Читать зулейха открывает

Зулейха открывает глаза

Стр. 3 из 105

Начинается новый день.

Еще до полудня утренняя метель стихла, и солнце проглянуло на ярко заголубевшем небе. Выехали за дровами.

Зулейха сидит на задке саней спиной к Муртазе и смотрит на удаляющиеся дома Юлбаша. Зеленые, желтые, темно-голубые, они яркими грибами выглядывают из-под сугробов. Высокие белые свечи дыма тают в небесной сини. Громко и вкусно хрустит под полозьями снег. Изредка фыркает и встряхивает гривой бодрая на морозе Сандугач. Старая овечья шкура под Зулейхой согревает. А на животе теплеет заветная тряпица – тоже греет. Сегодня, лишь бы успеть отнести сегодня…

Руки и спина ноют – ночью намело много снега, и Зулейха долго вгрызалась лопатой в сугробы, расчищая во дворе широкие дорожки: от крыльца – к большому амбару, к малому, к нужнику, к зимнему хлеву, к заднему двору. После работы так приятно побездельничать на мерно покачивающихся санях – сесть поудобнее, закутаться поглубже в пахучий тулуп, засунуть коченеющие ладони в рукава, положить подбородок на грудь и прикрыть глаза…

– Просыпайся, женщина, приехали.

Громадины деревьев обступили сани. Белые подушки снега на еловых лапах и раскидистых головах сосен. Иней на березовых ветвях, тонких и длинных, как женский волос. Могучие валы сугробов. Молчание – на многие версты окрест.

Муртаза повязывает на валенки плетеные снегоступы, спрыгивает с саней, закидывает на спину ружье, заправляет за пояс большой топор. Берет в руки палки-упоры и, не оглядываясь, уверенно тропит дорожку в чащу. Зулейха – следом.

Лес возле Юлбаша хороший, богатый. Летом кормит деревенских крупной земляникой и сладкой зернистой малиной, осенью – пахучими грибами. Дичи много. Из глубины леса течет Чишмэ – обычно ласковая, мелкая, полная быстрой рыбы и неповоротливых раков, а по весне стремительная, ворчащая, набухшая талым снегом и грязью. Во времена Большого голода только они и спасали – лес и река. Ну и милость Аллаха, конечно.

Сегодня Муртаза далеко заехал, почти до конца лесной дороги. Дорога эта была проложена в давние времена и вела до границы светлой части леса. Потом втыкалась в Крайнюю поляну, окруженную девятью кривыми соснами, и обрывалась. Дальше пути не было. Лес заканчивался – начинался дремучий урман, буреломная чащоба, обиталище диких зверей, лесных духов и всякой дурной нечисти. Вековые черные ели с похожими на копья острыми вершинами росли в урмане так часто, что коню не пройти. А светлых деревьев – рыжих сосен, крапчатых берез, серых дубов – там не было вовсе.

Говорили, что через урман можно прийти к землям марийцев – если идти от солнца много дней подряд. Да какой же человек в здравом уме решится на такое?! Даже во времена Большого голода деревенские не смели преступать за границу Крайней поляны: объели кору с деревьев, перемололи желуди с дубов, разрыли мышиные норы в поисках зерна – в урман не ходили. А кто ходил – тех больше не видели.

Зулейха останавливается на мгновение, ставит на снег большую корзину для хвороста. Беспокойно оглядывается – все-таки зря Муртаза заехал так далеко.

– Далеко еще, Муртаза? Я уже Сандугач сквозь деревья не вижу.

Муж не отвечает – пробирается вперед по пояс в целине, упираясь в сугробы длинными палками и сминая хрусткий снег широкими снегоступами. Только облачко морозного пара то и дело поднимается над головой. Наконец останавливается возле ровной высокой березы с пышным наростом чаги, одобрительно хлопает по стволу: вот эту.

Сначала утаптывают снег вокруг. Потом Муртаза скидывает тулуп, ухватывает покрепче изогнутое топорище, указывает топором в просвет между деревьями (туда будем валить) – и начинает рубить.

Лезвие взблескивает на солнце и входит в березовый бок с коротким гулким «чах». «Ах! Ах!» – отзывается эхо. Топор стесывает толстую, причудливо изрисованную черными буграми кору, затем вонзается в нежно-розовую древесную мякоть. Щепа брызжет, как слезы. Эхо наполняет лес.

«И в урмане слышно», – тревожно думает Зулейха. Она стоит чуть поодаль, по пояс в снегу, обхватив корзину, – и смотрит, как Муртаза рубит. Далеко, с оттягом, замахивается, упруго сгибает стан и метко бросает топор в щепастую белую щель на боку дерева. Сильный мужчина, большой. И работает умело. Хороший муж ей достался, грех жаловаться. Сама-то она мелкая, еле достает Муртазе до плеча.

Скоро береза начинает вздрагивать сильнее, стонать громче. Выеденная топором в стволе рана похожа на распахнутый в немом крике рот. Муртаза бросает топор, отряхивает с плеч сучки и веточки, кивает Зулейхе: помогай. Вместе они упираются плечами в шершавый ствол и толкают его – сильнее, сильнее. Шкворчащий треск – и береза с громким прощальным стоном рушится оземь, поднимая в небо облака снежной пыли.

Муж, оседлав покоренное дерево, обрубает с него толстые ветки. Жена – обламывает тонкие и собирает их в корзину вместе с хворостом. Работают долго, молча. Поясницу ломит, плечи наливаются усталостью. Руки, хоть и в рукавицах, мерзнут.

– Муртаза, а правда, что твоя мать по молодости ходила в урман на несколько дней и вернулась целехонькая? – Зулейха распрямляет спину и выгибается в поясе, отдыхая. – Мне абыстай рассказывала, а ей – ее бабка.

Тот не отвечает, примериваясь топором к кривой узловатой ветке, торчащей из ствола.

– Я бы умерла от страха, если бы оказалась там. У меня бы тут же ноги отнялись, наверное. Лежала бы на земле, глаза зажмурила – и молилась бы не переставая, пока язык шевелится.

Муртаза крепко ударяет, и ветка пружинисто отскакивает в сторону, гудя и подрагивая.

– Но, говорят, в урмане молитвы не работают. Молись – не молись, все одно – погибнешь… Как ты думаешь… – Зулейха понижает голос: – …есть на земле места, куда не проникает взор Аллаха?

Муртаза широко размахивается и глубоко вгоняет топор в звенящее на морозе бревно. Снимает малахай, утирает ладонью раскрасневшийся, пышущий жаром голый череп и смачно плюет под ноги.

Опять принимаются за работу.

Скоро корзина для хвороста полна – такую не поднять, только волочь за собой. Береза – очищена от веток и разрублена на несколько бревен. Длинные ветви лежат аккуратными вязанками в сугробах вокруг.

Не заметили, как стало темнеть. Когда Зулейха поднимает глаза к небу, солнце уже скрыто за рваными клоками туч. Налетает сильный ветер, свистит и взвивается поземка.

– Поедем домой, Муртаза, опять метель начинается.

Муж не отвечает, продолжая обматывать веревками толстые связки дров. Когда последняя вязанка готова, метель уже волком завывает меж деревьев, протяжно и зло.

Он указывает меховой рукавицей на бревна: сначала перетаскаем их. Четыре бревна в обрубках бывших ветвей, каждое – длиннее Зулейхи. Муртаза, крякнув, отрывает от земли один конец самого толстого бревна. Зулейха берется за второй. Сразу поднять не получается, она долго копошится, приноравливаясь к толстому и шершавому дереву.

  • Гузель Шамилевна Яхина

Язык: русский

Описание книги Зулейха открывает глаза:

Гюзель Яхина описывает в собственном романе события далеких тридцатых годов двадцатого столетия.

История о непростой жизни татарской молодой женщины, которая волей судьбы оказывается среди вынужденных переселенцев. В Сибирь переселяли всех вместе православных и мусульман, малообразованных крестьян и сливки интеллигенции, верующих и атеистов, преступников и добропорядочных граждан, татар и русских.

Девушке предстоит немало испытаний, выжить в окружении многочисленных чудовищ, жаждущих крови и не лишиться здравого ума. Однако Зулейха уже давно сделала свой выбор – остаться человеком и не сломаться. Именно к этому она будет стремиться, несмотря на ужасы, которые происходят вокруг с близкими для нее людьми.

У нас на сайте вы можете читать книгу Зулейха открывает глаза онлайн полностью бесплатно и без регистрации в электронной библиотеке Enjoybooks, Rubooks, Litmir, Loveread.
Понравилась книга ? Оставьте отзыв на сайте, делитесь книгой с друзьями в социальных сетях.

Читать книгу

«Продолжение «Зулейхи» писать не буду»

Личная история

– Для меня вся история, связанная с раскулачиванием, или, как ещё говорили, с раскрестьяниванием, – очень личная история, – рассказывает Гузель Яхина. – Через расулачивание прошла моя бабушка, и я знала об этом с самого детства. За всё время раскулачивания репрессиям было подвергнуто 3,5 миллиона крестьян, это данные современной исторической науки. Из них 2,5 миллиона были отправлены в ссылку, что составило порядка 5 процентов всех крестьянских хозяйств, которые в то время были в России. Раскулаченные были отправлены в самые дальние регионы страны, среди которых была и Сибирь. Жили они в небольших посёлках, основанных и построенных ими же самими. В одном из таких трудовых поселений и жила моя бабушка. Она была отправлена девочкой вместе со своими родителями из Татарии в Крас­ноярский край, на приток Ангары, который называется Большой Пит. И там поселенцы основали маленький посёлок, который ныне исчез с карт. В поселении бабушка прожила 16 лет. Она вернулась на Родину 23-летней девушкой, позабывшей татарский язык, потому что в поселении говорили по-русски. И всю свою жизнь проработала сельской учительницей. Таким образом, бабушка прожила две жизни – на поселении и по возвращении на Родину.

Погружение и хаос

И я поняла, что буду писать об этом. Хотелось передать читателям то, о чём бабушка мне рассказывала. Она к тому времени умерла. Мне было неловко, что, может быть, я её недостаточно внимательно слушала в своё время, не фиксировала, не записывала на диктофон её воспоминания. Всё, что было в моей голове, я сложила, поняла, что это совсем немного, и принялась читать материалы по теме, мемуары. И когда во всё это полностью погрузилась, поняла, какая это боль была. И я стала слагать историю, и слагала её два года. Пыталась сделать из большого массива, сложившегося в голове, что-то внятное и интересное. Мне хотелось, чтобы эта история была с одной стороны трагическая, с другой – захватывающая; чтобы текст увлекал за собой. Но со временем поняла, что это не получается. Потому что материала было много, и он весь был больной. С этим хаосом в голове я никак не могла справиться. И в итоге пошла учиться в киношколу на сценарное отделение, чтобы научиться лучше складывать истории. Учёба помогла мне. «Зулейха» родилась как сценарий полного метра на 180 минут. И в этом сценарии я смогла для себя определить, где история начинается, где заканчивается, где её середина, как движется драматургия, как разворачивается, какие герои остаются в истории, а какие из неё уходят. Потому что поначалу герои жили в голове, плодились, размножались, не давали вздохнуть главным персонажам. Таким образом, я отсекла всё ненужное и слепила скелет истории, на который потом уже насела романная ткань. То есть я развернула историю в роман. Конечно, далеко не всё получилось развернуть. Потому что кино и литература – совершенно разные виды искусства. Какие-то яркие сцены, которые замечательно смотрелись в киноварианте, не сложились в варианте литературном. И наоборот. В романе есть история с безумным доктором Лейбе, с яйцом, с этой фантазией, которая достаточно подробно описана. В сценарии же просто был доктор, который не очень адекватно себя вёл. Таким образом, сценарная версия была одна, литературная – другая. Но, тем не менее, благодаря сценарию, благодаря этому скелету история сложилась и развилась уже как роман. Скажу сразу: такую длинную историю было писать сложно. И я решила воткнуть гвоздь в середину, решив, что это будут роды. И по сценарию роды были в середине, и в книге. Так роды и остались разделяющим моментом в истории героини.

Кинокомпании

Когда романа ещё не было, а сценарий был готов, я решила предложить его кинокомпаниям. Хотя особых иллюзий я не питала: кому будет интересна история раскулачивания татарки, которая живёт где-то в Сибири? Но попробовать всё-таки решила: составила достаточно подробный синопсис, сделала так называемый дримкаст (обозначила тех актёров, которые, по-моему, подходили на роль главных героев). Мне показалось, что женскую роль может исполнить Чулпан Хаматова, на мужскую роль я предложила Анатолия Белого, это прекрасный актёр МХАТа. И с этими фотографиями я разослала сценарий по киностудиям, но ответа не было. И я утвердилась в мысли, что надо всё-таки писать роман.

Встреча с издателем

В итоге роман был написан за восемь месяцев. Это небольшой срок, но у меня уже был расширенный план, были продуманы все герои. Я стала думать, как предложить роман издателям, действовала разными путями. Рассылала сама в издательства, пыталась главы публиковать в толстых журналах. Журнал «Сибирские огни» напечатал три главы, за что я им очень признательна. Виталий Серафимов, редактор этого журнала, тепло высказался о главах, тем самым выразив поддержку. Это был знак от профессионального сообщества, очень важный для меня. Но найти издателя не получалось. В итоге я случайно познакомилась с Еленой Костюкович, это замечательный переводчик и писатель, владелица литературного агентства. Она меня направила к Людмиле Улицкой, на книгах которой я выросла; «Зелёный шатёр», «Даниэль Штайн, переводчик» – мои любимые книги. И когда мой роман был отправлен к Людмиле Евгеньевне, это было очень волнительно для меня. Улицкая быстро прочитала рукопись и дала тёплую рекомендацию, которая потом вошла в книгу предисловием. А затем «Зулейха» попала к Елене Шубиной, легендарному российскому издателю. Это для меня было так же волнительно. И Елена Шубина быстро решила, что книга выйдет.

Детали

Подготовительный этап длился несколько месяцев. Сначала была тщательная работа с Еленой Шубиной, которая посоветовала какие-то вещи расширить, напитать жизнью. Потому что сценарный стиль есть, и изначально он был ещё жёстче выражен. Поскольку он был определяющим в книге, я постаралась его смягчить. Дальше была работа с редактором, которая нашла много мелких, но важных деталей, исторических фактов, которые мы подправили. Например, из какого металла были сделаны пуговицы на кителе сотрудника НКВД; из какого металла была сделана станина печатной машинки – я об этих вещах изначально не очень задумывалась. И мы их подправили. Также рукопись была направлена на факт-чекинг уважаемой Ирине Щербаковой, это сотрудник общества «Мемориал». Она прочитала текст как эксперт по сталинскому периоду. Как выяснилось, недоразумений и неточностей в нём не было. Так сообща мы подготовили текст к публикации, и он вышел в конце апреля прошлого года. Я счастлива, что книга до сих пор живёт на полках, что у неё есть читатели.

Экранизация

Конечно, я мечтала о том, чтобы «Зулейха» была экранизирована. Потому что она рождалась как сценарий, в ней и сейчас много сценарного. Через полгода после выхода книги мы начали переговоры с телевизионным каналом «Россия», заключили договор, и я передала права на экранизацию книги. Экранизация – это очень большая работа. Нужно взять книгу, на восемь серий её разделить, расчленить, все линии разобрать, потом снова собрать, но уже по законам сценарного мастерства. Мне предлагали самой делать экранизацию. Но мне показалось, что лучше пусть этим занимается профессионалы, те, кто может достаточно трезво и холодно относиться к этой истории. Потому что мне самой это было бы делать больно. Я очень надеюсь, что экранизация состоится. Хотя может случиться и так, что канал положит эти права на полку. Бывает, что проект завершается на стадии написания сценария. На­деюсь, это не тот случай.

Чулпан

Я, конечно, мечтаю, чтобы главную роль сыграла Чулпан Хаматова. Не только потому, что она красивая женщина. Чулпан – татарка, она родилась в Казани. Она подходит по возрасту, маленькая, хрупкая, нежная. Но самое главное – в образе Чулпан есть такая искренность и чистота, которые во всех ролях проглядывают, их невозможно скрыть. И этот чистый образ – самое главное для роли Зулейхи. Другое дело, что Чулпан пойдёт сниматься не к каждому режиссёру. У нас с Чулпан был интересный диалог на «Эхе Москвы». Она сказала, что хотела бы сыграть роль Зулейхи, ей понравился роман. Но всё зависит от того, кто будет режиссёром фильма, пока это имя не определено.

Современные писатели

Сейчас я не очень много читаю художественной литературы. Был период в детстве, юности, когда я читала невероятное количество книг, поедала всё, что было на книжных полках у нас дома, на даче, у бабушек и дедушек. В то время многие росли книжными детьми, которые читали под одеялом. С возрастом стала читать меньше и выбо­рочно. Сейчас сознательно ограничиваю себя, в основном читаю нон-фикшн, литературу и диссертации по тем проектам, над которыми работаю.

При выборе художественной литературы обычно руководствуюсь несколькими факторами. Например, книги Людмилы Улицкой или Евгения Водолазкина я прочитаю вне зависимости от того, кто и что скажет. Второе – это совет эксперта, критиков, которым я доверяю, советы друзей. Из последнего прочитанного за последние лет пять сильное впечатление произвела книга Ирины Чижовой «Время женщин». Поразительная история, очень небольшая. Написана скупым языком, таким, из которого ни единого слова невозможно выбросить. И это текст хрустальный совершенно. И при всей своей суровости в конце трогает до слёз. Также мне очень нравится Алексей Иванов, я его уважаю как смелого автора, который не боится экспериментировать и пробовать себя в разных жанрах. Я горячая поклонница его исторических вещей, мне в своё время понравились «Сердце Пармы», это настоящая поэзия в прозе. У него также есть социальная проза, очень неплохая. Например, роман «Ненастье» – о том, как жили афганцы, вернувшиеся домой, что они чувствовали, что из них получилось. Целая палитра судеб, закрученная в мощную детективную интригу. Это движок, встроенный в роман, он держит читателя и не отпускает до последней страницы. Ещё из последнего понравился роман «Авиатор» Евгения Водолазкина. Совершенно другой, нежели «Лавр». Из зарубежных – Энтони Дорр, в 2015 году он получил Пулитцеровскую премию за роман «Весь невидимый нам свет». Это совершенно кинемато­графическая история, и мне как человеку со сценарным образованием было интересно читать. Могу порекомендовать роман тем, кто любит кино. Когда вы будете его читать, вам будет казаться, что вы смотрите фильм. Главки небольшие, сделаны как кадры полного метра. Если вы хотите посмотреть достойное кино о Второй мировой войне, почитайте роман «Весь невидимый свет».

Новый роман

Я попробую ещё что-нибудь написать. Надеюсь, что это у меня получится. Второй роман писать всегда сложнее. Что касается сценариев, то моей единственной мечтой было окончить школу кино, и эта мечта сбылась. Но не уверена, что буду работать в кинематографе. Это совсем другая профессия, и в ней ты связан по рукам и ногам, скован цепями. Потому что сценаристика предполагает взаимодействие с большим количеством людей. И она завязана на производственный процесс, какие-то вещи в ней невозможно сделать.

Переводы

В Иркутске прошла встреча писательницы с читателями

Совсем недавно, 31 мая, был издан первый, татарский перевод книги. Он вышел в Казани, и я посвятила его своей бабушке. Татарский перевод был сделан в стремительные строки, буквально за несколько месяцев. Затем начались заявки на переводы из других стран.

Для меня это было сюрпризом, я не думала, что читателям в других странах может быть интересен кусок нашей истории. Мне казалось, что это не имеет шансов быть представленным за рубежом. Однако сегодня роман переводится на 20 языков и выйдет в 28 странах. Английский, немецкий, французский, испанский, итальянский, сканди-

навские языки, финский и даже китайский. Наверное, эта история привлекла как история о преодолении мифологического сознания, о том, как женщина меняется и из мира духов и религии переходит в мир реальности. Может быть, об этом действительно будет интересно читать зарубежному читателю. Первый перевод ожидается в октябре этого года в Финляндии, следующий будет в Германии.

Продолжение

Продолжение «Зулейхи» я писать не буду. Мне кажется, история закончена. Конец достаточно открытый, но это сделано сознательно. Хотелось, чтобы читатель не выключался сразу из текста, а всё-таки пожил с ним. Но в сценарии, который я написала, был очень длинный последний эпизод о том, как сложилась жизнь Юзуфа, минут на 20 экранного времени. Юзуф уже 85-летним стариком в 2015 году возвращается обратно в Семрук. Мы понимаем из происходящего, что он стал художником, что у него есть семья. Это старый немощный человек, он ищет тот самый берег Ангары и понимает, что он зарос деревьями. И всё, что было построено переселенцами, съедено обратно тайгой. И он видит берег практически таким же, каким его видела Зулейха в 1930 году. Выходит из катера, они с внучкой идут по этому посёлку. И он видит людей, которые когда-то его растили. Естественно, их там уже нет, это всё его фантазии. И постепенно действие перетекает из области реального в область фантазий. И в самом конце он встречает свою мать, которая ждёт его на утесе до сих пор. Линии со­единились. Это было очень мелодраматично, это, конечно, вышибало слезу. Я написала эту главу и в прозе. Но она смотрелась плохо, мне показалось, что это лишнее, что это сузит уровень истории. Так что я её убрала. Также в романе был большой современный пласт, ведь изначально роман задумывался как детектив. Это было расследование, которое ведёт внучка Зулейхи. Она по архивным документам восстанавливает судьбу своей бабушки, читатель видит и её судьбу, и судьбу бабушки, сравнивает проблемы сегодняшнего дня и 1930-х годов. Но современные линии получились у меня плохо, в итоге я их выбросила полностью, включая большой финальный эпизод с возвращением Юзуфа. Финал романа я решила оставить открытым. Мне кажется, это правильное решение.

Рецензия на роман Яхиной Зулейха открывает глаза

Рецензия опубликована в журнале «Дружба народов» № 10 — 2015
Древняя восточная легенда гласит, что когда-то слетелись птицы всей земли на торжество, чтобы веселиться и радоваться жизни. Вот только праздника не получилось, начали ругаться и ссориться. Долго кричали, на всей земле было слышно, устали все от того шума. И тогда самый мудрый из всех, удод, предложил остановить распри и выбрать повелительницу, которой бы подчинялись остальные. И птицы решили просить Симурга, птицу счастья и справедливости, стать их царицей.
Долог был путь, семь долин предстояло пройти, семь морей пролететь. Много опасностей ждало птиц на том пути, и не все выдержали его тяжести: одни погибли, другие вернулись домой. И только тридцать самых стойких добрались до дворца Симурга. Огляделись вокруг и поняли — они и есть та самая божественная птица. Симург — это каждая из них и все они вместе взятые.
Имя Симург переводится как «тридцать птиц». В татарском варианте оно звучит как Семруг.
Гузель Яхина рассказала нам легенду. По-своему, по-женски, по-татарски. Легенду длиною в роман. О тридцати переселенцах, переживших сотни других, проделавших тяжелый и опасный путь. Путь от Казани до маленького никому неизвестного поселка, расположенного на высоком берегу реки Ангары. Поселка, которого в далеком 30-м году прошлого века не было на карте, — они построили его и назвали Семрук. Хотели «Семь рук», правда. Мол, на четверых главных работников семь рук всего, один инвалид. Да машинистка ошиблась, допустила опечатку, и пошла бумага по инстанциям. Семрук и Семрук. Не переименовывать же. По-татарски почти как имя царицы птиц.
«Зулейха открывает глаза» — книга, пронизанная болью за нашу страну. Роман, каждая строка которого полна страданий, оставляющих в душе глубокий след — до невольных, непрошенных слез. Таких книг в современной литературе — по пальцам пересчитать.
«Зулейха открывает глаза» — книга об одном из самых трагических периодов становления советского строя в нашей стране, времени, когда нищета и беднота брали власть в свои руки и требовали равенства. Тысячи и тысячи самостоятельных крестьян, владеющих собственным, зачастую совсем небольшим хозяйством, огородом, пашней, признавали кулаками и высылали в далекую Сибирь — зачастую навсегда. Хозяйство Муртазы — жителя маленького татарского поселка Юлбаш — подлежит раскулачиванию. Есть разнарядка, выехал вооруженный отряд красноармейцев. Муртазу убивают — не захотел сдаться добровольно, поднял топор на командира отряда Игнатова. Зулейха, главная героиня романа, жена Муртазы, остается одна. На сборы пять минут. Всего-то и успела взять, что теплый тулуп. Повезло, хоть не замерзнет в Сибири. А вот профессору Лейбе — доктору, ученому, арестованному по доносу прислуги, не позволили вернуться домой и собрать вещи… Полный поезд переселенцев. Много питерских интеллигентов. С нежными музыкальными пальцами, писатели, художники, поэты. Страна не выполняла план по раскулаченным. Чиновники «на местах» делали приписки, переводя сотни людей из одной социальной группы в другую. Шесть месяцев поезд идет в Сибирь, неделями простаивая на полустанках в ожидании своей очереди. Десятки эшелонов, сотни. Страну выворачивают наизнанку. «Как жить, мама? Как жить?!. Грабят, грабят, грабят. Забирают все. Когда уже не остается у тебя ничего — хоть к праотцам отправляйся! — дают отдышаться. А придешь в себя, приподнимешь голову — опять грабят», — плакался своей столетней матери Муртаза. И ей нечего ответить сыну. Муртаза трудолюбив. Пашет, сеет. Крепко стоит на ногах. Врос в землю, словно огромный вековой дуб. Не подарок Муртаза. Жене за целую главу десять слов всего и сказал. По имени не назвал ни разу. Только и слышала Зулейха от мужа — «женщина»! Женщина, принеси! Женщина, убери! Женщина, подай! Словно рабыня. Впрочем, рабыня и есть. Хоть и жена.
Стоит дуб, держит землю, страну крепит своими корнями. Однако ищет врага новая власть. Не нужны ей сильные самостоятельные мужики. Роется у корней дуба кто-то, острым клыком подрезая силу, червячком скользким пробираясь под кору, жучком вертким выпивая влагу. Они настоящие хозяева страны. Кузнец, Игнатов, Бакиев, Мансурка-Репей, Денисов… Хоть под одну гребенку всех и нельзя. Вот Горелов. Яркая личность. Урка, блатной, уголовник. Две ходки, эта третья. А под конец книги — галифе, мундир, погоны: «франтоватый военный в жестко наглаженной форме и обильно надушенный одеколоном» — лейтенант. Из зеков — в начальники. Кулаки — враги народа, враги власти, а урка для власти — помощник. Старший по вагону, смотрящий, стукач — и в конце романа, уже после войны, новый комендант того самого сибирского поселка переселенцев. Где разница между уголовником и энкавэдэшником? — словно спрашивает автор. Один посадил на перо фраера, другой… Давай у тебя в поселке «обнаружим заговор, раскроем, организаторов расстреляем по закону военного времени, а сообщников — по лагерям. Вся Сибирь узнает. Поселенцам — урок: во избежание! Другим комендатурам — пример. А нам с тобой… дырочки сверлить в петлицах», — говорит Кузнец, сотрудник НКВД, отвечающий в районе за пересыльных. Это он Игнатову предлагает. Игнатов — красный командир, раскулачивал, сопровождал до места поселения, волею судьбы и начальства — комендант их поселка. Застрелил мужа Зулейхи Муртазу, бровью не повел, не первая смерть на счету. Только там война была, революционная борьба. А здесь другое. Отказывается. Совесть проснулась.
И это лишь командиры и начальники. А сколько еще разных мелких нахлебников, рваный картуз да дырявые портки. А еще большой рот и тысячелетиями взращенная злоба, зависть взращенная. Как сорняки на поле — растут, не дают свободы полезному, забирают влагу и солнце. Жизнь забирают…
«Зулейха открывает глаза» — роман о кромешно трудной жизни, написанный прекрасным языком. Женским, ласковым. Россыпь татарских слов — кульмэк, камча, бичура… Интересен не только слог — быт тех лет, национальные устои. Труд с раннего утра, еще затемно. Пока не проснулась Упыриха, столетняя мать Муртазы, слепая совсем, надо вынести ее ночной горшок. Подоить корову, расчистить снег, приготовить завтрак. Обед, ужин, стирка, уборка. Все на плечах Зулейхи, маленькой зеленоглазой женщины. К вечеру сил нет никаких, хочется лечь на кровать (а и кровати-то нет, спит на сундуке), да как уснешь. Мать хочет помыться — говорит Муртаза. И нужно натаскать два десятка ведер воды, протопить баню, стерпеть изощренные измывательства Упырихи, попарить свекровь, потом мужа, заварить им чаю, напоить, а когда они отправятся спать, вымыть все до другого раза, нового дня.
…Читается книга. Едет поезд в Сибирь. Плывет баржа по Ангаре. Все дальше родной поселок Зулейхи. Новое место жизни. Новые люди, другой быт. Национальностей два десятка. Исчезают татарские слова, забываются, тают. Яхина великолепно владеет техникой погружения в жизнь своих героев, описывает быт переселенцев так, словно провела с ними десятки ночей в поезде, тонула вместе с баржой, грелась у костра, плела снегоступы, охотилась, ловила рыбу, рисовала картины в клубе, пила самогон с комендантом…
«Зулейха открывает глаза» — глубоко женский роман. Не в том смысле, что — для любительниц всплакнуть о несчастной любви и счастливом замужестве в финале. Хотя и несчастливая любовь в романе есть. Это книга о женской силе, воли к жизни, стремлении в первую очередь продолжить род, родить и воспитать сына. Воспитать и отпустить, как птицу, как сокола, в дальний путь с неизвестным концом, с неясной судьбой — но с уверенностью: он сможет, потому что я дала ему все, что могла.
Книгу Гузели Яхиной нужно воспринимать через рождение.
Вот Зулейха. Умерли четыре дочери, одна за другой. Вот Илона, любовница Игнатова — семь лет бесплодна. Вот Груня, сожительница люмпенизированного Степана — забеременела в 46 и умерла при родах. Яхина словно запрещает своим героиням рожать в том страшном времени «красноордынцев»: не продолжить им род свой, не родится у них никто, не может родиться, не должен. Даже доктор Лейбе, светило по женским делам, тут не помощник, талант его не может проявляться в жизни, в которой нет счастья и справедливости. И лишь в далекой Сибири, на вольной Ангаре начинается новая жизнь, появляются дети, выходит из беспамятства доктор. Только у тех, кто перенес несчастье, кто потерял прошлую жизнь, у кого есть память, кто вынес в своем сердце всю тяжесть этого горя, не покорился, не сломался, только у них будут дети. Они будут жить и помнить.
Везде способен пустить корни человек. Если хочет жить, если хочет продолжать род свой. Сибирь — не Северный полюс. Есть земля, солнце, вода. Рыба есть, зверь, птица. «Зулейха открывает глаза» — роман о том, как женщина, маленькая, слабая, оказывается в ситуации, в которой далеко не каждый мужчина способен выжить. Зулейха не просто выживает. Вопреки природе, небесным силам, здравому смыслу — рожает в нечеловеческих условиях. Мальчика, Юзуфа, память о Муртазе. Вон он, тот росток, тот молодой побег, который пробивается через всю эту страшную жизнь, тот, кто спасается от острых клыков, скользких червяков, ненасытных жуков-паразитов. Он, родившийся в неволе, на берегу Ангары, в голоде, холоде, словно символ новой страны, той, которая победила фашизм, которой строить новую жизнь, запускать человека в космос, перегораживать реки, возводить города. Вот только будет ли он счастлив?..
Семруг — птица справедливости и счастья. Тридцать переселенцев находят приют на берегу Ангары. Они прошли семь долин — долину Искания, Долину Любви, Долину Познания. Затем были Долина Безразличия, Долина Единения и Долина Смятений. Последней — Долина Отрешений. Они прошли и ее. Чтобы войти в страну Вечности, страну, куда нет входа живым. Вошли, чтобы понять: они и есть Семруг, они и есть высшая справедливость. Они и есть счастье. Счастье в неволе, в ГУЛАГе, вопреки неволе и ГУЛАГу.
Счастлив Игнатов. Что ждало его в Казани? Расстрел! Заговор, контрреволюционеры, враги народа. Арестован начальник Игнатова — Бакиев. Картина обычная для тех лет. Семрук меняет судьбу Игнатова. Он дарит ему жизнь и любовь. Любовь к Зулейхе. И пусть не ясно их будущее, но мы верим — эти люди слишком сильны, чтобы согнуться под тяжестью обстоятельств.
Счастлив доктор Лейбе. Казань вычеркнула его из списков врачей. Она забыла его. Стране не нужны доктора с враждебными немецкими фамилиями, буржуазными привычками, либеральными взглядами. Высохшая пальма и комната в бывшей когда-то его собственной, а теперь комунальной квартире — это все, что оставило доктору государство. Ангара и Семрук дали ему то, о чем он мечтал всю свою жизнь. Он, врач от бога, лечит самые тяжелые болезни, ставит на ноги безнадежных больных.
Счастлив питерский интеллигент, художник Иконников. Чем он занимался в Ленинграде? Рисовал, тихо проклиная себя, портреты усатого вождя. Семрук дает ему свободу творчества. Он, подобно Микеланжело, расписывает клуб, от пола до потолка, один. А после добровольцем уходит на Великую Отечественную и — воин-победитель — остается в Париже, городе своей мечты.
Счастлив агроном Константин Арнольдович. «Моя магистерская диссертация — еще в девятьсот шестом, в Мюнхене — была посвящена теории питания злаковых. Я рассматривал свой труд скорее как теоретический, имеющий стратегическое, нежели конкретное практическое значение. Мог ли я тогда подумать, что мне придется самому выращивать эту самую пшеницу?» — восхищается он.
Счастлив Горелов. Он, бывший уркаган, расправляет в Семруке плечи. Его будущее на Большой земле очевидно: за третьей ходкой — четвертая, следом — пятая, а там, глядишь, и смерть в воровской разборке. Стал бы он в Казани лейтенантом госбезопасности? Да никогда. Семрук меняет и его жизнь. Жаль только, что все его низменные инстинкты и замашки остаются при нем.
Счастлив Кузнец. Он сделал свое гадкое дело. Придуманный им заговор раскрыт. Не в Семруке, так в другом поселке. На погоны легли полковничьи звезды. Жизнь безбедна и сытна.
Счастлив Юзуф. Он не знал другой жизни. Родись он в маленьком Юлбаше, вслед за отцом сеял бы хлеб, скакал на жеребце по полям, парился бы в выходные в бане. Люди Семрука познакомили его с другим миром, где есть Казань, Петербург-Ленинград и Париж. Юзуф хочет учиться, стать художником и быть счастливым. И он отчаянно бросается в манящую неизвестность.
Счастлива Зулейха. В далеком Юлбаше осталась ненависть мужа, придирки свекрови, беспросветное будущее, рабский труд без благодарности, без радости, без удовольствия. Семрук подарил ей сына, дал любовь, странную, конечно, любовь к убийце собственного мужа, но сердцу не прикажешь. Жила она в Юлбаше чужая, маленькая, тихая, никому не нужная, жила сжавшись в комок и зажмурившись. А когда ее вырвали из этой привычной жизни, Зулейха открыла глаза и увидела мир. И превратилась в птицу Семруг. На это у нее ушла почти вся жизнь.
Главный человек ее жизни, ее смысл и радость — сын Юзуф — вырос. Ему пора в путь. Навстречу опасностям. Навстречу своему счастью.
Зулейха остается. Ей некуда идти. Она уже все нашла.
По легенде птица Семруг, когда у нее подрастает сын, бросается в огонь…

ЖОРЖ БАТАЙ

ИСТОРИЯ ГЛАЗА

Кошачий глаз

Я был единственным ребенком в семье и, сколько себя помню, всегда был сексуально озабочен. Мне было лет шестнадцать, когда я познакомился на пляже Х… с Симоной, девочкой моего возраста. Наши семьи состояли в дальнем родстве, и это ускорило наше сближение. Спустя три дня после знакомства Симона пригласила меня к себе на виллу. Она была одета в чёрный передник с крахмальным воротничком. Я начинал догадываться, что она разделяет мою озабоченность, и в тот день мне показалось, что под передником у неё ничего нет.

На ней были чёрные чулки, натянутые выше колен. Я ещё ни разу не видел её попы (это слово, которым я пользовался в разговоре с Симоной, казалось мне самым красивым и эротичным). И я представлял себе, как, задрав передник, увижу её голую задницу.

В коридоре стояла кошачья тарелка с молоком.

— Тарелка — табурелка! — сказала Симона. — Спорим, я сейчас сяду в неё?

— Спорим, что нет! — ответил я, затаив дыхание.

Было жарко. Симона поставила тарелку на скамеечку, встала передо мной и, пристально глядя мне в глаза, уселась прямо в молоко. Какое-то время я оставался неподвижен, затем кровь зашумела у меня в голове и я затрепетал, а она смотрела, как мой член поднимается под штанами. Я улёгся у её ног. Она не шевелилась; впервые в жизни я видел её «розово-чёрную плоть», купавшуюся в белоснежном молоке. Мы долго оставались неподвижными, зардевшись от возбуждения.

Внезапно она поднялась: молоко стекало по её бёдрам до самых чулок. Она вытиралась у меня на глазах платком, поставив ногу на скамеечку. А я в это время тёрся членом оземь. Мы кончили одновременно, даже не прикоснувшись друг к другу. Но когда вошла мама, я уселся в низкое кресло и, улучив момент, пока девочка лежала в материнских объятиях, незаметно задрал передник и вставил руку между её горячих ягодиц.

Домой я возвращался бегом, чтобы поскорее заняться мастурбацией. На следующий день у меня были круги под глазами. Симона внимательно посмотрела на меня и, положив голову мне на плечо, сказала: «Я не хочу, чтобы ты делал это без меня».

Так между нами завязались столь тесные любовные отношения, что нам необходимо было видеться каждую неделю. Можно сказать, что мы никогда не говорили об этом. Я понимаю, что рядом со мной Симона испытывает не поддающиеся описанию чувства, сходные с моими. Я помню, как один раз мы ехали в автомобиле на большой скорости. И я случайно сбил молодую, красивую велосипедистку, словно перерезав ей колёсами шею. Мы долго смотрели на её труп. Ужас и отчаяние, исходившие от этого отвратительного и в то же время изысканного зрелища, напоминали ощущения, которые мы обычно испытываем, видя друг с друга. Симона проста по натуре. Она высокая и красивая; в её взгляде и голосе нет ни капли безысходности. Но она так падка на вещи, волнующие чувства, что малейшее беспокойство придает её лицу выражение, напоминающее о крови, внезапном страхе и преступлении — обо всём, что постоянно лишает блаженства и не даёт покоя совести. Впервые я увидел эту немую, безграничную судорогу на её лице (которая перешла и на меня) в тот день, когда она уселась попой в тарелку. В такие минуты мы внимательно смотрим друг на друга. Мы успокаиваемся и играем только в краткие мгновения расслабленности, наступающей после оргазма.

Нужно сказать, что мы долгое время не занимались любовью. Но при всякой возможности мы предавались своим играм. Мы не были бесстыдниками, скорее наоборот, хотя какое-то тревожное чувство вынуждало нас пренебрегать своей стыдливостью. Так, Симона, попросив меня не мастурбировать без неё (мы как раз стояли на вершине утёса), сняла с меня штаны, заставила лечь на землю и, задрав подол, уселась мне на живот. Я засунул ей в попу палец, вымазанный спермой. Тогда она подложила голову под мой член и, став коленями мне на плечи, подняла попу, придвинув её к моему лицу, которое я приподнял.

— Ты мог бы написать мне на попу? — спросила она.

— Да, — ответил я, — но моча попадёт на платье и на лицо.

— Ну и что, — заключила она, и я сделал то, о чём она просила, но не успел я помочиться, как обрызгал её снова, на сей раз своей белёсой спермой.

Аромат моря смешивался с запахами мокрого белья, наших голых животов и семени. Мы так и лежали неподвижно в этом положении до самого вечера, как вдруг услышали шелест шагов по траве.

— Не шевелись, — попросила Симона.

Шаги остановились; нам не было видно, кто подошёл, и мы затаили дыхание. Поднятая передо мной попа Симоны была поистине убедительной просьбой: эти узкие и изящные половинки с глубокой ложбинкой были само совершенство. Я даже не сомневался, что незнакомец или незнакомка не устоит перед таким зрелищем и тотчас разденется догола. Снова послышались шаги, переходящие в бег, и вдруг я увидел восхитительную Марсель, самую чистую и трогательную из наших подружек. Наши конечности так затекли, что мы не могли и пальцем пошевелить, и вдруг несчастная девочка повалилась в траву и зарыдала. Только тогда нам удалось встать, и мы набросились на её беззащитное тело. Симона задрала ей юбку, сорвала трусики и с упоением показала мне ещё одну попу, такую же красивую, как у неё. Я страстно целовал её, лаская при этом и попу Симоны, усевшейся на спину чудачке Марсель, которая теперь пыталась спрятать от нас только свои рыдания.

— Марсель! — вскричал я. — Умоляю тебя, не плачь. Я хочу, чтобы ты поцеловала меня в губы.

А Симона гладила её прекрасные гладкие волосы, осыпая поцелуями всё её тело.

Между тем в воздухе запахло грозой, на землю спустилась тьма, и упали крупные дождевые капли, принёсшие облегчение после знойного, душного дня. Зашумели волны, но их рёв перекрывали длительные раскаты грома, и при вспышках молний можно было видеть, словно днём, попы двух онемевших девочек, которые я ласкал. Три наших тела охватило бешеное исступление. Два юных ротика выхватывали друг у друга мою попу, мои яички и мой член, а я лежал с раздвинутыми ногами, залитыми слюной и спермой. Казалось, будто я пытаюсь вырваться из объятий чудища, и этим чудищем было неистовство моих движений. Дождь лил как из ведра, и тёплая вода струилась по нашим телам. Оглушительные удары грома потрясали нас и разжигали нашу похоть, вырывая у нас всё более громкие вопли при каждой вспышке, выхватывавшей из мрака наши половые органы. Симона нашла лужицу и вымазалась грязью: она мастурбировала комком земли под хлещущим ливнем, зажав мою голову между измазанных грязью ног и уткнувшись лицом в лужу, и одновременно ласкала попу Марсель, обнимая её за пояс, хватая её за ляжку и с усилием раздвигая ей ноги.

Нормандский шкаф

С тех пор у Симоны появилась странная привычка раздавливать попой яйца. Она залезала на кресло вниз головой, прижавшись спиной к его спинке и подогнув ноги, а я в это время мастурбировал и брызгал спермой ей в лицо. После этого я клал ей на анус яичко, а она с наслаждением играла им, проталкивая его вглубь. Когда я кончал, она раздавливала яйцо ягодицами, испытывая при этом оргазм. Припав лицом к ее анусу, я измазывал себя этой жижицей.

Однажды мама застигла нас врасплох. Эта кротчайшая женщина, ведшая образцовую жизнь, безмолвно наблюдала за нашей игрой, а мы даже не замечали её. Наверное, от ужаса у неё отнялся дар речи. Когда мы перестали играть (и начали спешно заметать следы), то обнаружили её в проёме двери.

— Не обращай внимания, — шепнула мне Симона, продолжая вытирать попу.

Мы спокойно вышли из комнаты.

Несколько дней спустя, когда мы «упражнялись» в старом гараже, эта женщина случайно попала под струю Симониной мочи. Пожилая дама отпрянула и посмотрела на нас с печальным, растерянным видом, и это завело нас ещё пуще. Громко хохоча, Симона стояла на четвереньках, повернувшись ко мне попой, а я мастурбировал, задрав ей подол, пьянея от того, что всё это видит её мать.

История глаза, стр. 1

ЖОРЖ БАТАЙ

ИСТОРИЯ ГЛАЗА

Кошачий глаз

Я был единственным ребенком в семье и, сколько себя помню, всегда был сексуально озабочен. Мне было лет шестнадцать, когда я познакомился на пляже Х… с Симоной, девочкой моего возраста. Наши семьи состояли в дальнем родстве, и это ускорило наше сближение. Спустя три дня после знакомства Симона пригласила меня к себе на виллу. Она была одета в чёрный передник с крахмальным воротничком. Я начинал догадываться, что она разделяет мою озабоченность, и в тот день мне показалось, что под передником у неё ничего нет.

На ней были чёрные чулки, натянутые выше колен. Я ещё ни разу не видел её попы (это слово, которым я пользовался в разговоре с Симоной, казалось мне самым красивым и эротичным). И я представлял себе, как, задрав передник, увижу её голую задницу.

В коридоре стояла кошачья тарелка с молоком.

— Тарелка — табурелка! — сказала Симона. — Спорим, я сейчас сяду в неё?

— Спорим, что нет! — ответил я, затаив дыхание.

Было жарко. Симона поставила тарелку на скамеечку, встала передо мной и, пристально глядя мне в глаза, уселась прямо в молоко. Какое-то время я оставался неподвижен, затем кровь зашумела у меня в голове и я затрепетал, а она смотрела, как мой член поднимается под штанами. Я улёгся у её ног. Она не шевелилась; впервые в жизни я видел её «розово-чёрную плоть», купавшуюся в белоснежном молоке. Мы долго оставались неподвижными, зардевшись от возбуждения.

Внезапно она поднялась: молоко стекало по её бёдрам до самых чулок. Она вытиралась у меня на глазах платком, поставив ногу на скамеечку. А я в это время тёрся членом оземь. Мы кончили одновременно, даже не прикоснувшись друг к другу. Но когда вошла мама, я уселся в низкое кресло и, улучив момент, пока девочка лежала в материнских объятиях, незаметно задрал передник и вставил руку между её горячих ягодиц.

Домой я возвращался бегом, чтобы поскорее заняться мастурбацией. На следующий день у меня были круги под глазами. Симона внимательно посмотрела на меня и, положив голову мне на плечо, сказала: «Я не хочу, чтобы ты делал это без меня».

Так между нами завязались столь тесные любовные отношения, что нам необходимо было видеться каждую неделю. Можно сказать, что мы никогда не говорили об этом. Я понимаю, что рядом со мной Симона испытывает не поддающиеся описанию чувства, сходные с моими. Я помню, как один раз мы ехали в автомобиле на большой скорости. И я случайно сбил молодую, красивую велосипедистку, словно перерезав ей колёсами шею. Мы долго смотрели на её труп. Ужас и отчаяние, исходившие от этого отвратительного и в то же время изысканного зрелища, напоминали ощущения, которые мы обычно испытываем, видя друг с друга. Симона проста по натуре. Она высокая и красивая; в её взгляде и голосе нет ни капли безысходности. Но она так падка на вещи, волнующие чувства, что малейшее беспокойство придает её лицу выражение, напоминающее о крови, внезапном страхе и преступлении — обо всём, что постоянно лишает блаженства и не даёт покоя совести. Впервые я увидел эту немую, безграничную судорогу на её лице (которая перешла и на меня) в тот день, когда она уселась попой в тарелку. В такие минуты мы внимательно смотрим друг на друга. Мы успокаиваемся и играем только в краткие мгновения расслабленности, наступающей после оргазма.

Нужно сказать, что мы долгое время не занимались любовью. Но при всякой возможности мы предавались своим играм. Мы не были бесстыдниками, скорее наоборот, хотя какое-то тревожное чувство вынуждало нас пренебрегать своей стыдливостью. Так, Симона, попросив меня не мастурбировать без неё (мы как раз стояли на вершине утёса), сняла с меня штаны, заставила лечь на землю и, задрав подол, уселась мне на живот. Я засунул ей в попу палец, вымазанный спермой. Тогда она подложила голову под мой член и, став коленями мне на плечи, подняла попу, придвинув её к моему лицу, которое я приподнял.

— Ты мог бы написать мне на попу? — спросила она.

— Да, — ответил я, — но моча попадёт на платье и на лицо.

— Ну и что, — заключила она, и я сделал то, о чём она просила, но не успел я помочиться, как обрызгал её снова, на сей раз своей белёсой спермой.

Аромат моря смешивался с запахами мокрого белья, наших голых животов и семени. Мы так и лежали неподвижно в этом положении до самого вечера, как вдруг услышали шелест шагов по траве.

— Не шевелись, — попросила Симона.

Шаги остановились; нам не было видно, кто подошёл, и мы затаили дыхание. Поднятая передо мной попа Симоны была поистине убедительной просьбой: эти узкие и изящные половинки с глубокой ложбинкой были само совершенство. Я даже не сомневался, что незнакомец или незнакомка не устоит перед таким зрелищем и тотчас разденется догола. Снова послышались шаги, переходящие в бег, и вдруг я увидел восхитительную Марсель, самую чистую и трогательную из наших подружек. Наши конечности так затекли, что мы не могли и пальцем пошевелить, и вдруг несчастная девочка повалилась в траву и зарыдала. Только тогда нам удалось встать, и мы набросились на её беззащитное тело. Симона задрала ей юбку, сорвала трусики и с упоением показала мне ещё одну попу, такую же красивую, как у неё. Я страстно целовал её, лаская при этом и попу Симоны, усевшейся на спину чудачке Марсель, которая теперь пыталась спрятать от нас только свои рыдания.

— Марсель! — вскричал я. — Умоляю тебя, не плачь. Я хочу, чтобы ты поцеловала меня в губы.

А Симона гладила её прекрасные гладкие волосы, осыпая поцелуями всё её тело.

Между тем в воздухе запахло грозой, на землю спустилась тьма, и упали крупные дождевые капли, принёсшие облегчение после знойного, душного дня. Зашумели волны, но их рёв перекрывали длительные раскаты грома, и при вспышках молний можно было видеть, словно днём, попы двух онемевших девочек, которые я ласкал. Три наших тела охватило бешеное исступление. Два юных ротика выхватывали друг у друга мою попу, мои яички и мой член, а я лежал с раздвинутыми ногами, залитыми слюной и спермой. Казалось, будто я пытаюсь вырваться из объятий чудища, и этим чудищем было неистовство моих движений. Дождь лил как из ведра, и тёплая вода струилась по нашим телам. Оглушительные удары грома потрясали нас и разжигали нашу похоть, вырывая у нас всё более громкие вопли при каждой вспышке, выхватывавшей из мрака наши половые органы. Симона нашла лужицу и вымазалась грязью: она мастурбировала комком земли под хлещущим ливнем, зажав мою голову между измазанных грязью ног и уткнувшись лицом в лужу, и одновременно ласкала попу Марсель, обнимая её за пояс, хватая её за ляжку и с усилием раздвигая ей ноги.

Нормандский шкаф

С тех пор у Симоны появилась странная привычка раздавливать попой яйца. Она залезала на кресло вниз головой, прижавшись спиной к его спинке и подогнув ноги, а я в это время мастурбировал и брызгал спермой ей в лицо. После этого я клал ей на анус яичко, а она с наслаждением играла им, проталкивая его вглубь. Когда я кончал, она раздавливала яйцо ягодицами, испытывая при этом оргазм. Припав лицом к ее анусу, я измазывал себя этой жижицей.

Однажды мама застигла нас врасплох. Эта кротчайшая женщина, ведшая образцовую жизнь, безмолвно наблюдала за нашей игрой, а мы даже не замечали её. Наверное, от ужаса у неё отнялся дар речи. Когда мы перестали играть (и начали спешно заметать следы), то обнаружили её в проёме двери.

— Не обращай внимания, — шепнула мне Симона, продолжая вытирать попу.

Мы спокойно вышли из комнаты.

Несколько дней спустя, когда мы «упражнялись» в старом гараже, эта женщина случайно попала под струю Симониной мочи. Пожилая дама отпрянула и посмотрела на нас с печальным, растерянным видом, и это завело нас ещё пуще. Громко хохоча, Симона стояла на четвереньках, повернувшись ко мне попой, а я мастурбировал, задрав ей подол, пьянея от того, что всё это видит её мать.

“Зулейха открывает глаза”: Большая книга о маленькой женщине, покорившая читателей по всему миру

В нашей рубрике друзья «Фомы» выбирают и советуют читателям книги, которые – Стоит прочесть.

>Книгу рекомендует теле- и радиоведущая Тутта Ларсен

Автор

Гузель Яхина родилась и выросла в Казани, закончила факультет иностранных языков Казанского педагогического университета, а также сценарный факультет Московской школы кино. Она публиковала свои рассказы в литературных журналах, однако успех ей принес дебютный роман «Зулейха открывает глаза», благодаря которому Яхину называют «самой яркой дебютанткой в истории российской литературы новейшего времени». В 2018 году вышел второй роман писательницы — «Дети мои».

Время написания и публикация

Долгое время писательница нигде не могла опубликовать свое произведение, безуспешно отправляла текст во многие издательства и журнальные редакции. И все же в 2014 году отрывок из него появился в журнале «Сибирские огни», а в 2015 роман вышел отдельной книгой. В одном из своих интервью писательница призналась: «“Зулейха…” — это очень личная вещь, я вынашивала и писала ее почти три года».

История создания

В основе романа о жизни и судьбе раскулаченных лежит история переселения бабушки писательницы. Гузель Яхина поместила свою героиню Зулейху в ту же эпоху (с 1930 по 1946 годы) и провела ее тем же маршрутом: Казань — Красноярск — спецпоселение на Ангаре.

Автор рассказывает, что родителей ее бабушки раскулачили, когда той было всего 7 лет, всех их сослали на Ангару и «высадили на пустом берегу, в глухой тайге». Сначала они жили в землянках, потом удалось построить дом, появилась работа в трудовом поселке на золоторудном комбинате: «Когда подплываешь к этому месту по Ангаре, поселочек, стоящий на высоком пригорке, очень красиво отражается в реке, очень похоже на древнерусский былинный град». Бабушка прожила там целых 16 лет, а после вернулась домой.

Из сибирских рассказов бабушки в романе используется несколько эпизодов. Один из них — самый страшный — о том, как тонет баржа, набитая сотнями поселенцев, запертых в трюмах. Бабушка писательницы видела это всё своими глазами — она в это время находилась на другой барже, шедшей следом.
Сначала Яхина и вовсе хотела сделать главной героиней бабушку. Однако решила «омолодить» героиню и показать путь изменения характера и мировосприятия тридцатилетней женщины: «Мне показалось, что нужный возраст — 30 лет, когда человек еще способен измениться».

Писательница рассказывает, что изначально роман открывался важной сценой (теперь она помещена в центральную часть романа), когда героиня стоит перед гигантской картой Советского Союза и осознает, что она сама — «маленькая песчинка» в этом огромном мире, его часть. «От этой сцены — назад и вперед по ходу действия — стали развиваться, разворачиваться какие-то события. Но отправная точка — маленькая женщина и большая карта», — говорит автор книги.

Действие романа начинается в 1930 году и продолжается до 1946 года. В центре повествования — судьба молодой татарской женщины Зулейхи Валиевой, которая живет со строгим мужем и суровой свекровью в деревне в ежедневном рабском труде и постоянных унижениях. Представители новой власти во главе с коммунистом Иваном Игнатовым убивают ее мужа, а беременную Зулейху вместе с другими «кулаками», жителями деревень, петербургскими интеллигентами и прочими «врагами народа» везут в вагонах для скота в Сибирь, где на голом берегу Ангары те, кто смог выжить, строят «социалистический поселок» Семрук. Главным для маленькой женщины в этой новой жизни становится сын Юзуф и материнская самоотверженная любовь к нему.

Интересные факты

Книга получила множество престижных российских литературных премий, среди которых «Книга года», «Большая книга» и «Ясная Поляна».

На сегодняшний день роман переведен на 30 языков, включая фарси, финский и китайский. Автор объясняет успех своей истории за рубежом тем, что психологический план книги для читателей важнее и интереснее, чем политический.

Изначально текст «Зулейхи…» писался как сценарий — отсюда и кинематографичность романа.

Стилистические особенности книги — смешение языков и фольклорный элемент наряду с религиозным. Яхина смешивает татарский и русский (в конце книги помещен словарик), а также вплетает в ткань текста легенды, народные рассказы и поверья о духах и мифологических существах.

Из всех персонажей книги (кроме параллелей образа Зулейхи с бабушкой автора) только один имеет реальный прототип — страшная деспотичная старуха Упыриха, образ которой сложился благодаря рассказам родных писательницы о ее властной родственнице. Все остальное в книге либо вымышлено, либо основано на воспоминаниях раскулаченных, сосланных и переживших ГУЛАГ.

Из-за сложных и серьезных тем коллективизации, репрессий, лагерей, историй о людях, которые лишились родного дома и были помещены в ужасающие условия, «Зулейху…» Яхиной сравнивают с произведениями Солженицына, Шолохова, Гроссмана и Шаламова, а также называют «женским вариантом» романа «Обитель» Захара Прилепина

…Отрывок из романа Гузели Яхиной «Зулейха открывает глаза»

Ангелы в клубе

В этом отрывке один из героев — ссыльный художник Иконников — расписывает поселковый клуб под видом «революционной агитации». Он рисует на его потолке изображения, похожие на иконы на церковном куполе, и располагает их по углам, на тех местах, где в православном храме изображаются ангелы или символы евангелистов.
Также в отрывке появляется сын главной героини Зулейхи — Юзуф.

конников лежал в закатном полумраке и смотрел на роспись… Завтра — предъявлять агитацию. Приедет Кузнец, будет щупать ее хищными глазками, прикидывать, достаточен ли идеологический посыл — а значит, оставить ли ее в клубе или содрать к чертям собачьим и сжечь, а самого автора — вон из мирной семрукской жизни, в лагеря, да подальше…

Иконников до предела выкручивает фитилек керосинки — и поднимает вверх. А там — небесный свод: прозрачная синева, по которой легко, перьями, плывут облака. Четыре человека вырастают из четырех углов потолка, напряженно тянут руки вверх, словно стараясь дотянуться до чего-то в центре… Златовласый врач в крахмально-белом халате, атлетический воин с винтовкой за спиной, агроном со связкой пшеницы и землемером на плече, мать с младенцем на руках — они молоды и сильны; лица — открыты, смелы и чрезвычайно напряжены, в них одно стремление — дотянуться до цели. До какой? В центре потолка — пустота.

— Они тянутся к тому, чего не существует, так?

— Нет, Белла, — Константин Арнольдович прикладывает узенькую ладошку к нижней губе, теребит тощую бороденку, — они тянутся друг к другу.

— Илья Петрович, — спохватывается Изабелла, — а где же собственно агитация?

— Будет, — усмехается тот. — Мне еще одну деталь осталось дописать, как раз за ночь успею…

Кузнец как приехал, — прямиком в клуб, агитацию смотреть. Встал посреди клуба, воткнул глаза в потолок; стоит, бровями шевелит, проникается. Иконников решает немного разрядить обстановку.

— Разрешите, — говорит, — я как автор пару слов про концепцию скажу… про основную идею то есть.

Начальство молчит, громко дышит.

— Агитация представляет собой аллегорию… собирательный образ советского общества, — Иконников поднимает руку поочередно к каждой из парящих в небе фигур. — Защитник отечества — символ доблестных вооруженных сил. Мать с младенцем — всех советских женщин. Красный агроном… он же хлебороб… воплощает земледелие и вытекающее из него процветание нашей страны, а врач — защиту населения от болезней, а также всю советскую научную мысль, вместе взятую… Армия и мирное население, наука и земледелие в едином порыве устремлены к символу революции — красному знамени.

В центре потолка, где вчера еще синело высокое небо, реет гигантский, похожий на ковер-самолет, алый стяг… «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» — течет по его складкам увесистая, шитая толстым золотом надпись. Четыре фигуры по углам росписи, сразу будто уменьшившиеся в размерах, теперь истово тянут руки в определенном направлении — к знамени. <…>

— Ну… — произносит наконец Кузнец. — Пробирает, хвалю. Такому мастеру и артель доверить можно.

И — хлоп Иконникова по сутулому плечу, тот еле на ногах устоял.

Начальство пошло вон, а Илья Петрович остался в клубе. Сел на стремянку, опустил голову в перепачканные краской руки, так и сидел, долго. Когда наконец поднял лицо, с потолка непривычно дохнуло горячим и красным — знамя.

Конечно, это были ангелы. Про них Юзуфу рассказывала мать: что парят они в небес­ных высях, питаются солнечным светом, иногда, невидимые, встают у людей за плечами и защищают в беде, а являются редко, только чтобы возвестить что-то очень важное. Мать их называла — фэрэштэ. По-русски — ангелы, значит.

Он так и спросил у Ильи Петровича: вы ангелов на потолке нарисовали? Тот заулыбался. Очень даже может быть, говорит.

Однажды, когда Иконникова не было в клубе, Юзуф залез на леса и тщательно изучил почти законченную роспись вблизи. Сначала долго лежал, смотрел на златовласого врача, а тот смотрел на Юзуфа. Глаза у врача были остро-синие, яркие, волос пышный, бараном. «На доктора нашего похож, — решил Юзуф. — Только молодой и без лысины».

Затем смотрел на агронома. Этот был еще моложе, совсем юноша, мечтательный, нежный; щеки бархатные, взгляд восторженный. Ни на кого не похож — не было в Семруке таких радостных лиц.

Иное дело воин: глаза строгие, упрямые, рот в нитку — вылитый комендант. Удивительно, как могут быть похожи люди и ангелы.

Женщина с ребенком была зеленоглаза, темные косы скручены на затылке; дите на руках — крошечное, полуслепое. Юзуф и не знал, что дети при рождении бывают такими мелкими. Интересно, ребенок ангела, когда вырастает, тоже становится ангелом? Додумать не успел — пришел Иконников.

— Ну как, — спрашивает, — рассмотрел? И кто это, по-твоему?

Юзуф слез с лесов, деловито отряхнулся.

— Конечно, — говорит, — ангелы, самые обыкновенные. Каждому понятно. Что я, маленький, что ли, таких вещей не понимать…

Гузель Яхина

Зулейха открывает глаза

Книга публикуется по соглашению с литературным агентством ELKOST Intl.

© Яхина Г. Ш.

© ООО «Издательство АСТ»

Любовь и нежность в аду

Этот роман принадлежит тому роду литературы, который, казалось бы, совершенно утрачен со времени распада СССР. У нас была прекрасная плеяда двукультурных писателей, которые принадлежали одному из этносов, населяющих империю, но писавших на русском языке. Фазиль Искандер, Юрий Рытхэу, Анатолий Ким, Олжас Сулейменов, Чингиз Айтматов… Традиции этой школы – глубокое знание национального материала, любовь к своему народу, исполненное достоинства и уважения отношение к людям других национальностей, деликатное прикосновение к фольклору. Казалось бы, продолжения этому не будет, исчезнувший материк. Но произошло редкое и радостное событие – пришел новый прозаик, молодая татарская женщина Гузель Яхина и легко встала в ряд этих мастеров.

Роман «Зулейха открывает глаза» – великолепный дебют. Он обладает главным качеством настоящей литературы – попадает прямо в сердце. Рассказ о судьбе главной героини, татарской крестьянки времен раскулачивания, дышит такой подлинностью, достоверностью и обаянием, которые не так уж часто встречаются в последние десятилетия в огромном потоке современной прозы.

Несколько кинематографичный стиль повествования усиливает драматизм действия и яркость образов, а публицистичность не только не разрушает повествования, но, напротив, оказывается достоинством романа. Автор возвращает читателя к словесности точного наблюдения, тонкой психологии и, что самое существенное, к той любви, без которой даже самые талантливые писатели превращаются в холодных регистраторов болезней времени. Словосочетание «женская литература» несет в себе пренебрежительный оттенок – в большой степени по милости мужской критики. Между тем женщины лишь в двадцатом веке освоили профессии, которые до этого времени считались мужскими: врачи, учителя, ученые, писатели. Плохих романов за время существования жанра мужчинами написано в сотни раз больше, чем женщинами, и с этим фактом трудно поспорить. Роман Гузель Яхиной – вне всякого сомнения – женский. О женской силе и женской слабости, о священном материнстве не на фоне английской детской, а на фоне трудового лагеря, адского заповедника, придуманного одним из величайших злодеев человечества. И для меня остается загадкой, как удалось молодому автору создать такое мощное произведение, прославляющее любовь и нежность в аду… Я от души поздравляю автора с прекрасной премьерой, а читателей – с великолепной прозой. Это блестящий старт.

Людмила Улицкая

Часть первая

Мокрая курица

Один день

Зулейха открывает глаза. Темно, как в погребе. Сонно вздыхают за тонкой занавеской гуси. Месячный жеребенок шлепает губами, ища материнское вымя. За окошком у изголовья – глухой стон январской метели. Но из щелей не дует – спасибо Муртазе, законопатил окна до холодов. Муртаза – хороший хозяин. И хороший муж. Он раскатисто и сочно всхрапывает на мужской половине. Спи крепче, перед рассветом – самый глубокий сон.

Пора. Аллах Всемогущий, дай исполнить задуманное – пусть никто не проснется.

Зулейха бесшумно спускает на пол одну босую ногу, вторую, опирается о печь и встает. За ночь та остыла, тепло ушло, холодный пол обжигает ступни. Обуться нельзя – бесшумно пройти в войлочных кота не получится, какая-нибудь половица да и скрипнет. Ничего, Зулейха потерпит. Держась рукой за шершавый бок печи, пробирается к выходу с женской половины. Здесь узко и тесно, но она помнит каждый угол, каждый уступ – полжизни скользит туда-сюда, как маятник, целыми днями: от котла – на мужскую половину с полными и горячими пиалами, с мужской половины – обратно с пустыми и холодными.

Сколько лет она замужем? Пятнадцать из своих тридцати? Это даже больше половины жизни, наверное. Нужно будет спросить у Муртазы, когда он будет в настроении, – пусть подсчитает.

Не запнуться о палас. Не удариться босой ногой о кованый сундук справа у стены. Перешагнуть скрипучую доску у изгиба печи. Беззвучно прошмыгнуть за ситцевую чаршау, отделяющую женскую часть избы от мужской… Вот уже и дверь недалеко.

Храп Муртазы ближе. Спи, спи ради Аллаха. Жена не должна таиться от мужа, но что поделаешь – приходится.

Теперь главное – не разбудить животных. Обычно они спят в зимнем хлеву, но в сильные холода Муртаза велит брать молодняк и птицу домой. Гуси не шевелятся, а жеребенок стукнул копытцем, встряхнул головой – проснулся, чертяка. Хороший будет конь, чуткий. Она протягивает руку сквозь занавеску, прикасается к бархатной морде: успокойся, свои. Тот благодарно пыхает ноздрями в ладонь – признал. Зулейха вытирает мокрые пальцы об исподнюю рубаху и мягко толкает дверь плечом. Тугая, обитая на зиму войлоком, она тяжело подается, сквозь щель влетает колкое морозное облако. Делает шаг, переступая высокий порог, – не хватало еще наступить на него именно сейчас и потревожить злых духов, тьфу-тьфу! – и оказывается в сенях. Притворяет дверь, опирается о нее спиной.

Слава Аллаху, часть пути пройдена.

В сенях холодно, как на улице, – кожу щиплет, рубаха не греет. Струи ледяного воздуха бьют сквозь щели пола в босые ступни. Но это не страшно.

Страшное – за дверью напротив.

Убырлы карчык – Упыриха. Зулейха ее так про себя называет. Слава Всевышнему, свекровь живет с ними не в одной избе. Дом Муртазы просторный, в две избы, соединенные общими сенями. В день, когда сорокапятилетний Муртаза привел в дом пятнадцатилетнюю Зулейху, Упыриха с мученической скорбью на лице сама перетаскала свои многочисленные сундуки, тюки и посуду в гостевую избу и заняла ее всю. «Не тронь!» – грозно крикнула она сыну, когда тот попытался помочь с переездом. И не разговаривала с ним два месяца. В тот же год начала быстро и безнадежно слепнуть, а еще через некоторое время – глохнуть. Спустя пару лет была слепа и глуха, как камень. Зато теперь разговаривала много, не остановить.

Никто не знал, сколько ей было на самом деле лет. Она утверждала, что сто. Муртаза недавно сел подсчитывать, долго сидел – и объявил: мать права, ей действительно около ста. Он был поздним ребенком, а сейчас уже сам – почти старик.

Упыриха обычно просыпается раньше всех и выносит в сени свое бережно хранимое сокровище – изящный ночной горшок молочно-белого фарфора с нежно-синими васильками на боку и причудливой крышкой (Муртаза привез как-то в подарок из Казани). Зулейхе полагается вскочить на зов свекрови, опорожнить и осторожно вымыть драгоценный сосуд – первым делом, перед тем, как топить печь, ставить тесто и выводить корову в стадо. Горе ей, если проспит эту утреннюю побудку. За пятнадцать лет Зулейха проспала дважды – и запретила себе вспоминать, что было потом.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *