполне очерченном, обозначенном пространстве, потому что ребенку это помогает структурировать жизнь. Другой вопрос — мера строгости этой дисциплины. Я думаю, она должна быть обратно пропорциональна возрасту ребенка. Чем ребенок младше, тем большая степень дисциплины должна быть. Речь не о том, чтобы принуждать ребенка, а просто в семье должно быть такое настроение: когда, скажем, все идут в храм, других вариантов у нас нет. Мы даже не задаем вопрос: ну что, идем в храм или не идем? Когда ребенок задаст вопрос: а почему по воскресеньям мы ходим в храм? — мы можем объяснить ему, почему.

— А если ребенок скажет: «Можно я в это воскресенье не пойду в храм?»

— Можно, например, сказать так: «Подожди, а куда ты собираешься? Ты будешь спать? Пожалуйста, поспи, а мы пойдем в храм и вернемся радостные и довольные». Я считаю, идеальная ситуация та, которую в свое время описал протоиерей Владимир Воробьев: когда в советское время в религиозных семьях поход в храм еще надо было заслужить! И вот у нас на приходе, я вижу, каким-то чудом выстроилась такая модель участия детей в богослужении и насыщенности приходской жизни, внебогослужебных мероприятий, что дети бегут в церковь. Для них это праздник, а не проблема, головная боль или «потерянное личное время». Не знаю, что будет дальше, когда детки подрастут. Посмотрим!

— Есть такая точка зрения: когда ребенок подрастает и начинает отделять себя от родителей, рядом должен быть значимый взрослый — крестный — который будет для него авторитетом. Что бы Вы на это сказали?

— Вы знаете, мое частное мнение таково: я пока мало верю в институт крестных. Потому что стать для ребенка авторитетом — это большая проблема. А уж стать авторитетом, так скажем, по принуждению, — проблема втройне. Далеко не всякий родитель для своего ребенка авторитет, а чужой человек, внешний человек, который не живет в семье, не общается постоянно с детьми — как он может заработать их доверие? В теории я могу такое допустить, но думаю, это, скорее, исключение, чем общая практика. Реальное воспитание может быть только тогда, когда ты вовлечен в семейную жизнь своего крестника: можешь хотя бы раз в неделю приходить в семью и общаться с ним, брать его погулять куда-нибудь (необязательно в храм). А роль человека, который раз в полгода появился в доме, сомнительна.

Другое дело, что в изменившихся обстоятельствах все может развернуться на 180 градусов. В подростковом возрасте, вполне возможно, ребенок потянется к крестному, захочет подружиться с ним, заручиться его поддержкой. Я бы не стал исключать совершенно возможность участия крестных в жизни своих подопечных в такие кризисные периоды. Но дай Бог чтобы хотя бы в каждой десятой семье оказался такой крестный, который сможет подхватить падающее знамя родительского авторитета и его нести. Я, к сожалению, таким не являюсь.

Кислород вечности

— А был ли у Вас кризис веры в подростковом возрасте?

— Меня как раз крестили в этом возрасте, в 17 лет — надо сказать, крестили без катехизации, без всякого объяснения, а просто в силу того, что я был очень болезненным ребенком. Но при этом у меня было какое-то внутреннее согласие на крещение. И через некоторое время я решил прийти в храм: раз я крещеный, православный, то надо узнать, а что же дальше-то делать? Так началась моя церковная жизнь.

Но у меня в этом возрасте уже был опыт жизни вне Церкви: я понимал, чтó останется, если убрать Церковь из жизни. А у детей, воспитанных в вере, такого понимания нет. И им зачастую надо увидеть эту разницу!

Самое страшное впечатление, которое может остаться в душе ребенка от посещения храма, — это жесткое, агрессивное, недоброжелательное отношение со стороны сотрудников храма, со стороны духовника и так далее. И когда ребенок в подростковом возрасте уходит в мир и там находит настоящее мужество, вовлеченность в какое-либо дело «с горящими глазами», подлинную жертвенность, любовь, реальную взаимопомощь, которых он не знал в церковной среде (причем эти качества могут быть даже искусственно выделены, это может быть воспринято сквозь «розовые очки» юношеского романтизма) — вот это самое страшное, что может быть! Потому что тогда у него внутри рождается четкое отвращение к Церкви, представление о том, что там все лживое. Как пел некогда Владимир Высоцкий: «Нет! И в Церкви все не так, все не так, как надо!» И вряд ли такой человек вернется…

А если ребенок «вырвался на свободу», видит, что в миру все круто, но холодно и пусто, и при этом сравнивает со своим предыдущим опытом и понимает, что в Церкви-то теплее, в Церкви почеловечнее, и люди так не говорят, такие подлости не делают друг другу, и ярости, ненависти, злобы такой не встретишь, то после знакомства с миром у него голова постепенно разворачивается обратно в сторону Церкви, и он думает: «Да, а лучше все-таки быть рядом с Церковью!»

Церковь, как в свое время говорил митрополит Филарет (Вахромеев), должна быть наполнена «кислородом вечности», но она должна быть и пространством огромной душевной доброты и тепла. Если в Церкви нет тепла, то я не знаю, что это. Что угодно, но это не Церковь как Живое Тело Христово.

— Получается, так или иначе, а призыв к родителям, к церковным служащим, прихожанам все тот же: следить, прежде всего, за собой?

— Да, но кто про себя может сказать: «Я хороший родитель, я всегда соответствую тому, что говорю»? Надо иметь мужество объяснять своим детям, что мы тоже несовершенны, мы тоже в состоянии борьбы, мы тоже в пути. Единственное родительское качество, в котором дети никогда не должны сомневаться, это родительская любовь. В том, что мама и папа принимают их, в том числе, вне зависимости от того, как они относятся к Церкви. Детские психологи всегда говорят: прежде всего ребенок должен понимать, что родители его принимают таким, какой он есть — и это самое главное! Они могут с чем-то в его жизни не соглашаться, спорить. Но ребенок должен не сомневаться в том, что мама с папой его любят вне зависимости от того, насколько его поведение хорошее или плохое. Любовь не выставляет какие-то свои требования и условия. И в этом-то и проявляется ее сила.

Источник: Фома.ру

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *