Бродский о себе

Что нужно для чуда?

УРОК МХК

Александр ДЕМАХИН,
учитель МХК Сергиевопосадской гимназии

По мне, самые лучшие уроки — это те, когда вдруг для тебя самого происходит открытие и ты понимаешь, что вне урока, вне духовного общения с учениками оно не могло бы состояться. За этими открытиями, по-моему, и стоит на уроки ходить — не для того же, чтобы услышать от ребят то, что и так знаешь сам. Другое дело — как взрыхлить для чуда почву?

Еще одна изначальная посылка. Хороший урок мировой художественной культуры сродни не искусствоведческой беседе, но скорее проповеди (предвижу неоднозначное восприятие этого слова, но употребляю его). Это — через искусство — разговор о человеке и его жизни. Мы будто бы разматываем клубок в обратную сторону: от культуры — к человеку. И делаем открытие.

Об одном таком открытии и хочется рассказать — прежде всего для того, чтобы осмыслить его самому, так как с трудом верится в возможность его повторить.

Статья опубликована при поддержке Группы компаний Арис, в сферу деятельности которой входит в числе прочего и производство, продажа и установка стальных дверей и других металлоконструкций. Компания оказывается услуги не только в Москве — Вы можете заказать стальные двери в Пушкино, Ивантеевке, Королеве, Мытищах, Щелково, Фрязино, Красноармейске и ряде других городов Московской области, с полным списком которых пожно ознакомиться на сайте arisdoors.com. Наряду с продукцией собственного производства, компания реализует и устанавливает двери производства ведущих российских и зарубежных компаний. Широкие ассортимент и ценовой диапазон предлагаемых стальных дверей делает сотрудничество с Арисом весьма выгодным и привлекательным. Полный каталог продукции представлен на сайте arisdoors.com, кроме того, двери можно посмотреть и потрогать руками в собственных выставочных залах компании.

Материалы урока по теме “Музыка эпохи Возрождения”

• “Ave Maria” композитора Джулио Каччини.

• Рождественские стихотворения Иосифа Бродского.

• Возрожденческая живопись на религиозные сюжеты.

Домашнее задание к уроку

1. Прослушать композицию Джулио Каччини “Ave Maria”.

2. Найти информацию об истории создания этой музыки.

3. Прочитать цикл рождественских стихотворений Иосифа Бродского.

4. Выбрать стихотворение, созвучное с музыкой, и выучить его фрагмент наизусть.

Слышу, как учащенно забились уже сердца преподавателей мировой художественной культуры и музыки, заметивших в материалах и заданиях вопиющую ошибку. Однако именно эта заведомая ошибка и обеспечивает главный смысл того, что произойдет на уроке. Но обо всем по порядку.

Урок проходит уже после того, как изучены основные эстетические категории эпохи Возрождения, архитектура и живопись итальянского Возрождения, даны общие сведения о развитии музыкальной культуры в данную эпоху. Задача урока, лежащая на поверхности, — дать представление о конкретном музыкальном произведении, попутно развивая навыки синтеза различных видов искусства (в данном случае музыки, поэзии и живописи). Цель — внешняя — актуализировать у учащихся понимание эстетических категорий Возрождения. К внутренней цели вернемся позже.

Звучит “Ave Maria”. Пауза повисает в самом начале урока, сразу после просьбы рассказать об истории создания композиции: кто-то об этой части задания забыл, а кто-то стесняется указать учителю на ошибку. А ошибка, согласно интернет-энциклопедии “Википедия”, вот в чем:

“Ave Maria”, популярная и часто исполняемая ария, сочинена Владимиром Вавиловым около 1970 года. Это музыкальная мистификация, ошибочно приписываемая композитору Джулио Каччини. Вавилов включил эту музыку в пластинку, выпущенную “Мелодией” в 1972 году, с указанием: “Музыка неизвестного автора”. Считается, что работа была приписана Каччини после смерти Вавилова органистом Марком Шахиным, одним из ее исполнителей, открывшим новое произведение другим музыкантам. Затем, в 1987 году, оно было исполнено органистом Олегом Янченко и певицей Ириной Архиповой, после чего стало известно по всему миру.

Вот такая ошибочка. К слову, тот же Вавилов на той же пластинке представил и мистифицированную канцону Франческо да Милано, известную всем как музыка культовой песни “Под небом голубым” в исполнении Бориса Гребенщикова.

Собственно, на этом месте урок можно закончить — какой тут разговор о музыке Возрождения, если очевидно, что музыкой Возрождения тут и не пахнет. Можно закончить — а можно и начать. Начать с разговора о том, что считать ошибкой, и меняет ли что-то время написания музыки. Ведь выходит, что вся разница в информации: я говорил вам, что это музыка Каччини, и вы принимали это на веру; не будь в Интернете другой информации, вы бы продолжали верить в это; а музыка остается той же самой и в том и в другом случае. И вот эта “ошибка” дает нам возможность поговорить о неоднозначности информации и ее восприятия человеком.

А теперь представим себе, что после атомной катастрофы ходят по земле люди в скафандрах, и единственная информация, оставшаяся у них о том, как проходит свидание между мужчиной и женщиной, — это пародийная сцена из какой-нибудь современной комедии. И они верят, что так и было. Они ошибаются? С нашей точки зрения — да. Но для них эта ошибка ляжет в основу представлений о мире и уже не будет ошибкой. Не так же ли и мы во многом достраиваем свои представления о беломраморной Античности, темном Средневековье и блистательном Возрождении?

И, воспользовавшись все той же ошибкой, мы можем поговорить о мифологичности нашего мышления и представлений о мире.

Почему же Вавилов мистифицировал? Зачем ему нужен был этот обман? И та же ошибка позволяет перейти к разговору о советском времени, которое для современного подростка не менее неизведанно и мифологично, чем эпоха Возрождения: о том, почему религиозная музыка могла дойти до слушателя 1970-х только с помощью такой мистификации. И тогда, выходит, вавиловская “ошибка” — это поступок, и поступок по-своему трагический, когда настоящее подменяется прошлым ради права на существование.

А отсюда куда как естественно вытекает разговор об Иосифе Бродском, поэте, чьи стихи тоже имели особые отношения со временем, в которое появлялись. Однако ошибочным будет думать, что здесь мы преследуем цели социально обличительные. Нет-нет, что вы. А для этого давайте сейчас попросим кого-нибудь из учеников прочитать фрагмент одного из стихотворений Бродского, написанных им к Рождеству, благой вести о котором и посвящена “Ave Maria” (и не дай нам бог заранее знать, какое именно стихотворение прозвучит, — тогда открытие, ясное дело, не состоится). Разумеется, не важно, читает ученик его наизусть или по книжке, не так уж и важно, звучит при этом его чтении музыка или нет.

И вот один читает:

Не важно, что было вокруг, и не важно,
о чем там пурга завывала протяжно,
что тесно им было в пастушьей квартире,
что места другого им не было в мире.

Во-первых, они были вместе. Второе,
и главное, было, что их было трое,
и всё, что творилось, варилось, дарилось
отныне, как минимум, на три делилось.

Морозное небо над ихним привалом
с привычкой большого склоняться над малым
сверкало звездою — и некуда деться
ей было отныне от взгляда младенца.

Костер полыхал, но полено кончалось;
все спали. Звезда от других отличалась
сильней, чем свеченьем,
………………..казавшимся лишним,
способностью дальнего
………………..смешивать с ближним.

А другой читает вот что:

Что нужно для чуда? Кожух овчара,
щепотка сегодня, крупица вчера,
и к пригоршне завтра добавь на глазок
огрызок пространства и неба кусок.

И чудо свершится. Зане чудеса,
к земле тяготея, хранят адреса,
настолько добраться стремясь до конца,
что даже в пустыне находят жильца.

А если ты дом покидаешь — включи
звезду на прощанье в четыре свечи,
чтоб мир без вещей освещала она,
вослед тебе глядя, во все времена.

И мы подмечаем (и подмечаем здесь и сейчас, все видим это впервые), как в повествование о евангельском сюжете Рождества Бродский вплетает “пастушью квартиру” и “включенную звезду” — детали не двухтысячелетнего, а явно современного, ближнего к нам происхождения. А когда вслушиваемся в завершающие строки каждого из стихотворений, то догадываемся: свечение звезды “во все времена” и способность “дальнего смешивать с ближним” — вот что совершается Бродским в этих стихах.

Человек, пишущий сегодня о Рождестве, не замыкается в прошлом, но, напротив, размыкает границы времен, делая эту, дальнюю, историю ближней — ведь для чуда достаточно включить звезду, смешав “щепотку сегодня” с “крупицей вчера”. И “трое в квартире” — это не какая-то далекая семья, это каждая семья, каждого из тех, кто есть сейчас в этом классе, и это для них важно, что они вместе. Выходит, сверхзадача Бродского как художника — используя мелочи, проговорки, как будто бы ошибки (какая у пастухов квартира?), соединить времена, дать этой вечной истории возможность случиться сегодня.

Ничего себе урок о Возрождении, в котором до этого момента искусство Возрождения вовсе не фигурирует! Вот теперь, здесь, и вспомним о живописи Возрождения: художники осмелились писать религиозные сюжеты не в пространстве обратной перспективы и иконописных канонов, а как если бы всё происходило здесь и сейчас — и создавали мистификацию трехмерного изображения, и “ошибочно” добавляли элементы архитектуры, моды, пейзажа, современных им (живописный материал здесь безграничен — к примеру, “Благовещение” Боттичелли и “Бичевание Христа” делла Франчески). Художники Возрождения, как Бродский, так и Вавилов, дабы воздействовать на современного им человека, ошибались, мистифицировали и разрушали границу времен, делая пространство единым.

Антон Павлович Чехов. “Студент”

Студент опять подумал, что… то, что происходило девятнадцать веков назад, имеет отношение к настоящему — к нему самому, ко всем людям…

…Прошлое, думал он, связано с настоящим непрерывною цепью событий, вытекавших одно из другого. И ему казалось, что он только что видел оба конца этой цепи: дотронулся до одного конца, как дрогнул другой.

А когда он переправлялся на пароме через реку и потом, поднимаясь на гору, глядел на свою родную деревню и на запад, где узкою полосой светилась холодная багровая заря, то думал о том, что правда и красота, направлявшие человеческую жизнь там, в саду и во дворе первосвященника, продолжались непрерывно до сего дня и, по-видимому, всегда составляли главное в человеческой жизни и вообще на земле; и чувство молодости, здоровья, силы — ему было только 22 года, — и невыразимо сладкое ожидание счастья, неведомого, таинственного счастья овладевали им мало-помалу, и жизнь казалась ему восхитительной, чудесной и полной высокого смысла.

Вот и выходит, что та самая задача, которую так остро почувствовали художники-возрожденцы, — сделать так, чтобы, дотрагиваясь до одного конца, ты чувствовал, как дрожит другой, сделать вечное звучащим по-живому. А отсюда — и разговор в целом о культуре, вынесенной в название нашего замечательного предмета. О культуре как шаре (идеальная возрожденческая форма), который одно поколение бережно передает другому. И твоя миссия в этой жизни — не уронить его, не растерять ничего из того, что его составляет, и передать его дальше, по возможности вложив и свою щепотку. Потому что, опять же из Бродского:

…Никто не знал кругом,
что жизни счет начнется с этой ночи.

Тогда, в Вифлееме, никто не знал о чуде, не знаем точно и мы сейчас — может быть, чудо случается в эту самую секунду.

Пора признаться, что я намеренно умолчал до поры до времени еще об одном данном к уроку задании. Нужно не просто выучить фрагмент из Бродского, но и найти в гимназии то место, в котором ты мог бы прочитать это сам себе, где могли бы тебе прийти эти строки — и прочитать их там вот так, не декламируя, самому себе. И отсюда — девчонка в черном, читающая о Рождестве, сидя на верхней ступеньке огромной белой лестницы, и над этой ступенькой, и над девчонкой — еще вверх уходит огромное белое пространство до потолка. А мы стоим внизу, у основания лестницы, и для нас эта девчонка, произносящая слова Бродского, — что черная точка между белым и белым. И тут можно вскользь поговорить о любви возрожденцев к композиции картины и о том, как композиция помогала выразить смысл: ведь что-то похожее совершила и наша девчонка, выбрав это место для чтения, а значит, возрожденческий художник, высчитывающий свое “золотое сечение”, — это тоже не кто-то далекий, скучный и непонятный.

Важно в этих “играх с пространством” для меня еще вот что: разомкнуть границы класса, сделать произведение искусства длящимся в жизни, чтобы культура и искусство не ассоциировались с кабинетом номер такой-то, в то время как физика и математика — с кабинетами под другими номерами. Да, Бродский, или “Ave Maria”, или “Благовещение” могут происходить на окне столовой, в раздевалке, на лестнице — в этот момент времени, в этой жизни, у этих детей, таких, какие они есть, если урок мировой художественной культуры помог им смешать дальнее с ближним.

Вот такой вышел урок о музыке Возрождения… Стоит заметить, что перед уроком учитель знал только о том, что музыка Каччини написана Вавиловым. Зачем он предложил детям ее слушать? Зачем он дал им читать и учить Бродского? Как это все связано с эпохой Возрождения? Он об этом совсем не имел понятия, правда. И как случилось все остальное, он не понимает до конца, как и не знает в точности, что нужно для чуда…

Иосиф Александрович Бродский

(24.05.1940 – 28.01.1996)

Русский поэт, лауреат Нобелевской премии (1987 г.).

Сборники стихов «Остановка в пустыне», «Конец Прекрасной эпохи», «Часть речи», «Урания», «Новые стансы к Августе», «Пейзаж с наводнением», «Перемена Империи», «Холмы. Большие стихи и поэмы», «В окрестностях Антарктиды», «Новые стихи»; книги и эссе «О Скорби и Разуме», «Меньше чем единица»; пьеса «Мрамор».

Иосифа Бродского нередко называют последним поэтом Серебряного века, хотя, возможно, он вообще последний большой русский поэт ушедшего столетия. Понятие Серебряный век относится не столько ко времени, сколько к уровню культуры. Бродский был человеком высочайшей культуры, в совершенстве овладел несколькими языками, великолепно знал мировую поэзию, был знаком с лучшими поэтами своего времени. Следуя своим предшественникам, великим поэтам века Золотого, он сумел создать свою поэзию, идущую из самой глубины сознания, свой образный язык.

Иосиф Александрович Бродский родился 24 мая 1940 г. в Ленинграде, в семье скромного советского служащего, занимавшего должность фотокорреспондента в журнале «Балтийский флот». Когда ребенку исполнился год, началась Великая Отечественная война. О блокаде Ленинграда он впоследствии говорил, что был слишком мал, чтобы понимать происходящее, знает только из рассказов взрослых, что голод и бомбежки были постоянными спутниками ленинградцев. А мать Бродского вспоминала, как ей не раз приходилось уносить маленького сына в убежище в бельевой корзине.

Ненамного счастливее была жизнь и после войны. Семья жила в крохотной комнатке в старой коммуналке в бедности и страхе перед сталинским режимом. Единственным утешением были книги, они, по словам поэта, «держали нас в абсолютной власти. Диккенс был более реален, чем Сталин и Берия».

Школу Иосиф оставил в пятнадцатилетнем возрасте, закончив только восемь классов, чтобы начать зарабатывать. После неудачной попытки поступить в мореходное училище он сменил несколько мест работы. Был фрезеровщиком на заводе, истопником в котельной, смотрителем маяка, подумывал о врачебной профессии, для чего даже устроился работать санитаром морга. Романтика странствий увлекла его в путешествие по стране в составе геологической экспедиции, с которой Бродский побывал в Сибири, Якутии, на Дальнем Востоке и Тянь-Шане. С ранних лет он не искал благоустроенности, придерживаясь своей формулы: «человеку не следует устраивать пир из своих страданий». Наверное, поэтому бремя самостоятельной жизни, а затем и нелегких испытаний Бродский нес легко и почти беззаботно. Более того, в этих условиях он находил время для самообразования, много читал, изучал языки.

В шестнадцать лет Иосиф написал свои первые стихи, привлекшие внимание друзей и знакомых. Стихи не печатали, но молодой поэт имел возможность выступать с ними перед многочисленной студенческой аудиторией, с восторгом принимавшей каждую строчку.

1960 г. стал для 20-летнего поэта временем знакомства со многими известными ленинградскими поэтами: Д. Бобышевым, А. Найманом, Е. Рейном. Последнего через много лет Бродский назовет своим учителем. В тот же год он познакомился с Анной Ахматовой, посвятившей ему одно из своих четверостиший:

О своем я уже не заплачу,

Но не видеть бы мне на земле

Золотое клеймо неудачи

На еще безмятежном челе.

Ахматова, относившаяся к молодому поэту с восхищением и нежностью, в 60-е годы предсказала ему славную судьбу и трудную жизнь. Большую поддержку Бродский ощутил со стороны Надежды Яковлевны Мандельштам, вдовы его любимого поэта. Один из знакомых поэта Я. Гордин вспоминал: «Определяющей чертой Иосифа в те времена была совершенная естественность, органичность поведения. Он никогда не стремился к духовному вождизму, но возможности и место свое понял достаточно рано».

Растущая популярность поэта вызвала обеспокоенность властей. Весной 1961 г. вышел Указ Президиума Верховного Совета РСФСР «Об усилении борьбы с лицами, уклоняющимися от общественно-полезного труда и ведущими антиобщественный, паразитический образ жизни». Согласно этому Указу можно было привлечь к ответственности любого «свободного художника». Однако решающим моментом в борьбе с независимой интеллигенцией стала встреча Хрущева с работниками культуры, положившая начало гонению неугодных. Жертвой хрущевской кампании стал и Бродский. 29 ноября 1963 г. в газете «Вечерний Ленинград» появился унизительный фельетон о молодом поэте под названием «Окололитературный трутень». Травля не ограничивалась такого рода статьями. После нескольких вызовов в милицию 13 февраля 1964 г. Бродского арестовали по обвинению в «тунеядстве». В марте его дело рассматривалось Дзержинским районным судом Ленинграда. Несмотря на то что крупнейшие деятели культуры – Ахматова, Чуковский, Маршак, Паустовский, Шостакович – дали положительную характеристику творчеству Бродского, он был признан виновным в «паразитическом образе жизни» и приговорен к 5 годам ссылки.

Полтора года поэт провел в деревне Норенское Архангельской области, после чего был освобожден досрочно по причине, как объясняли власти, излишней суровости приговора.

В 1965–1972 гг. Бродский жил в Ленинграде, изредка печатая свои стихи и переводы в периодических изданиях. Подготовленная для издания книга была отклонена издательствами, но его стихи публиковались в эмигрантских журналах «Грани», «Новом журнале», а также в альманахе «Воздушные пути». В 1965 г. в Нью-Йорке вышел составленный без участия поэта сборник «Стихотворения и поэмы». Первый сборник «Остановка в пустыне», составленный самим поэтом и изданный в Нью-Йорке в 1970 г., стал итоговым для раннего творчества Бродского.

Тягостная обстановка, сложившаяся вокруг Бродского из-за его зарубежных публикаций, вынудила его летом 1972 г. эмигрировать в США. Живя в Нью-Йорке, он пишет стихи, прозу на английском и русском языках, преподает поэзию в различных американских университетах: Мичиганском, Колумбийском, Нью-Йоркском.

В эмиграции Бродский опубликовал сборники стихов «Часть речи», «Конец прекрасной эпохи», «Римские элегии», «Новые стансы к Августе», «Урания», пьесу «Мрамор».

В биографическом плане интересна книга «Новые стансы к Августе», состоящая из 60-ти стихотворений и имеющая подзаголовок «Стихи к М. Б., 1962–1982». В течение двадцати лет одна и та же женщина была адресатом любовной лирики поэта – случай достаточно редкий в истории русской поэзии.

Большой резонанс среди литературной общественности вызвал сборник эссе «Меньше чем единица», признанный в 1986 г. лучшей литературно-критической книгой США.

В 1987 г. Иосиф Бродский был удостоен Нобелевской премии по литературе. В своей речи при вручении награды он говорил о своем понимании сущности поэта и поэзии: «Пишущий стихотворение пишет его прежде всего потому, что стихосложение – колоссальный ускоритель сознания, мышления, мироощущения. Испытав это ускорение единожды, человек уже не в состоянии отказаться от повторения этого опыта, он впадает в зависимость от этого процесса, как впадают в зависимость от наркотиков и алкоголя. Человек, находящийся в подобной зависимости от языка, я полагаю, и называется поэтом».

Прагматичная Америка тоже признала талант русского поэта: в 1991 г. Иосиф Бродский занял должность поэта-лауреата при библиотеке Конгресса США.

Вспоминая о прожитых годах в России, Бродский как-то заметил: «На моей родине гражданин может быть только рабом или врагом. Я не был ни тем, ни другим. Так как власти не знали, что делать с этой третьей категорией, они меня выслали». Для него была важна духовная связь с родиной. Как реликвию хранил он галстук Бориса Пастернака, хотел даже надеть на вручение Нобелевской премии, но не позволяли правила протокола. Тем не менее, Бродский все-таки пришел с галстуком Пастернака в кармане.

После перестройки Бродского не раз приглашали в Россию, но он так ни разу и не приехал на родину, которая его отвергла. «Нельзя войти в одну реку дважды, даже если это Нева», – сказал он. А в одном из интервью поэт уточнил свою позицию: «Я не хочу видеть, во что превратился тот город Ленинград, где я родился, не хочу видеть вывески на английском, не хочу возвращаться в страну, в которой я жил и которой больше нет. Знаете, когда тебя выкидывают из страны – это одно, с этим приходится смириться, но когда твое Отечество перестает существовать – это сводит с ума».

Будучи открытым в общении с друзьями и собратьями по перу, Бродский, тем не менее, тщательно скрывал от посторонних подробности своей личной жизни. Известно только, что в сентябре 1990 г. состоялось его бракосочетание с Марией Содзони, итальянкой русского происхождения из старинного дворянского рода. В июне 1993 г. у них родилась дочь, которую назвали Анной в честь Ахматовой.

Казалось, слава и семейное благополучие станут источником новой энергии поэта, но годы мытарств, моральные травмы, разрыв с родиной не могли не сказаться на здоровье Бродского. В 90-х годах он перенес три операции на сердце, а от четвертой, как говорили друзья, отказался. Это был тот случай, когда разум уже ничем не мог помочь телу.

Иосиф Бродский скончался в ночь с 27 на 28 января 1996 г. от сердечного приступа в своем доме в Нью-Йорке. Умер во сне, как умирают праведники, считают в народе. Согласно желанию поэта его прах захоронен в Венеции на кладбище Сан-Микеле.

Бродский словно предвидел свою судьбу, написав за несколько лет до своей смерти: «Век скоро кончится, но раньше кончусь я». То, что его пророчество сбылось, удивляет мало, – поэтам, видимо, такой дар дан свыше. Важнее то, что Бродский стал последним в ряду русских гениев, имеющих право на подобные пророчества.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Ну что ж, видимо, пришло время и моего первого поста. Неразумно обмолвился в комментариях по поводу того, что, мол, есть соображения о природе феномена Бродского — и нате, пожалуйста, два подписчика. Если вдруг среди тех двоих нет, то призываю, вы же спрашивали.

Ниже вашему вниманию представляется статья, написанная мною уже почти три года тому назад, к двадцатилетию смерти Бродского, для университетского журнала, но он, как назло, перестал выходить. Так она и осталась неопубликованной до сегодняшнего дня, поскольку я не терял надежды на то, что журнал возродится, но, видимо, этого уже не произойдёт. Править я её сейчас не буду, стилистически писать так, как писал на первом курсе, уже не получится, поэтому придётся добавить пару ремарок к тексту (так как текст описывал сам феномен, как я его вижу, но без акцента на причинах популярности). Причин популярности, думаю, две: во-первых и главных, непохожесть Бродского ни на какого другого отечественного поэта, его крайняя «выбиваемость из ряда» (о чём, собственно, длиннопост ниже), а любая непохожесть и оригинальность привлекает сама по себе. Во-вторых (эту версию любит развивать Дмитрий Быков), Бродский — поэт одиночества, а мы живём во время тотальной атомизации, когда одиночество — одна из основных эмоций современного человека. То есть, если в двух словах, Бродский популярен потому, что он 1) уникальный поэт, 2) попавший в основную общественную эмоцию. А почему уникальный — ловите статью. Если будут какие-то вопросы, пишите в комментариях.

* * *

Двадцать лет назад, 28 января 1996 года, не стало Иосифа Бродского. Он жил в сверхскоростном двадцатом веке, летал на самолётах, разговаривал по мобильному телефону, а умер — и сразу стал живым классиком. Хочется сказать — античным.

Поэзия Бродского (как и его жизнь) крайне нетипична для русской традиции стихосложения. Поражает разрыв между масштабом его личности и тем, насколько это явление было отрефлексировано, насколько уложился в головах Наш Рыжий. Впрочем, он давно уже не Наш Рыжий, а Наше Всё, новый главный поэт эпохи — только вот признание и популярность пришли не столько в форме сотен академических работ за авторством седых (и не очень) филологов, сколько в виде сотен пабликов в социальных сетях, принтов на футболках и чехлах айфонов. Иосиф Бродский, самый непонятый наш поэт, в новом веке неожиданно и быстро опопсел, захватив умы целого поколения пятнадцатилетних девочек. И как следствие того разрыва, о котором я писал в начале абзаца, разрыв следующий — между высотой задаваемой им планки и широтой признания. Чем сложнее и утончённее произведение, тем меньшее количество людей его понимает — это правило здесь не сработало, породив едва ли не самое крупное исключение. Бродский, в своих стихах восходящий то к английской поэзии, то к Риму; наполненный деталями из жизни шестидесятых годов, оккупирован хипстерами настолько основательно, что уже стало моветоном упоминать его в качестве любимого поэта: фи, ещё один денди. Отчасти из-за этого несоответствия флагманом неожиданной популярности стали довольно слабые в сравнении с другими вещами «Стансы» (это которые «На Васильевский остров я приду умирать») и «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку…» Они проще, так как не нагружают читателя географией, античностью, метафизикой и сложными размерами. Однако такое положение вещей должно быть обидно для автора — ранние вещи были слабыми и с точки зрения самого Бродского: в письме к Эдуарду Безносову, относящемуся к периоду работы над сборником «Часть речи», он сам потребовал исключить их. Феномен Бродского толком не описан, словно так и надо. Такое впечатление, что его у нас предпочитают не трогать — в Штатах о нём написано гораздо больше.

А заключается феномен Бродского вот в чём.

Отчасти он есть следствие биографии, ведь Бродский — наш единственный крупный эмигрант-поэт. Эмигрантов в ХХ веке Россия поставила миру множество, но практически все они относились к другим цехам. Было много критиков, переводчиков, публицистов, биографов и иных околотворческих специальностей (объясняется это, думаю, тем, что мера интеллигентности, в отечественном случае приводящая к оппозиционности, в среднем выше меры таланта). Были изобретатели — Сикорский, Зворыкин, Прокудин-Горский. Были танцоры — Годунов, Барышников. Были актёры — Видов, Сичкин, Крамаров. Литераторов было больше остальных, но практически все — прозаики: Солженицын, Довлатов, Некрасов, Синявский, Набоков, Бунин. Были поэты, как, например, последние два, но поэзия в их жизни не занимала главенствующую роль, да и основной её корпус относится к доэмиграционному периоду.

Дело в том, что поэзия куда более национальна по своей сути, чем все остальные сферы человеческой деятельности и искусства в частности, поскольку завязана на языке. Она становится отображением этого языка, смесью его мелодики, выраженной через форму, с национальной культурой в момент времени, выраженной через содержание. Поэтому, собственно, переводить стихи затруднительно.

Поэт — это человек, очень сильно привязанный к родной стране. Эмиграция для них, как правило, заканчивалась плохо. Уехал Галич, скажем. Но за рубежом он себя не нашёл.

Говоря, что Бродский — единственный эмигрант-поэт, нужно добавить: оставшийся в живых и продолживший писать.

С поэтом, перемещающимся в другую языковую среду, не могут не произойти определённые изменения. С писателем, кстати, могут — такова особенность формата. Прозой можно писать что угодно; ты сам выбираешь слова, синтаксис, сюжет — ты можешь покрыться налётом другой культуры, но не стать её частью, если не захочешь. Набоков вот стал американским писателем, а Бунин французским — нет.

Но от поэта эти изменения не очень зависят, потому что в поэзии, в отличие от прозы, дело не во владении языком, а в том, какие слова этот язык тебе предлагает.

Сам Бродский со мною, наверное, не согласился бы. Из его письма к Брежневу перед отъёздом из страны: «Я принадлежу к русской культуре, я сознаю себя ее частью, слагаемым, и никакая перемена места на конечный результат повлиять не сможет. Язык – вещь более древняя и более неизбежная, чем государство. Я принадлежу русскому языку, а что касается государства, то, с моей точки зрения, мерой патриотизма писателя является то, как он пишет на языке народа, среди которого живет, а не клятвы с трибуны. <…> Я здесь родился, вырос, жил, и всем, что имею за душой, я обязан ей. Все плохое, что выпадало на мою долю, с лихвой перекрывалось хорошим, и я никогда не чувствовал себя обиженным Отечеством. <…> Переставая быть гражданином СССР, я не перестаю быть русским поэтом».

Поспорить с этим сложно.

Но не менее сложно назвать Бродского великим русским поэтом, чем в последнее время многие грешат. Проблем с первым прилагательным нет. Есть со вторым. Поэзия Бродского, какой бы прекрасной она ни была, вываливается из русского контекста. Дело не столько в словах и грамматике, сколько в духе и междустрочиях.

Захолустная бухта; каких-нибудь двадцать мачт.

Сушатся сети — родственницы простыней.

Закат; старики в кафе смотрят футбольный матч.

Синий залив пытается стать синей.

Чайка когтит горизонт, пока он не затвердел.

После восьми набережная пуста.

Синева вторгается в тот предел,

За которым вспыхивает звезда.

Это читается как переводная английская поэзия. Или стихи английского поэта, знающего русский язык.

Русской души за этими стихами не стоит. Это не из мира литературного анализа, это нечто, считываемое мгновенно. Доказать это невозможно, вы можете лишь согласиться или не согласиться.

Эти стихи никогда не приходят, когда в тебе звенит боль национальная. Но они придут, когда потребуется общечеловеческое.

Феномен Бродского вот в чём: он поэт-космополит. Что в принципе нонсенс.

Подозреваю, что многих литературоведов сбивали с толку многочисленные признания в любви к России и русской культуре, твёрдая уверенность в принадлежности к ним. Но тут нет большого противоречия: отечественную культуру Бродский любил, но не имел возможности к ней относиться. Для него был открыт весь мир, кроме родины. Такое положение, вкупе с обширными путешествиями, со временем стёрли его национальную идентичность, не дав новой взамен.

Бродский — это не «русский поэт (еврейского происхождения в скобках), находящийся в конфликте с советской властью», а просто поэт. Русский поэт еврейского происхождения в конфликте бла-бла-бла — это Галич.

И дело здесь не только в эмиграции. Процесс изолирования начался ещё в России. Это, подозреваю, Бродского и спасло: он вырывал себя из контекста самостоятельно, и потому грубая и быстрая высылка не подорвала его, а лишь завершила обособление.

Ко многим окружающим его вещам Бродский относился равнодушно или презрительно. Все отмечали его холодный характер, его почти математически холодные стихи. «Я не люблю людей» — прямая цитата. Лучше всего об этом сказал Довлатов: «Бродский создал неслыханную модель поведения. Он жил не в пролетарском государстве, а в монастыре собственного духа. Он не боролся с режимом. Он его не замечал. И даже нетвердо знал о его существовании». На знаменитом суде Бродский вёл себя спокойно, отстранённо. Такая форма пассивного несогласия с действительностью постепенно изолировала его, грубо говоря, от современного дискурса, но не на уровне осмысления, а на уровне реакции на него.

Популярность его, как и популярность Печорина, думаю, этим и объясняется, этой его холодностью, а также желанием людей проецировать на себя красивые биографии. Одинокий непонятый гений, да ещё и отчасти мизантроп, да ещё и интеллектуал. Чем не образец для подражания?

Бродскому с самого начала было трудно найти себя. Защитой от абсурдности советской системы стал не алкоголь, а философский взгляд на мир, возвышение над реальностью (за что и был судим — ничего действительно антисоветского в его стихах не было). За рубежом этот процесс логически завершился.

Наш человек, как правило, с детства привыкает, что родина убивает не хуже курения. Но всё равно любит её. В этом, если попытаться свернуть до двух строк, заключается весь трагизм литературы последнего столетия. Галич, которого я вспоминаю уже не в первый раз, такой же непечатаемый и несоветский, написал пронзительнейшую «Ошибку» и «Петербургский романс». Высоцкий, пусть и не имевший таких значительных проблем с властями, по-чёрному глушил водкой это ощущение несоответствия между тем, как есть, и тем, как хочется. Покончил с собой Шпаликов. Бродский же просто смотрел на мир с пренебрежением. Но, отстранившись от него, он закономерно поднялся сначала над национальным дискурсом, а затем — и идентичностью вообще.

«Ниоткуда с любовью». Вот именно что ниоткуда.

Не знаю, хотел ли он этого сам. Судя по настойчивому причислению себя к русской культуре — вряд ли. Это была его индивидуальная защита, в итоге его спасшая.

Но поэзия, как я писал в начале статьи, от поэта мало зависит. А национальная идентичность тесно связана с географией.

И здесь произошла другая интересная штука: вырванный из русской культуры и не нашедший себя как поэта в культуре американской, Бродский ощутил почву под ногами на другой земле, истинно подходящей для него — пилигрима-скитальца, интеллектуала, классика.

В Древнем Риме. «Нынче ветрено и волны с перехлестом. Скоро осень, все изменится в округе…»

А кто-нибудь пробовал вообще переводить Бродского на латынь? По-моему, он зазвучит там более чем органично.

И здесь можно только гадать, что врождённое, а что привнесённое. Он был далеко не единственным, кто не был доволен советской системой, но только он выбрал такой христианский путь борьбы — уход в себя и возвышение над мирским. С одной стороны, этот уход доброволен. С другой — он есть реакция защиты.

Стихи Бродского полны ностальгии по давно ушедшему — в современном мире ему было очевидно тесно. В Италии, полной мраморных колоннад и античных скульптур, он и нашёл вечный приют.

Поэтому-то его стихи и не отдают ни русской, ни английской поэзией, а автопереводы с одного языка на другой показали их взаимозаменяемость. И заодно обогатили обе традиции, добавив в английскую — отечественный хаос смысла и строгость формы, а в русскую — строго говоря, наоборот: упорядоченный и уплотнённый смысл — с одной стороны — и отсутствие рифм, редкую прежде свободную форму и анжамбеман в непредсказуемых местах — с другой. Да, русскую поэзию, как родную, он любил гораздо больше, но принадлежать к ней уже не мог.

Зато, как и похожий на него в этом смысле Набоков, мог её преподавать, поскольку разбирался в ней прекрасно.

Ещё одно следствие его эмигрировавшего русского языка он сам отметил в интервью Дмитрию Радышевскому: «Когда вы, например, пишете по-русски, окруженный англоговорящим миром, вы более внимательно следите за вашей речью: это выражение имеет смысл или оно просто хорошо звучит? Это уже не песенный процесс, когда открываешь рот, не раздумывая над тем, что из него вываливается. Здесь это становится процессом аналитическим, при том, что часто все равно дело начинается с естественной песни. Но потом ты ее записываешь на бумагу, начинаешь править, редактировать, заменять одно слово другим. И это уже аналитический процесс». Здесь он в точку попал: его поздние стихи действительно похожи на анализ или даже медитацию. Чего стоит только «Выступление в Сорбонне»: стихотворение, начисто лишённое рифмы, очень текучее, и на лекцию похожее действительно больше, чем на поэзию.

…естественно, что стремиться

к сходству с вещами не следует. С другой стороны, когда

вы больны, необязательно выздоравливать

и нервничать, как вы выглядите. Вот что знают

люди после пятидесяти. Вот почему они

порой, глядя в зеркало, смешивают эстетику с метафизикой.

…Есть, впрочем, прямо противоположная версия: Бродский вовсе не космополит, а более чем национальный поэт, по воле судьбы несостоявшийся Вергилий, главный поэт империи. Пересказывать эту точку зрения нет места, можете поискать: это прекрасно сделал Егор Холмогоров . Эта концепция объясняет стихотворение «На независимость Украине», полное желчи и презрения. Построенное, как и любое стихотворение Бродского, с отсылками и метафорами, оно выбивается из ряда других именно эмоциями (которых у него вообще обычно мало) — сильными, резкими, агрессивными и довольно-таки имперскими для «поэта без национальности». Поначалу даже не верили, что это его стихотворение. Она объясняет настойчивое отождествление себя с русской культурой.

Но она не объясняет всего предыдущего. Не объясняет, почему заголовок другого его стихотворения гласит: империя — страна для дураков. А письма римскому другу добавляют: если выпало в ней родиться, лучше жить в глухой провинции у моря. Бродский не тянет на главного поэта империи не потому даже, что он был слишком возвышен над окружающим, сколько потому, что стихи его, как я уже говорил выше, на русские не похожи.

Отмахнуться не получается ни от того, ни от другого.

Остаётся синтез двух противоположностей.

Синтез даёт критику мира со стороны римского старца, много повидавшего. Он может выразить сопереживание Риму, хоть первому, хоть третьему, но в целом он осознаёт условность политических дрязг и войн.

Он — имперец в прошлом, причём не в ленинградских шестидесятых, а в двух тысячах лет назад.

И тема смерти, осмысленная им не столько как поэтом, сколько как философом, гораздо более важна для него, и значит — для нас, если мы хотим понять его поэзию.

На фоне этой темы любые лязганья железом меркнут, и стихи становятся холодными — имяреку, тебе, от меня, анонима.

И при этом этот же холодный человек страстно, на протяжении пары десятков лет, любил одну и ту же женщину, оставив целый цикл сильнейших стихов о любви.

Даже здесь не существует, Постум, правил.

1) Безносов. Э. Л. От составителя // Иосиф Бродский. Часть речи / С-Пб.: Издательский Дом «Азбука-классика», 2008. — С. 7.

2) Анжамбеман — это несовпадение смыслового и ритмического окончания, требующего от автора переход на следующую строку или строфу. Он присутствовал в русской поэзии и ранее, но Бродский первым додумался в массовом порядке дробить такие конструкции, как «говоря откровенно», «уже не ваш, но | и ничей», «на улице» «если оно», то есть ставить ритмический акцент на служебные части речи. С моей точки зрения, это заимствовано из английской поэзии.

3) Холмогоров Е. В Крыму Бродский нашёл свою идеальную империю.

>Иосиф Бродский

Биография

В разговоре о великих поэтах XX века нельзя не упомянуть о творчестве Иосифа Бродского. Он очень значимая фигура в мире поэзии. У Бродского сложилась непростая биография — преследование, непонимание, суд и ссылка. Это подтолкнуло автора уехать в США, где он получил признание публики.

Поэт-диссидент Иосиф Бродский родился 24 мая 1940 года в Ленинграде. Отец мальчика работал военным фотографом, мать – бухгалтером. Когда в 1950-м в рядах офицеров прошла «чистка» евреев, отец перешел работать фотокорреспондентом в газету.

Поэт-диссидент Иосиф Бродский

Детские годы Иосифа совпали с войной, блокадой Ленинграда, голодом. Семья выживала, как и сотни тысяч людей. В 1942 году мать забрала Иосифа и эвакуировалась в Череповец. В Ленинград они вернулись уже после войны.

Бродский бросил школу, едва перейдя в 8 класс. Он хотел финансово помочь своей семье, поэтому пошел работать на завод помощником фрезеровщика. Затем Иосиф хотел стать проводником – не получилось. Одно время он горел желанием стать медиком и даже поступил работать в морг, но вскоре передумал. За несколько лет Иосиф Бродский сменил много профессий: все это время он запойно читал стихи, философские трактаты, изучал иностранные языки и даже собирался с приятелями угнать самолет, чтобы бежать из Советского Союза. Правда, дальше замыслов дело не пошло.

Литература

Бродский рассказывал, что писать стихи начал с 18 лет, хотя есть несколько стихотворений, написанных в 16-17 лет. В раннем периоде творчества он написал «Рождественский романс», «Памятник Пушкину», «От окраины к центру» и другие стихи. В дальнейшем на стиль автора оказала сильное влияние поэзия М. Цветаевой, О. Мандельштама, А. Ахматовой и Б. Пастернака — они стали личным каноном юноши.

Иосиф Бродский

С Ахматовой Бродский познакомился в 1961 году. Она никогда не сомневалась в таланте молодого поэта и поддерживала творчество Иосифа, веря в успех. Самого Бродского стихи Анны Андреевны не особо впечатляли, но масштаб личности советской поэтессы восхищал.

Первое произведение, которое насторожило Власть Советов, датировано 1958 годом. Стихотворение называлось «Пилигримы». Следом он написал «Одиночество». Там Бродский пытался переосмыслить, что с ним происходит и как выйти из сложившейся ситуации, когда газеты и журналы закрывали двери перед поэтом.

Поэт Иосиф Бродский

14 февраля 1960 года Иосиф Бродский впервые выступал на ленинградском «Турнире поэтов». Он читал «Еврейское кладбище», которое вызвало нешуточный скандал в литературных и общественных кругах. Через три года в «Вечернем Ленинграде» вышла статья, клеймившая Бродского за паразитический образ жизни, в ней же приводились цитаты из поэмы Иосифа «Шествие» и других произведений. Авторы пасквиля вырвали строки из контекста, что прозвучало как обвинение в адрес поэта в любви к чужой родине. Иосифа Бродского начали преследовать на всех уровнях.

В январе 1964 года в том же «Вечернем Ленинграде» были опубликованы письма «возмущенных граждан», требующих наказать поэта, а 13 февраля литератора арестовали за тунеядство. На следующий день в камере у него случился сердечный приступ. Мысли Бродского того периода четко угадываются в стихах «Здравствуй, мое старение» и «Что сказать мне о жизни?».

Поэт-диссидент Иосиф Бродский

Начавшаяся травля легла тяжелым бременем на поэта. Ситуация обострилась из-за разрыва отношений с возлюбленной Мариной Басмановой. В итоге Бродский предпринял попытку уйти из жизни, но неудачно.

В 1970 году автор написал стихотворение «Не выходи из комнаты», в котором отобразил взгляд о том, какое место отводится человеку при советской власти.

Гонения продолжались до мая 1972 года, когда Бродскому дали выбор – психиатрическая лечебница или эмиграция. Иосифу Александровичу уже доводилось бывать в психбольнице, и, как он говорил, она была намного страшнее тюрьмы. Бродский выбрал эмиграцию. В 1977 году поэт принял американское гражданство.

Иосиф Бродский

Перед отъездом из родной страны поэт пытался остаться в России. Он отправил письмо самому Леониду Брежневу с просьбой разрешить жить в стране хотя бы как переводчик. Но будущего Нобелевского лауреата так и не услышали.

Иосиф Бродский участвовал в Международном поэтическом фестивале в Лондоне. Затем преподавал историю русской литературы и поэзии в Мичиганском, Колумбийском и Нью-Йоркском университетах. Параллельно он писал эссе на английском и переводил на английский язык стихи Владимира Набокова. В 1986 году вышел сборник Бродского «Меньше единицы», а в следующем году он получил Нобелевскую премию в области литературы.

Иосиф Бродский в Лондоне, 1994 год

В период 1985-1989 годов поэт написал «Памяти отца», «Представление» и эссе «Полторы комнаты». В этих стихах и прозе — вся боль человека, которому не разрешили проводить в последний путь родителей.

Когда в СССР началась перестройка, стихи Иосифа Александровича активно печатали литературные журналы и газеты. В 1990 году в Советском Союзе начали издавать книги поэта. Бродский не раз получал приглашения с родины, но постоянно медлил с этим визитом — он не хотел внимания прессы и публичности. Сложность возвращения отразилась в стихах «Итака», «Письмо в оазис» и других.

Личная жизнь

Первой большой любовью Иосифа Бродского стала художница Марина Басманова, с которой он познакомился в 1962 году. Они долго встречались, затем жили вместе. В 1968 году у Марины и Иосифа родился сын Андрей, но с рождением ребенка отношения ухудшились. В том же году они расстались.

Иосиф Бродский и Мария Соццани

В 1990-м он познакомился с Марией Соццани – итальянской аристократкой с русскими корнями по материнской линии. В том же году Бродский женился на ней, а через три года у них родилась дочь Анна. К сожалению, увидеть, как растет дочь, Иосифу Бродскому было не суждено.

Поэт известен как знаменитый курильщик. Несмотря на четыре перенесенные операции на сердце, курить он так и не бросил. Врачи настоятельно советовали Бродскому завязать с пагубной привычкой, на что тот ответил: «Жизнь замечательна именно потому, что гарантий нет, никаких и никогда».

Иосиф Бродский

Еще Иосиф Бродский обожал кошек. Он утверждал, что у этих созданий нет ни одного некрасивого движения. На многих фото творец снят с кошкой на руках.

При поддержке литератора в Нью-Йорке открылся ресторан «Русский самовар». Совладельцами заведения стали Роман Каплан и Михаил Барышников. Иосиф Бродский вложил в этот проект часть денег от Нобелевской премии. Ресторан превратился в достопримечательность «русского» Нью-Йорка.

Смерть

Он страдал стенокардией еще до эмиграции. Состояние здоровья поэта было нестабильным. В 1978 году ему сделали операцию на сердце, американская клиника направила официальное письмо в СССР с просьбой разрешить родителям Иосифа выезд для ухода за сыном. Сами родители 12 раз подавали прошение, но каждый раз им отказывали. С 1964 по 1994 годы Бродский перенес 4 инфаркта, он так ни разу больше и не увиделся с родителями. Мать литератора умерла в 1983 году, а через год не стало и отца. Советские власти отказали ему в просьбе приехать на похороны. Смерть родителей подкосила здоровье поэта.

27 января 1996 года вечером Иосиф Бродский сложил портфель, пожелал супруге спокойной ночи и поднялся в кабинет – ему нужно было поработать перед началом весеннего семестра. Утром 28 января 1996 года жена нашла супруга уже без признаков жизни. Медики констатировали смерть от инфаркта.

Могила Иосифа Бродского

За две недели до смерти поэт купил себе место на кладбище в Нью-Йорке, недалеко от Бродвея. Там его и похоронили, выполнив последнюю волю поэта-диссидента, который до последнего вздоха любил свою родину.

В июне 1997 года тело Иосифа Бродского было перезахоронено в Венеции на кладбище Сан-Микеле.

В 2005 году в Санкт-Петербурге открыли первый памятник поэту.

Библиография

  • 1965 – «Стихотворения и поэмы»
  • 1982 – «Римские элегии»
  • 1984 – «Мрамор»
  • 1987 – «Урания»
  • 1988 – «Остановка в пустыне»
  • 1990 – «Примечания папоротника»
  • 1991 – «Стихотворения»
  • 1993 – «Каппадокия. Стихи»
  • 1995 – «В окрестностях Атлантиды. Новые стихотворения»
  • 1992-1995 – «Сочинения Иосифа Бродского»

Здесь жил Бродский: Петербург, в который «вернулся» поэт

32 года своей жизни поэт Иосиф Бродский прожил в Ленинграде, а после смерти навсегда остался жителем Петербурга. Почетным жителем. Это звание Иосифу Александровичу присвоили в 1995 году. Правда, несколько раньше – в 1972-м будущего почетного петербуржца вынудили покинуть город и страну. Больше на родину он не приезжал. О непростой судьбе поэта в Петербурге «помнят» несколько адресов. Редакция Cityspb.ru совершила поэтическое путешествие по местам, связанным с жизнью Иосифа Бродского и памятью о нем, в том числе и тем, куда поэту-эмигранту все же удалось «вернуться».

Дом Мурузи, Литейный проспект, 24:


Ничем уж их нельзя соединить:
чертой лица, характером, надломом.
Но между ними существует нить,
обычно именуемая домом.
(1962 г.)
То, что согласно Иосифу Бродскому «обычно именуется домом», в истории литературы чаще называется «полутора комнатами». И тоже согласно поэту. В дом на Литейном проспекте, 24, а вернее, в его часть в сорок квадратных метров семья Бродских въехала в 1955 году, когда будущему поэту-эмигранту было еще только 15. И хотя он проживет в доме Мурузи до 1972 года, как раз в это время жизнь Бродского уже пошла в направлении от дома на Литейном. В 55-м году он бросил школу и из ученика восьмого класса превратился в ученика фрезеровщика на заводе «Арсенал». Потом была работа истопника на котельной, матроса на маяке, рабочего в геологических экспедициях. В 1959 году Иосиф Бродский познакомился с Евгением Рейном и Анатолием Найманом — всех вместе потом назовут ахматовскими сиротами, а в 1961 году произошло знакомство, собственно, с «мамой» — Анной Ахматовой.

После высылки из СССР в 1972 году поэт так и не смог больше приехать в Петербург. Но в свои неполные две комнаты на Литейном, 24 все же вернулся. В воспоминаниях. Родительскому дому Бродский посвятил эссе «Полторы комнаты», которое написал, «стоя на побережье Атлантики». Впрочем, у Иосифа Александровича есть еще один способ «возвращения» домой. Уже несколько лет в Петербурге идет работа над созданием музея-квартиры поэта. Большая часть помещений выкуплена, но с одним из жильцов пока не удается договориться.

Дворец культуры имени Горького:


И надо небом
рискнуть,
И, может быть,
невпопад
Еще не раз нас
распнут
И скажут потом:
распад.
(1958 г.)
ДК им. Горького – место, где Иосиф Бродский впервые вышел на «турнир поэтов». Вот только сражаться ему пришлось не с другими начинающими литераторами, а с партработниками и членами Союза писателей. На своем первом крупном публичном выступлении поэт Бродский читал стихотворение «Еврейское кладбище», которое стало причиной настоящего скандала. По воспоминаниям очевидцев, после обвинений в хулиганстве, прозвучавших в его адрес, молодой поэт не остановился и прочитал «Стихи под эпиграфом».

Особняк Бенуа, ул. Глинки, 15:


Я был только тем, чего
ты касалась ладонью,
над чем в глухую, воро’нью
ночь склоняла чело.
(1981 г.)
В доме на улице Глинки, 15 жила и живет Марианна Басманова, более известная, как М.Б. Эти инициалы Бродский поставил перед десятками стихотворений, отчасти потому что положить весь мир перед самой М.Б. так и не смог. С будущим адресатом огромного количества своих литературных посланий поэт познакомился в 1962 году. Молодая художница Марианна Басманова, по многочисленным свидетельствам, всегда вела себя отстраненно, молчаливо и даже замкнуто, что лишний раз подтверждает отсутствие ее фотографий. В открытом доступе можно найти только один снимок знаменитой М.Б. Все это окутывало и до сих пор окутывает женщину, которую Бродский любил «больше, чем ангелов и самого», ореолом загадочности. На рубеже 1963 – 1964 гг. отношения между поэтом и художницей начали разлаживаться. В новогоднюю ночь, когда Бродский был в Москве, Басманова изменила ему с его близким другом. Некоторое время отношения еще продолжались, но несмотря на то, что в 1967 году у пары родился сын, сама пара уже в 1968 году перестала существовать. М.Б. была для поэта причиной не только многочисленных стихотворений, но и попытки самоубийства. Впрочем, стихотворения для истории и русской, и мировой литературы гораздо значительней. В 1983 году в США вышел сборник, каждое произведение которого содержало пометку из двух известных букв. «Новые стансы к Августе» состоят из посланий к М.Б. 1962 – 1982 гг. А последнее сочинение, адресованное неизменной музе поэта, датировано 1989 годом.

Психиатрическая больница святого Николая Чудотворца, наб. реки Мойки, 126:


Холодный ветер развернул меня
лицом на Запад, и в окне больницы
внезапно, как из крепостной бойницы,
мелькнула вспышка желтого огня.
(1965 г. ?)
Две недели, проведенные в этом месте Иосиф Бродский не раз называл самыми тяжелыми в жизни. Поэта направили в психиатрическую лечебницу для проведения принудительной экспертизы на вменяемость и трудоспособность. Обследование назначил суд, которым Бродский обвинялся в тунеядстве.

Дзержинский районный суд, ул. Восстания, 38:


Я сижу у окна. Я помыл посуду.
Я был счастлив здесь, и уже не буду.
(1971 г.)
В 1964 году в зале суда на Восстания, а затем в зале клуба 15-го ремонтно-строительного управления Иосифа Бродского показательно обвиняли в тунеядстве. Преследования начались со статьи «Окололитературный трутень» в газете «Вечерний Ленинград». Авторы приписывали поэту «паразитический образ жизни», а цитаты, которые они использовали в подтверждение своих слов о Бродском, частью были исковерканы, частью принадлежали другим авторам. Не только факт, но и сам процесс суда над будущим лауреатом Нобелевской премии вошел в историю литературы. Благодаря записям журналистки «Литературной газеты», диалог между судьей и молодым поэтом позже разошелся в самиздате. По окончании процесса обвиняемый был приговорен к пяти годам принудительного труда в отдаленной местности — высшей на тот момент мере наказания за тунеядство. В ссылке Иосиф Бродский пробыл только полтора года из пяти: помогла общественная кампания в его защиту, развернутая и в Советском Союзе, и за рубежом. После возвращения в Ленинград поэт пробыл на родине еще около 7 лет, он пробовал публиковаться, но попытки не были успешными. В 1972 году власти выдвинули Бродскому ультиматум: отъезд или повторение 64 года. Перед тем, как покинуть СССР, он написал письмо Брежневу со словами о том, что «поэты всегда возвращаются: во плоти или на бумаге», на которое не получил ответа. Первое такое «возвращение» состоялось в 1987 году в журнале «Новый мир», а вот возвращения без кавычек уже так и не случилось. Бродскому было отказано даже в возможности побывать на похоронах отца и матери. Зато в 90-х годах его, нобелевского лауреата, не раз приглашали приехать в Россию, но отказывался уже сам поэт. Его смущала публичность события, тревожило собственное здоровье и успокаивало то, что в какой-то мере он и так вернулся на родину. «Лучшая часть меня уже там — мои стихи» — говорил Иосиф Бродский.

Дворик филологического факультета СПбГУ:


Ни страны, ни погоста
не хочу выбирать.
На Васильевский остров
Я приду умирать.
(1962 г.)
Свое поэтическое обещание Бродский не сдержал и умирать на Васильевский не пришел – он пришел туда «жить». В 2005 году во дворе филфака СПбГУ был установлен первый в России памятник поэту. Скульптура называется «Бродский вернулся». Чтобы подчеркнуть непростую судьбу поэта-эмигранта, автор Константин Симун изобразил его в виде головы, лежащей на чемодане.

Музей Анны Ахматовой в Фонтанном доме:


Великая душа, поклон через моря
за то, что их нашла, — тебе и части тленной,
что спит в родной земле, тебе благодаря
обретшей речи дар в глухонемой вселенной.
(1989 г.)
В Фонтанном доме Иосиф Бродский не только не жил, но даже никогда не бывал. При жизни. После смерти, так и не обретя собственного музея, поэт «обосновался» в музее Анны Андреевны. Уже несколько лет там существует «Американский кабинет Иосифа Бродского». В 2003 году вдова Иосифа Александровича Мария Соццани-Бродская передала в фонды музея личные вещи поэта из дома в городке Саут-Хедли, где Бродский преподавал в колледже Маунт-Холлиок. Фонтанный дом «приютил» поэта в память о той духовной связи, которая существовала между ним и Анной Андреевной в конце жизни поэтессы и начале пути поэта. В 1989 году Бродский написал стихотворение «На столетие Анны Ахматовой», в котором сделал ей «поклон через моря». А еще в 1962 году тогда не тунеядец и не нобелевский лауреат, не несчастный влюбленный в М.Б. и не почетный житель Санкт-Петербурга, а просто молодой поэт Иосиф Бродский написал: “Значит, нету разлук. Существует громадная встреча” и оказался прав.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *