Депривация у детей

Социальная психическая депривация

Социальная психическая депривация формируется в условиях социальной депривации — изоляции от социальной среды. Социальная депривация, как и сенсорное лишение, может быть частичной и полной (крайней]. Частичная депривация состоит в сужении социального поля общения в результате проживания семьи в отдаленной местности (вынужденная, добровольно-вынужденная изоляция] или ее закрытости от окружающего мира (добровольная изоляция]. Полная депривация охватывает те условия жизни, в которых человек в течение длительного времени находится в одиночестве (крайней изоляции] и не имеет никаких контактов с окружающим миром (известный пример принудительной изоляции — гаузеровский случай].

Проявления и последствия социальной депривации (изоляции] многообразны и во многом обусловлены возрастом человека и продолжительностью его изоляции. Самые тяжелые изменения в психологии человека являются следствием ранней изоляции. Случаи «волчьих» и «одичавших» детей описаны Я. А. Каменским, К. Линнеем, А. Роббером, Р. Зингом и др. Так, известны судьбы двух девочек, Амалы и Камалы, найденных в джунглях и демонстрировавших повадки животных (передвижение на четвереньках, вой, звериные игры, звериные повадки при поедании пищи]. Возраст первой девочки был примерно 18 месяцев и она прожила среди людей один год, возраст второй девочки — 8 лет, она прожила дольше и умерла в 17 лет, так и не сумев приобрести человеческие умения и навыки и приспособиться к жизни в обществе. В 1799 г. на юге Франции вблизи местечка Авейрон был найден 12-летний мальчик, прозванный авейронским. Французский психиатр Жан Итар пытался, но безуспешно, обучать его. Психиатр Пиннель объяснил малую обучаемость авейронского мальчика тяжелым психическим расстройством — идиотией. Не достигнув успехов в социализации, в возрасте 40 лет авейронский человек умер. Приведенные примеры говорят о том, что дети, по разным причинам изолированные от общества в детстве, не овладевают речью, плохо ходят, не умеют играть, не социализируются в обществе.

Если изоляция носит групповой характер, то в естественной среде дети проявляют «групповую зависимость», другими словами, «чувство группы» или «чувство Мы», определяющее сложные особенности их взаимоотношений с обществом только через отношение к группе как неделимому целому. Помимо отрицательного влияния «чувство группы» имеет положительное значение в социализации детей и подростков, так как защищает их и способствует развитию чувства безопасности в своем кругу (группе], чего лишило их общество или семья. Й. Лагмейер и З. Матейчек рассматривали проявления «групповой зависимости» одним из диагностических критериев депривации учрежденческого типа.

Проявления социальной психической депривации носят разнообразный характер, но всегда затрудняют процесс социальной адаптации.

Одним из основных признаков социальной психической де-привации выступает снижение коммуникативной активности ребенка. Депривированных детей разного возраста характеризует снижение желания общаться с другими людьми: в младенчестве и раннем детстве это проявляется в слабом зрительном контакте, низкой подражательной активности, апатии, в старшем возрасте — в низкой любознательности, общительности. При этом некоторые из них отличаются неразборчивостью и фамильярностью в общении, «прилипчивостью» и высокой потребностью во внимании.

В исследованиях И. В. Ярославцевой выявлено, что в условиях социальной депривации снижается ценность совместной жизни и деятельности. Значимость совместной деятельности, иными словами социабельность, разновариантна у депривированных детей и подростков: одни из них обособлены, критичны к другим, самостоятельны, другие — свободны в действиях, разделяют интересы группы и участвуют в совместных делах. Сотрудничая с другими людьми, подростки часто проявляют неорганизованность, недобросовестность, непостоянство, что может свидетельствовать о недостаточной сформированно-сти самостоятельности и самоконтроля в деятельности.

Исследованиями И. В. Ярославцевой , Г. В. Семьи , В. С. Басюка показан низкий уровень готовности к самостоятельной жизни и деятельности депривирован-ных воспитанников интернатных учреждений. В работах И. В. Ярославцевой и А. С. Барановой (2010], выполненных под руководством И. В. Ярославцевой, обнаружено, что основные качества, способствующие эффективной адаптации, — физическое развитие, состояние здоровья, гражданские (осознание своих прав на определенную роль в обществе и ответственности за ее реализацию] и нравственные качества, волевая организация личности у депривированных подростков и юношей недостаточно сформированы. Искривление эмоциональной, когнитивной и других сфер личности депривированных юношей и девушек детерминирует низкий уровень морально-волевой готовности к самостоятельной жизни.

Большинство юношей и девушек-сирот имеют высокий уровень коммуникативных склонностей, но при этом, они не склонны к организаторской деятельности и имеют затруднения при организации и проведении коллективных мероприятий. Юноши и девушки-сироты имеют ниже среднего уровень развития способности к эмпатии, что приводит к затруднениям при установлении дружеских и доверительных отношений с другими людьми. Большинство из них характеризуются высоким уровнем враждебности по отношению к людям, обществу, при этом некоторые из них проявляют агрессивность по отношению к другим. Половина юношей и девушек-сирот имеют высокий уровень самооценки, который мешает им адекватно оценивать себя и свои возможности, что осложняет межличностные отношения.

Морально-волевая готовность к самостоятельной жизни как самостоятельное проявление активности личности в виде развитой волевой организации, самостоятельности при принятии решений, ответственность за них, саморегуляции поведения; развитого самосознания и адекватного уровня самооценки; устойчивого эмоционального фона, стрессоустойчивости; развитых коммуникативных навыков, навыков эмпатии у деприви-рованных детей также находится на низком уровне развития.

У депривированной молодежи наблюдается нарушение процесса социального и профессионального самоопределения, что выражается в трудностях определения своего места в социальной и профессиональной группах. Здесь важным является развитие социального интеллекта — способности понимать и прогнозировать поведение людей в разных жизненных ситуациях, распознавать намерения, чувства и эмоциональные состояния человека по вербальной и невербальной экспрессии (результаты работы Е. Ю. Сальниковой, выполненной под руководством И. В. Ярославцевой, 2002]. В результате малого опыта социального поведения (узкого поля социального поведения] депривированные подростки 14-16 лет проявляют низкие уровни способностей в познании результатов поведения, невербального развития, речевой экспрессии и способностей распознания структуры межличностных отношений. При этом, чем шире круг интересов и общения детей, тем выше уровень развития социального интеллекта. Депривированные подростки испытывают трудности в понимании и прогнозировании поведения людей, это, в свою очередь, усложняет взаимоотношения и снижает возможности адаптации в обществе.

В связи с признанием научной общественностью факта влияния на процесс принятия решений и поведение человека в настоящем его прошлого опыта и планов на будущее, сегодня актуальной является проблема временной перспективы личности, понимаемой исследователями как динамический взгляд субъекта на его будущее, прошлое (К. Левин, Е. И. Головаха, А. А. Кроник, К. А. Абульханова-Славская и др.].

В подростковом возрасте происходит активное осознание своей жизни, ориентация в будущее, начинает складываться определенный тип направленности временной перспективы. У подростков, живущих в условиях депривации (например, в условиях интернатного учреждения на полном государственном обеспечении], новообразование подросткового возраста, — временная перспектива, искажена. Это ярко проявляется в особенностях формирования у них обращенности в будущее.

При сравнении временной перспективы подростков, воспитывающихся в детских домах, и временной перспективы подростков из семей было обнаружено, что временная перспектива у последних значительно глубже. Если для учащихся массовой школы (особенно старшего подросткового возраста] характерно большое количество мотивов, реализация которых связана с отдаленным будущим (поступление в институт, создание семьи, достижение успехов в профессиональной деятельности], то у воспитанников детского дома преобладают мотивы сегодняшнего дня или ближайшего будущего (просмотр фильма, посещение спортивной секции, выполнение контрольной работы]. Для подростков из семей характерно большое количество мотивов, реализация которых связана с конкретными планами и часто с четкими временными рамками, временная перспектива депри-вированных подростков недостаточно простроена, представлена в виде желания счастья, успеха и не отражается в конкретных целях. Таким образом, мотивы отдаленной перспективы у де-привированных детей оказываются практически не выраженными (дипломное исследование Т. Н. Корниловой, выполненное под руководством И. В. Ярославцевой, 2008].

Прошлое всегда присутствует в жизни детей из семей в альбомах фотографий, интерьере квартиры, семейных традициях, разговорах с близкими. У депривированных детей обычно скупые воспоминания о семье, при ее идеализации, прошлое у них представлено негативными переживаниями, негативной оценкой большинства событий (исследование Т. Н. Корниловой, 2008]. Отсутствие четких представлений о своем прошлом препятствует становлению перспективы будущего. Временная перспектива депривированных подростков нереалистична, будущее ими мало осознается. У воспитанников интернатных учреждений не происходит развития ответственного отношения к времени собственной жизни. Депривированные подростки воспринимают свою жизнь, свое будущее как неизбежность, на которую у них нет возможности влиять, и перекладывают ответственность на других людей или на судьбу.

На обращенность в будущее влияние оказывают и условия воспитания в интернате на полном государственном обеспечении, в которых формируется не только иждивенческая позиция («нам должны», «дайте»], но и снижается осознанность и ответственность за свои действия], это уменьшает активность этих детей в простраивании своего будущего, временной перспективы.

Депривированные дети больше живут в настоящем. При этом у них слабо выражена осознанность, осмысленность настоящей жизни. Они не имеют чётких целей и намерений, которые придают жизни направленность, их характеризует отсутствие стремлений к успеху, они ориентированы на удовольствие и получение наслаждения. Кроме этого у детей-сирот низкий уровень осознания себя как субъекта жизнедеятельности.

Важной частью целостной временной перспективы будущего является профессиональная перспектива. Эта группа мотивов временной перспективы также значительно менее выражена у депривированных подростков. Исследованиями Н. Н. Толстых (1984; 1987] показано, что профессиональная перспектива представлена у воспитанников детского дома незначительно и относится лишь к периоду актуальной жизнедеятельности и самого ближайшего будущего. Профессиональный выбор депривированного подростка ограничен недостаточной свободой выбора и малыми возможностями самостоятельного принятия решения, а также региональными и локальными условиями. Профессиональный выбор определяется возможностями образовательного учреждения, связями с соответствующими профессиональными учебными заведениями, в которых обучаются дети на полном государственном обеспечении.

Последствия социальной психической депривации трудно преодолимы. Во взрослой жизни основные следствия социальной психической депривации могут проявляться социально-психологической дезадаптацией в разных сферах жизни и деятельности.

Что такое депривация?

Психологи и психиатры встречаются с ребенком и его родителями, его семьей, чаще всего, когда неблагополучие ребенка сообщает о себе каким-либо из выраженных болезненных проявлений: страхи, навязчивости, невротические реакции, негативизм, агрессивность, нарушение сна, нарушение пищевого поведения, энурез, энкопрез, целый спектр психосоматических заболеваний, проблемы с общением, с учебой, проблемы половой, ролевой идентификации, девиантное поведение (побеги из дома, воровство) и мн.др.

И, несмотря на то, что каждый отдельный такой случай, каждая отдельная семья будет иметь свою особенную историю, общими для них становятся выявляемые в анамнезе опыт перенесения деприваций и нескомпенсированность их последствий.

Именно о депривации нам представляется чрезвычайно важным сегодня говорить. Что это такое?

Сам термин «депривация» стал широко известным в 40-50 гг. ХХ века – период массового сиротства. Исследования тех лет показали, что дети, лишенные материнской заботы и любви в раннем детстве испытывают задержку и отклонения в эмоциональном, физическом и интеллектуальном развитии. Кстати тогда же появилось понятие «анаклектическая депрессия»: множество младенцев, перенесших в самые первые месяцы своей жизни разлуку с матерью, вскоре переставали отвечать на общение, переставали нормально спать, отказывались от еды и погибали.

В современной научной литературе термин «депривация» (от лат. deprivatio – потеря, лишение чего-либо) активно используется и означает – «то психическое состояние, которое возникает в результате жизненных ситуаций, где человеку не предоставляется возможности для удовлетворения его важнейших потребностей в достаточной мере и в течение достаточно длительного времени». *

Т. е. соответственно, можно сказать, что депривация – это лишение человека чего-то сущностно ему необходимого, обязательно влекущее за собой некое искажение (разрушение, опустошение) жизни данного человека.

Круг явлений, подпадающих под понятие депривации, достаточно широк. Так, психология традиционно рассматривает разные виды деприваций, отмечая при этом различные формы их протекания – явную и скрытую (частичную, маскированную). Существует пищевая, двигательная, сенсорная, социальная, эмоциональная и многие другие виды деприваций.

Трудный багаж

В жизни, безусловно, разные виды деприваций сложно переплетаются. Каждый раз важно, кто претерпевает депривацию (возраст, пол, актуальное состояние, актуальная жизненная ситуация, биографический «багаж» человека, его общая психофизиологическая устойчивость и т.д.), а также свойства (сила, длительность, жесткость) самого депривационного события, какого уровня (соматического, психического или психологического) коснутся всегда разрушительные последствия того или иного вида депривации, в какой мере (эти последствия могут охватывать всю шкалу психических отклонений: от легких особенностей реагирования до грубых нарушений развития интеллекта и всего склада личности, и целый спектр соматических изменений), и, будут ли следствия депривации реактивными или же отставленными по времени – множество курсов специальных дисциплин посвящено данным вопросам. И хотя единого взгляда на проблему нет, множество вопросов не разработано еще в полной мере, все же все исследователи без сомнений сходятся в одном, что депривации, переживаемые в детском возрасте, оказывают наиболее мощное патогенное действие.

Детство – особый, наиболее тонкий и хрупкий период, когда формируется в некотором смысле «ткань» всей последующей жизни человека. И поэтому бесконечно значимым становится все, что происходит и как происходит.

Мы никогда не знаем, с каким запасом сил приходит в жизнь ребенок, но должны знать, что любая депривация наносит ему ущерб, что любая депривация – это трата жизненных сил, трата витальной энергии. Мы должны хорошо понимать, что вся последующая взрослая жизнь нашего ребенка будет нести на себе следы детских деприваций (суть – история искажений).

Ребенок – крайне несвободное существо. Он приходит в мир, и этот мир явлен для него его родителями, его семьей. И именно семья становится тем пространством, которое может отчасти уже в самом себе содержать депривационные для ребенка риски, именно семья становится тем пространством, которое сможет амортизировать (смягчать) и компенсировать существующие и случающиеся депривации, или, напротив, будет их усиливать, утяжелять и длить, а то и вовсе – порождать и множить.

Претерпевая депривацию, ребенок испытывает состояние, которое можно сравнить с тем, что испытывает человек, стоящий на краю отвесной скалы, когда его внезапно что-то толкает… И он летит… В абсолютном одиночестве… Что там внизу? Подхватят ли, поймают ли? Быть может, все обойдется благополучно. Но мгновений такого полета достаточно, чтобы претерпеть нечто ужасное. И именно такого рода опыт переживания ужасного в полном одиночестве получает ребенок с особенной силой в ситуациях материнской депривации, которую иначе можно было бы поименовать депривацией любви.

О материнской депривации

В каких жизненных обстоятельствах происходит материнская депривация? Безусловно, во всех случаях явной потери матери – ситуации, когда мать бросает ребенка (в роддоме или позже), в ситуациях смерти матери. Но, по сути дела, и особенно для детей младенческого возраста (0-3 года), любая реальная разлука с матерью может оказать сильнейшее депривационное действие:

– послеродовая ситуация, когда ребенка не сразу отдают матери;

– ситуации длительных отъездов матери (в отпуск, на сессию, по работе, в больницу);

– ситуации, когда с ребенком большую часть времени проводят другие люди (бабушки, няни), когда эти люди калейдоскопом меняются перед ребенком;

– когда ребенок на «пятидневке» (а то и на «смене» – месячной, годовой) у бабушки или другого человека;

– когда ребенка отдают в ясли;

– когда отдают в детсад преждевременно (а ребенок еще не готов);

– когда ребенок оказался в больнице без матери и мн.др..

Скрытая материнская депривация – ситуации, когда нет явной разлуки ребенка с матерью, но есть явная недостаточность их отношений или определенные нестроения этих отношений.

Подобное всегда наблюдается:

– в многодетных семьях, где дети, как правило, рождаются с интервалом времени меньшим, чем 3 года, и мать в принципе не может уделить каждому ребенку столько внимания, сколько ему нужно;

– в семьях, где мать имеет серьезные проблемы с собственным физическим здоровьем (не может в полной мере осуществлять заботу – поднимать, носить на руках и пр.), и/или с психическим (при депрессивных состояниях нет достаточной степени «присутствия» для ребенка, при более глубоких психических патологиях – весь уход за ребенком от «А» до «Я» становится неадекватным);

– в семьях, где мать в ситуации длительного стресса (болезни близких, конфликты и пр., и, соответственно, мать в длящемся состоянии подавленности, возбуждения, раздражения или недовольства);

– в семьях, где отношения родителей между собой формальны, лицемерны, конкурентны, неприязненны или прямо враждебны;

– когда мать жестко следует разного рода схемам (научным или ненаучным) ухода за ребенком (которые обычно слишком общие, чтобы подходить конкретному ребенку) и не чувствует реальных нужд своего ребенка;

– данный вид депривации всегда претерпевает первый ребенок семьи при появлении второго, т.к. утрачивает свою «единственность»;

– и, конечно, материнскую депривацию испытывают дети, которых не хотели и/или не хотят.

Материнская депривация не только в младенчестве, но и на всех следующих возрастных этапах развития ребенка не утрачивает калечащую силу своего действия. К каким бы конкретным реактивным последствиям она не приводила бы каждый раз в каждом отдельном случае – от легких незначительных проявлений регрессивного поведения до картины развернутой депрессии или аутизма – можно сказать, что мишень ее опустошающего и искажающего удара это:

– отношение человека к самому себе (неприятие своего тела, аутоагрессия и пр. – это отдаленные следствия материнской депривации), и

– возможность устанавливать полноценные человеческие отношения с другими людьми.

Лишение ребенка опыта любви приведет к тому, что он будет неспособен любить сам, что его жизненные сценарии будут лишены возможности «давать» любовь, а будут подчинены принципу «добрать». Всю последующую жизнь он будет смотреть на других людей через призму отчуждения, безразличия или обиды, агрессии и, соответственно, реализовывать программы «использования и манипулирования» или «властвования, обесценивания и уничтожения».

Патериальная (отцовская) депривация в детском возрасте также несет серьезную угрозу нормальному развитию ребенка, но она коснется иных аспектов и скажется больше на формировании ролевых жизненных установок и диспозиций и, кроме того, внесет определенные сюжетные содержания в их возможные искажения. Риск патериальной депривации для ребенка особенно велик в ситуациях:

– неполной семьи, когда отец отсутствует вовсе;

– когда отношение отца к ребенку совершенно отчужденное;

– когда отец в своем отношении реализует отнюдь не отеческие интенции (например, компенсируя на ребенке свои нереализованные в другом месте (на работе, с женой) властные амбиции и мн. др.);

– в семьях, где наблюдаются разного рода деформации самой семейной структуры и нарушены роле-половые отношения между родителями (например, семьи, где феминистическая настроенность женщины ведет к постоянному уничижению мужского вообще, или семьи со смещением ролей, когда роль матери берет на себя отец и мн. др.).

Во всех подобных ситуациях неизбежна патериальная депривация. И ребенок не сможет пройти в полной мере нормально сложнейший путь своей половой идентификации, и, в результате, в своей взрослой жизни он окажется неверно или недостаточно сообразовавшимся со своей онтологической сущностью женского или мужского и будет чрезмерно уязвим, дезориентирован или несостоятелен в пространстве соответствующих отношений и ролей.

Если мы с вами ретроспективно обернемся на свое детство, на детство своих родителей и родителей их родителей, то увидим, что на протяжении последнего столетия (активно простимулировавшего большинство описанных выше ситуаций и закрепившего их в статусе массовых явлений) происходит трагическое родовое накопление деприваций. И каждое следующее поколение становится все более неспособно осуществлять свое родительство.

(Как часто, к сожалению, многим современным родителям неочевидны те вещи, о которых идет речь выше. И более того, как часто к нам на психологический прием приводят ребенка с глубоким и выраженным расстройством адаптации или депрессивным расстройством – и это состояние собственного ребенка, то, что ребенку плохо, также неочевидно родителям, и их приход инициирован исключительно категорическим требованием школьных педагогов, например).

И на сегодняшний день проблема детских деприваций, по видимому, уже не может быть решена, преодолена в рамках и силами самой по себе отдельно взятой семьи.

Высказываемые нами положения могут показаться слишком категоричными или, во всяком случае, касающимися определенно не каждой семьи. Действительно, отдельные жизненные наблюдения как будто способны развенчать многие из описанных моментов. Например, в совершенно благополучной семье, максимально избегающей депривационных ситуаций, развитие ребенка все же может идти путем обретения и усиления различных нарушений. Или, ребенок прошел «огонь, воду и медные трубы» по части проживания депривационных ситуаций, а его развитие идет относительно нормально. Все подобные ситуации – отнюдь не исключения из опиcываемых схем. Но чтобы это увидеть, необходимо прийти к пониманию всего объема проблемы депривации, а это невозможно без упоминания еще одного ее важнейшего ракурса.

В действительности, в реальной жизни изученные психологией и медициной виды депривации никогда не наличествуют как отдельные. Разные виды деприваций всегда не только сложно переплетены, но и сложно соподчинены и взаимообусловлены.
На наш взгляд, и сегодня об этом можно уверенно говорить, ядро, структура и вместе с тем предопределяющий вектор всех возможных скрыто и неосознаваемо протекающих видов деприваций становятся уловимыми в свете проблемы межаффективного взаимодействия людей.

О чем идет речь?

О том, что все человечество с Адама депривировано в отношении полноты и целостности человеческого бытия. Приданные при этом человечеству три разных модуса бытия разделяют людей в самых основах их способов восприятия мира, их способов действования в мире, их способов мышления.

(Как масштабно и конструкторски видит мир Л.Толстой, как обращен взгляд Достоевского к ознобу и трепету внутренних переживаний, какой реалистичной живописью становится все отраженное взглядом Гоголя. Как выверен и простроен каждый кадр у Бергмана, как из этих кадров выстраивается система целого некоего его замысла, и как Сокуров снимает двухчасовой фильм одним кадром, а Феллини и К. Муратова дают непрерывный ряд, расположив все в плоскости, где оказывается невозможно структурировать и соподчинять).

И такая сущностная разделенность людей разных бытийных пространств, а вместе с тем и онтологическая непримиримость и противостояние между ними – неизбывный трагизм человеческой жизни.

Где искать диалог?

А так как сложности диалога между людьми разных способов восприятия мира и сложности взаимодействия их друг с другом – это проблема всеобщая и повсеместная, то это сообщает и депривации масштаб всеобщего и повсеместного явления.

Действительно, если ребенок и родитель – люди разных бытийных пространств, то неизбежна депривация, которую следовало бы назвать диалогической депривацией. И ее особенностью будет системный и хронический характер ее протекания. (А если родитель и ребенок люди одного бытийного пространства, то тут изначально будет больше «бытийного родства». И такая защищенность пониманием родителя даст ребенку большую устойчивость перед разного рода отдельно идущими лишениями и ограничениями.

В таком «родстве» ребенок может оказаться с другим человеком, например, с бабушкой. Это объясняет те случаи, когда ребенок претерпевает, например, материнскую депривацию без чрезмерного ущерба. Во всех подобных случаях депривационный риск будет касаться области личностного развития ребенка. Поскольку каждое бытийное пространство имеет свое совершенство, но и свою недостаточность, то можно сказать, что ведение подобного подобным может приводить к сужению симулякровых возможностей человека).

Вообще, хорошо бы родителю, узнав самого себя, как можно раньше познакомиться со своим ребенком (– кто это? – каков он? – как он видит? – что он видит? – чего он хочет? – как он мыслит? – где и в чем источники его удовольствия, энергии и комфорта?), а не считать априори ребенка своей копией, тиражом самого себя и не проецировать на него свой опыт и свои представления, что весьма распространенно. Данное различение выявило бы множество депривационных рисков.

В самом деле, если родитель

– человек волевой, целеустремленный, опирающийся в своем восприятии мира на систему своих представлений о мире и действующий в соответствии с ними;

– человек закрытый, т.е. стабильный в плане зависимости от внешних факторов;

– человек, комфортное состояние которого обеспечивается наличием перспективы и возможностью успешно действовать,
то уже одно это позволяет предположить, что само сидение с ребенком (младенцем) может оказаться для такого родителя депрессогенным. Но, положим, этот родитель поставил себе цель правильной заботы о ребенке и до 3-х лет избегает всех стандартных явных депривирующих эпизодов (не выходит на работу, не уезжает без ребенка и т.д.).

Скорее всего, жизнь малыша в этом возрастном периоде пройдет в поездках в горы, на море, в походах и в тусовках разного рода, и как только с ним станет возможным чем-либо заниматься, он будет отправлен на какие-либо когнитивно развивающие занятия. Первыми его культурными выходами станут шумные игровые комнаты, аквапарки и, конечно, цирк. И все это может оказаться нетравматичным и как будто подходящим в случае, если ребенок точно такой же аффективной природы, что и его родитель.

Как будто, потому что и здесь кроются депривационные риски. Один из них коснется в последующем сферы скучания: ребенок будет быстро пресыщаться, постоянно требовать нового, быстро все отбрасывать – будет сужена его способность к монотонной продолженной деятельности, т. е. такому человеческому качеству как терпение будет нанесен ущерб.

А если у нашего волевого родителя родился ребенок иного способа восприятия – «смотрящего» – человек, совершенно открытый кругу явленного, воспринимающий мир посредством ощущений, дающий постоянный непосредственный отклик на происходящее и постоянно сообразующийся с ним. У такого человека не будет целеполагания и планирования, анализа и оценки (в том смысле, в котором о них принято говорить), у него не будет образовываться навык, который мог бы быть перенесен из ситуации в ситуацию. И здесь неизбежны множественные депривации. И в данном случае они будут касаться и базовых, и бытийных потребностей ребенка.

Уже на уровне тактильного контакта возможны нестроения: родителю важна цель совершаемых им действий заботы – покормить, искупать и т.д., а чутко реагирующий на малейшие нюансы ощущений ребенок будет испытывать недостаточность качеств самого процесса – жест, пластика, вкус, свет, мелодичность и др. Та гамма ощущений, которая открыта такому ребенку во всем, практически неведома (недоступна) и, соответственно, не значима его родителю.

Тот образ жизни, который мы обрисовали и который волевой родитель, следуя своим лучшим побуждениям, предложит и здесь, будет для такого ребенка перенасыщен стимулами (громкие резкие звуки, постоянные смены картин перед глазами, смены обстановки) и будет его только дезориентировать и дезадаптировать. Шахматный кружок и математическая школа – когда этот ребенок истощится, вопрос его сил и времени. Истощатся его витальные силы, потому что его удовольствия и его источники энергии в другом пространстве (в пространстве эстетики), о котором родитель может даже не ведать или никак не смочь придать этому пространству ценность в собственных глазах.

Достаточно отчетливо «механику» взаимодействия этих двух бытийных пространств мы можем пронаблюдать, например, обратившись к биографиям Ван Гога и Н.Гоголя.

А если у нашего волевого родителя родился ребенок «чувствующий» – человек, восприятие которого избирательно и особо центрировано на событиях, имеющих отношение к жизни чувств и, соответственно, на всех аспектах и тонкостях межличностных отношений. Человек, изначально настроенный своим восприятием на узнавание смысла. Человек рефлексивный и герметичный (глубина, сила и длительность внутренних переживаний такого человека не имеет, как правило, эквивалентного способа внешнего выражения). Человек, волевые и целевые способности которого всегда в залоге его настроения, а способность действовать – в залоге наличия смысла. И здесь не столько важно, какими внешними сюжетами идет жизнь такого тандема, сколько качеством каких межличностных отношений она наполнена или не наполнена.

Волевой родитель может вообще не ухватывать, чего именно в его отношении к ребенку постоянно не хватает этому ребенку, может даже не представлять себе, каким звучанием в ребенке отзовутся отдельные незначительные (с точки зрения родителя) слова, сцены и т.д. Такая пара – это вечный конфликт формы и содержания, абстракции и метафоры. Если «волевой» родитель хотел бы себе представить, что может испытывать его «чувствующий» ребенок, мы можем адресовать, например, к произведению Ф.Кафки «Письмо отцу».

Т.е., речь идет каждый раз о невольных (ненамеренных и часто неосознаваемых) и, вместе с тем, неотвратимых депривациях.

Лишь обозначив данным эскизом проблему диалогической депривации как проблему всеобщую и повсеместную, мы, казалось бы, вывели ее к контексту, где остается лишь сокрушенно отчаиваться. Но этого не должно происходить. Напротив, обретая некоторую ясность в отношении какого-либо явления своей жизни, жизни вообще, мы должны начать думать, как и что следовало бы начать стараться не допускать, менять, исправлять, преодолевать, в общем – исцелять.

И видя теперь в свете изложенного, следствием каких непростых путей каких депривационных воздействий могло явиться сегодняшнее неблагополучие ребенка, мы должны понимать, что для компенсации нанесенного ущерба нам потребуется соответствующей же сложности вся огромность нашего усилия.

Как быть?

Какого бы уровня не коснулись депривационные последствия у ребенка, их необходимо лечить (подхватывать и компенсировать как можно скорее).

– Если речь идет о болезненном состоянии (психосоматическом или психическом) ребенка и его родителей – необходим врач психиатр.

– Если нужно вообще сориентироваться в ситуации (кто я? каков мой ребенок?), разобраться в структуре проблем, научиться понимать (учитывать) возможности и невозможности друг друга, выстроить тактику имеющих психотерапевтический эффект мероприятий и занятий, а также стратегию шагов, способных компенсировать последствия деприваций – необходим психолог.

– Если речь идет об отдельных аспектах интеллектуальной депривации ребенка – необходим педагог. (Тема «педагогика и детские депривации» – должна стать темой отдельного серьезного рассмотрения. Понятно, что школа не сможет компенсировать материнскую и отцовскую депривацию, но, на наш взгляд, в ее задачи могла бы войти компенсация диалогической компенсации детей).

– Если же речь идет об истинном примирении непримиримого (например, истинном «вместе» в случае диалогической депривации), об истинном восполнении невосполнимого (например, в случаях необратимости некоторых депривационных последствий и вообще всех невосполнимых потерь), то это становится возможным только перед лицом Бога и не может быть решаемо вне духовного пространства.

Кроме того, понимая, что пределом чаяний всех родителей является задача не просто вырастить ребенка, но вырастить личность, отметим, что понятие личность – это понятие, о котором уместнее рассуждать в богословии, нежели в психологии. Слово личность встроено в семантический ряд лик-личность-личина и тем самым предполагает векторность: личность существует лишь в динамике приближения к Богу, в динамике восстановления целостности человеческой природы (становясь ликом). И если лик поистине неповторим и уникален, то личина как путь удаления от Бога, путь утраты целостности человеческой природы, ее ущерба, будет иметь совершенно типические проявления.

Предельно упростив, можно сказать, что вся эта возможная, типичная «механика» человека в его «модуле», в его «статике» – удел наук психологии, психиатрии, педагогики. (Искажения, коснувшиеся соматического, психического и психологического статуса человека не могут быть сняты на духовном уровне). В то время как «вектор» принадлежит пространству догматики, а также аскетики и богословия. И поэтому, если мы в христианской культуре – необходим священник.

Психиатр, психолог, педагог, священник – все эти так часто смешиваемые или противопоставляемые в обыденном сознании роли, на самом деле, являются взаимодополняющими сторонами помощи ребенку и его родителям. Здесь не может быть автономных, взаимоисключающих подходов (или только психиатр, или только священник), но должна быть реализована своего рода соборность, дополнительность, чего, к сожалению, на практике мы наблюдаем не часто, но это то, к чему следует стремиться.

____________________________________________________________________________________
* Стоящий в латинском тезаурусе знак вопроса у слова deprivo («?deprivo») – говорит о небезусловном прочтении корневой гласной в оригинальных текстах. И вполне возможно, что слово deprivatio изначально явилось случайным сколком (частным значением) слова depravatio – искажение, порча, обезображение, искривление.

Примечательно, что целых четыре греческих слова были переведены на латынь глаголом depravo:

• αφανιζω – приносить очистительную жертву
• διαφθειρω – разрушать, опустошать, губить, убивать, портить, искажать
• εκφαυλιζω – пренебрегать, мало ценить, считать дурным, презирать
• στερισκω – лишать.

А ведь именно в этих значениях мы наблюдаем в жизни феномен, описанный современной наукой понятием «депривация».

К священнику или к психологу?

Православный детский психолог Оксана Ковалевская, имеющая огромный практический опыт, заканчивает свою статью упованием на взаимодействие психолога, психиатра и священника, как необходимого союза в деле помощи ребенку и его родителям. Я могу сказать, исходя из моего опыта работы с Оксаной Борисовной, которая является прихожанкой нашего храма, а также с другими психологами и психиатрами из нашего прихода, что это сотрудничество необыкновенно плодотворно.

Православный психолог – это не конфессиональная принадлежность, а тот, кто, по моему мнению, осмысляет психологию или психиатрию, прежде всего, как христианскую антропологию. И одновременно с этим использует все достижения современной психологии, психиатрии, психоанализа.

На самом деле, области современной психологии, современной психиатрии оторваны от христианского учения и нередко бывают бесплодными и уводящими в совершенно иные сферы. Поэтому сегодня очень часто и психология, и психиатрия находятся под подозрительным взглядом современных христиан.

И когда психолог или психиатр, вооруженный современными знаниями и методиками, смотрит на тебя и твоего ребенка христианскими глазами и, понимая, что он как специалист без помощи Божией, без Таинств Церкви, без погружения в Евангельскую жизнь, без выправления себя по Евангелию, сделать ничего не может, тогда союз врача и священника, союз психолога или психиатра и священника начинает приносить очень хороший результат.

Священнику необходимо знать и замечать сложные проблемные вещи в семьях, которые находятся под его окормлением в его приходе. И священнику необходимы сотрудники в этой области, которым он бы мог доверять.

Когда в лице психолога и психиатра священник встречает христианина, когда эти люди готовы вместе сотрудничать, получается удивительно плодотворный союз. И в течение уже очень многих лет Оксана Борисовна – моя помощница, а я – ее помощник. Я вижу детей в гимназии, семьи в приходе, которые нуждаются в серьезной психологической опеке. А с другой стороны Оксана видит тех, кто приходит к ней, и понимает, что они нуждаются в настоящей духовной опеке. И тогда происходит исцеление, тогда происходит помощь, наступает полнота, недостающая человеку в результате депривационных процессов.

Еще необходимо сказать, что те состояния, о которых говорит эта статья, не подразумевают виновного, здесь говорится о проблеме. Это очень важно понять: люди, которые находятся под действием депривации – это в той или иной степени почти что каждый из нас. И как уберечь своего ребенка, как сохранить своего ребенка, как восполнить недостающее – это вопрос каждого родителя, который нужно решать со священником, психологом, в каких-то случаях вместе с психиатром.

И хотелось бы подчеркнуть, что духовные и психологические проблемы – это проблемы разных областей. Они между собой пограничны, они часто лежат в одной плоскости, но это не одно и то же.

И статья Оксаны Ковалевской – очень важный посыл нашего духовно-психологического сообщества христианским семьям, чтобы мы вместе начали решать эту непростую проблему.

Выделяют три основных вида психической депривации: эмоциональная (аффективная), сенсорная (стимульная), социальная (идентичности).

По степени выраженности: депривация может быть полной или частичной.

Й. Лангмейер и З. Матейчек подчеркивают некоторую условность и относительность понятия психической депривации — ведь существуют культуры, в которых считается нормой то, что будет аномалией в другой культурной среде. Помимо этого, конечно, встречаются случаи депривации, имеющие абсолютный характер (например, дети, воспитывающиеся в ситуации Маугли).

Эмоциональная и сенсорная депривация.

Проявляется в недостаточной возможности для установления интимного эмоционального отношения к какому либо лицу или разрыве подобной связи, когда такая уже была создана. В обедненную среду часто попадает ребенок, оказав-шись в детском доме, больнице, интернате или другом

учреждении закрытого типа. Такая среда, вызывая сенсорный голод, вредна для человека в любом воз-расте. Однако для ребенка она особенно губительна.

Как показывают многочисленные психологические исследования, необходимым условием для нормального созревания мозга в младенческом и раннем возрасте является достаточное количество внешних впечатлении, так как именно в процессе поступления в мозг и пере-работки разнообразной информации из внешнего мира происходит упражнение органов чувств и соответству-ющих структур мозга.

Большой вклад в разработку этой проблемы внесла группа советских ученых, объединившихся под руко-водством Н. М. Щелованова. Они установили, что те участки мозга ребенка, которые не упражняются, пере-стают нормально развиваться и начинают атрофиро-ваться. Н. М. Щелованов писал, что если ребенок на-ходится в условиях сенсорной изоляции, которую не-однократно наблюдал в яслях и домах ребенка, то про-исходит резкое отставание и замедление всех сторон развития, своевременно не развиваются движения, не возникает речь, отмечается торможение умственного развития.

Данные, полученные Н. Н. Щеловановым и его сотрудниками, были настолько яркими и убедительными, что послужили основанием для разработки некоторых фрагментарных положений психологии развития ре-бенка. Известный советский психолог Л. И. Божович выдвинула гипотезу о том, что именно потребность во впечатлениях играет роль ведущей в психическом раз-витии ребенка, возникая примерно на третьей—пятой неделе жизни ребенка и являясь базой для формиро-вания других социальных потребностей, в том числе и социальной по своей природе потребности в общении ребенка с матерью. Эта гипотеза противостоит представ-лениям большинства психологов о том, что исходными выступают либо органические потребности (в пище, тепле и т. п.), либо потребность в общении.

Одним из подтверждений своей гипотезы Л. И. Бо-жович считает факты, полученные при изучении эмоцио-нальной жизни младенца. Так, советский психолог М. Ю. Кистяковская, анализируя стимулы, вызывающие положительные эмоции у ребенка первых месяцев жизни, обнаружила, что они возникают и развиваются лишь под влиянием внешних воздействий на его органы чувств, в особенности на глаз и ухо. М. Ю. Кистяковская пишет, что полученные данные показывают «неправиль-ность той точки зрения, согласно которой положитель-ные эмоции появляются у ребенка при удовлетворении его органических потребностей. Все полученные нами материалы говорят о том, что удовлетворение органи-ческих потребностей лишь снимает эмоционально-от-рицательные реакции, создавая этим благоприятные предпосылки для возникновения эмоционально-положи-тельных реакций, но само по себе их не порождает… Установленный нами факт — появление у ребенка пер-вой улыбки и других положительных эмоций при фик-сация предмета — противоречит точке зрения, согласно которой улыбка представляет собой прирожденную социальную реакцию. Вместе с тем, поскольку возник-новение положительных эмоций связано с удовлетво-рением какой-то потребности организма… этот факт дает основание считать, что у младенца наряду с орга-ническими потребностями имеется также потребность в деятельности зрительного анализатора. Эта потреб-ность проявляется в положительных, непрерывно со-вершенствующихся под влиянием внешних воздействий реакций, направленных на получение, сохранение и усиление внешних раздражении. И именно на их основе, а не на основе безусловных пищевых рефлексов возни-кают и закрепляются положительно-эмоциональные ре-акции ребенка и происходит его нервно-психическое раз-витие». Еще великий русский ученый В. М. Бехтерев отмечал, что к концу второго месяца ребенок как бы ищет новых впечатлений.

Безучастность, отсутствие улыбки у детей из прию-тов, домов ребенка замечались многими уже с самого начала действий таких учреждений, первые из которых датируются IV веком нашей эры (335 г., Цареград), а их бурное развитие в Европе датируется примерно XVII веком. Известно изречение испанского епископа, относящееся к 1760 году: «В приюте ребенок становится грустным и многие от грусти умирают». Однако как научный факт отрицательные последствия пребывания в закрытом детском учреждении стали рассматриваться лишь в начале XX века. Эти феномены, впервые систе-матически описанные и проанализированные американским исследователем Р. Спитцем, были им названы фено-менами госпитализма. Суть сделанного Р. Спитцем открытия состояла в том, что в закрытом детском учреж-дении ребенок страдает не только и не столько от плохого питания или плохого медицинского обслуживания, сколько от специфических условий таких учреждений, один из существенных моментов которых — бедная стимульная среда. Описывая условия содержания детей в одном из приютов, Р. Спитц отмечает, что дети посто-янно лежали в стеклянных боксах до 15—18 месяцев, причем до того времени, пока сами не вставали на ноги, они не видели ничего, кроме потолка, так как по сторо-нам висели занавески. Движения детей были ограничены не только постелькой, но и вдавленным углублением в матрасе. Игрушек было крайне мало.

Последствия такого сенсорного голода, если их оце-нивать по уровню и характеру психического развития, сравнимы с последствиями глубоких сенсорных дефек-тов. Например, Б. Лофенфельд установил, что по резуль-татам развития дети с врожденной или рано приобретен-ной слепотой сходны с депривированными зрячими детьми (детьми из закрытых учреждений). Эти резуль-таты проявляются в виде общего или частичного запаз-дывания развития, возникновения некоторых двига-тельных особенностей и особенностей личности и пове-дения.

Другая исследовательница, Т. Левин, изучавшая личность глухих детей с применением теста Роршаха (известной психологической методики, основанной на интерпретации испытуемым серии картинок с изобра-жениями цветных и черно-белых клякс), обнаружила, что характеристики эмоциональных реакций, фантазии, контроля у таких детей также сходны с аналогичными особенностями детей-сирот из учреждений.

Таким образом, обедненная среда отрицательно влия-ет на развитие не только сенсорных способностей ре-бенка, но и всей его личности, всех сторон психики. Конечно, госпитализм — явление очень сложное, где сенсорный голод выступает лишь одним из моментов, который в реальной практике невозможно даже вычле-нить и проследить его влияние как таковое. Однако депривирующее воздействие сенсорного голода сегодня можно считать общепризнанным.

И. Лангмейер и 3. Матейчек пола-гают, что младенцы, воспитывающиеся без матери, начинают страдать от отсутствия материнской заботы, эмоционального контакта с матерью лишь с седьмого месяца жизни, а до этого времени наиболее патогенным фактором является именно обедненная внешняя сре-да.

По мнению М. Монтессори, имя которой занимает особое место в детской психологии и педагогике, автора знаменитой системы сенсорного воспитания, так и во-шедшей в историю как система Монтессори, участвовавшей в организации первых домов ребенка, яслей для детей беднейших слоев населения, наиболее сензитивным, наиболее чувствительным для сенсорного разви-тия ребенка, а следовательно, и подверженным наиболь-шей опасности от отсутствия разнообразных внешних впечатлении является период от двух с половиной до шести лет. Существуют и другие точки зрения, и, по-видимому, окончательное научное решение вопроса требует дополнительных исследований.

Однако для практики можно признать справедливым тезис, что сенсорная депривация может иметь отрица-тельное воздействие на психическое развитие ребенка в любом возрасте, в каждом возрасте по-своему. По-этому для каждого возраста следует специально ставить и особым образом решать вопрос о создании разнообраз-ной, насыщенной и развивающей среды обитания ре-бенка.

Необходимость создавать в детских учреждениях сенсорно насыщенную внешнюю среду, признаваемая в настоящее время всеми, на деле реализуется примитивно, однобоко и неполно. Так, часто из самых лучших по-буждений, борясь с унылостью и однообразием обста-новки в детских домах и школах-интернатах, стараются максимально насытить интерьер разными красочными панно, лозунгами, выкрасить стены в яркие цвета и т. п. Но это способно устранить сенсорный голод лишь на самое короткое время. Оставаясь неизменной, подоб-ная обстановка в дальнейшем все равно к нему приве-дет. Только в данном случае это произойдет на фоне значительной сенсорной перегрузки, когда соответству-ющая зрительная стимуляция буквально будет бить по голове. В свое время еще Н. М. Щелованов преду-преждал о том, что созревающий мозг ребенка особенно чувствителен к перегрузкам, создающимся при длитель-ном, однообразном влиянии интенсивных стимулов.

Социальная депривация.

Наряду с эмоциональной и сенсорной выделяют также социальную депривацию.

Развитие ребенка во многом зависит от общения со взрослыми, которое влияет не только на психическое, но и, на ранних этапах, на физическое развитие ребенка. Общение можно рассматривать с точки зрения разных гуманитарных наук. С точки зрения психологии общение понимается как процесс установления и поддержания целенаправленного, прямого или опосредованного теми или иными средствами контакта между людьми, так или иначе связанными между собою в психологическом отношении. Развитие ребенка, в рамках теории культурно-исторического развития, понимается Выготским как процесс присвоения детьми общественно-исторического опыта, накопленного предшествующими поколениями. Извлечение этого опыта возможно при общении со старшими. При этом общение играет решающую роль не только в обогащении содержания детского сознания, но и обуславливает его структуру.

Сразу после рождения у ребенка отсутствует общение со взрослыми: он не отвечает на их обращения и сам ни к кому не адресуется. Но уже после 2-го месяца жизни он вступает во взаимодействие, которое можно считать общением: он начинает развивать особую активность, объектом которой является взрослый. Эта активность проявляется в форме внимания и интереса ребенка ко взрослому, эмоциональных проявлений у ребенка ко взрослому, инициативных действий, чувствительности ребенка к отношению взрослого. Общение со взрослыми у младенцев играет как бы пусковую роль в развитии реагирования на важные раздражители.

Среди примеров социальной депривации известны такие хрестоматийные случаи как А. Г. Хаузер, волчьи дети и дети-маугли. Все они не умели (или плохо говорили) говорить и ходить, часто плакали и всего боялись. При их посдедующем воспитании, несмотря на развитие интеллекта, нарушения личности и социальных связей оставались. Последствия социальной депривации неустранимы на уровне некоторых глубоких личностных структур, что проявляется в недоверии (за исключением к членам группы, перенесших то же самое-например в случае развития детей в условиях концентрационных лагерей), значимость чувства «МЫ», завистливость и чрезмерная критичность.

Учитывая важность уровня личностной зрелости как фактора толерантности к социальной изоляции, можно с самого начала предположить, что чем младше ребенок, тем тяжелее для него будет социальная изоляция. В кни-ге чехословацких исследователей И. Лангмейера и 3. Матейчека «Психическая депривация в детском воз-расте» приводится множество выразительных примеров того, к чему может привести социальная изоляция ре-бенка. Это и так называемые «волчьи дети», и знамени-тый Каспар Хаузер из Нюрнберга, и по существу трагические случаи из жизни современных детей, кото-рые с раннего детства никого не видели и ни с кем не общались. Все эти дети не умели говорить, плохо или совершенно не ходили, непрестанно плакали, всею боялись. Caмoe страшное то, что, за единичными исклю-чениями, даже при самом самоотверженном, терпеливом и умелом уходе и воспитании такие дети на всю жизнь оставались ущербными. Даже в тех случаях, когда благодаря подвижниче-ской работе педагогов происходило развитие интел-лекта, сохранялись серьезные нарушения личности и общения с другими людьми. На первых этапах «пере-воспитания» дети испытывали очевидный страх перед людьми, впоследствии боязнь людей сменялась непо-стоянными и слабодифференцированными отношениями с ними. В общении таких детей с окружающими бросается в глаза назойливость и неутолимая потребность любви и внимания. Проявления чувств характеризуются, с одной стороны, бедностью, а с другой стороны, острой, аффективной окрашенностью. Этим детям свойственны взрывы эмоций — бурной радости, гнева и отсутствие глубоких, устойчивых чувств. У них практически от-сутствуют высшие чувства, связанные с глубоким пе-реживанием искусства, нравственных коллизий. Сле-дует отметить также, что они в эмоциональном отно-шении очень ранимы, даже мелкое замечание может вызвать острую эмоциональную реакцию, не говоря уже о ситуациях, действительно требующих эмоцио-нального напряжения, внутренней стойкости. Психо-логи в таких случаях говорят о низкой фрустрационной толерантности.

Массу жестоких жизненных экспериментов на социаль-ную депривацию поставила с детьми вторая мировая война. Тщательное психологическое описание одного из случаев социальной депривации и ее последующего преодоления дали в своей знаменитой работе А. Фрейд, дочь 3. Фрейда, и С. Дан. Эти исследователи наблюдали за процессом реабилитации шести 3-летних детей, быв-ших узников концлагеря в Терезине, куда они попали в грудном возрасте. Судьба их матерей, время разлуки с матерью были неизвестны. После освобождения дети были помещены в один из детских домов семейного типа в Англии. А. Фрейд и С. Дан отмечают, что с самого начала бросалось в глаза то, что дети являли собой замкнутую монолитную группу, что не позволяло от-носиться к ним как к отдельным индивидам. Между этими детьми не было зависти, ревности, они постоянно помогали и подражали друг другу. Интересно, что, когда появился еще один ребенок — приехавшая позже девочка, ее мгновенно включили в эту группу. И это при том, что ко всему, что выходило за пределы их группы,— заботящимся о них взрослым, животным, игрушкам — дети проявляли явное недоверие и боязнь. Таким образом, отношения внутри маленькой детской группы заменили ее членам нарушенные в концентра-ционном лагере отношения с окружающим миром людей. Тонкие и наблюдательные исследователи показали, что восстановить отношения удалось только через по-средство этих внутригрупповых связей.

Похожую историю наблюдали И. Лангмейер и 3. Матейчек «у 25 детей, которых насильно отобрали у матерей в рабочих лагерях и воспитывали в одном тайном месте в Австрии, где они жили в тесном старом доме среди лесов, без возможности выходить на двор, играть с иг-рушками или увидеть кого-либо иного, чем своих трех невнимательных воспитательниц. Дети после своего освобождения также сначала кричали целыми днями и ночами, они не умели играть, не улыбались и лишь с трудом учились соблюдать чистоту тела, к которой их ранее принуждали только грубой силой. По истечении 2—3 месяцев они обрели более или менее нормальный вид, причем и им при реадаптации сильно помогало «групповое чувство».

Авторы приводят еще один интересный, с моей точки зрения, пример, иллюстрирующий силу чувства МЫ у детей из учреждений: «Стоит упомянуть об опыте тех времен, когда детей из учреждений обследовали в клинике, а не непосредственно в учрежденческой среде. Когда дети находились в приемной в крупной группе, то в их поведении не было каких-либо особенностей по сравнению с другими детьми дошкольного возраста, находившимися в той же приемной со своими матерями. Однако когда ребенка из учреждения выключали из коллектива и он оставался в кабинете один с психоло-гом, то после первой радости от неожиданной встречи с новыми игрушками его интерес быстро падал, ребенок становился беспокойным и плакал, «что дети у него убегут». В то время как дети из семей довольствовались в большинстве случаев присутствием матери в приемной и сотрудничали с психологом с соответствующей мерой уверенности, большинство детей дошкольного возраста из учреждений индивидуально исследовать не удава-лось из-за их неприспособленности к новым условиям. Это удавалось, однако, когда в кабинет входило сразу несколько детей вместе и обследуемый ребенок чувст-вовал поддержку в остальных детях, которые играли в помещении. Дело здесь касается, по-видимому, того же проявления «групповой зависимости», которое — как мы уже упоминали — характеризовало а особо вы-раженной форме некоторые группы детей, воспитыва-емых в концентрационных лагерях, и превратилось также в основу их будущей реэдукации» (переучива-ния.— Авт.). Чехословацкие исследователи считают данное проявление одним из наиболее важных диагно-стических показателей «депривации учрежденческого типа».

Анализ показывает: чем старше дети, тем в более мяг-ких формах проявляется социальная депривация и тем быстрее и успешнее происходит компенсация в случае специальной педагогической или психологической ра-боты. Однако практически никогда не удается устранить последствия социальной депривации на уровне некото-рых глубинных личностных структур. Люди, перенес-шие в детстве социальную изоляцию, продолжают испы-тывать недоверие ко всем людям, за исключением членов своей микрогруппы, перенесших то же самое. Они бы-вают завистливыми, чрезмерно критичными к другим, неблагодарными, все время как бы ждут подвоха со стороны других людей.

Многие похожие черты можно заметить у воспитанни-ков школы-интерната. Но пожалуй, более показателен характер их социальных контактов после окончания учебы в интернате, когда они вошли в нормальную взрослую жизнь. Бывшие воспитанники испытывают явные трудности при установлении раз-личных социальных контактов. Например, несмотря на очень сильное желание создать нормальную семью, войти в родительскую семью своего избранника или из-бранницы, они часто терпят неудачи на этом пути. В результате все приходит к тому, что создаются семей-ные или сексуальные связи с бывшими однокашниками, с членами той самой группы, с которой они терпели социальную изоляцию. Ко всем другим они испытывают недоверие, чувство незащищенности.

Забор детского дома или интерната стал для этих людей забором, отгородившим их от социума. Он не ис-чезал, даже если ребенок убегал, и он остался, когда за него вышли, вступив во взрослую жизнь. Потому что этот забор создавал чувство изгоя, делил мир на «Мы» и «Они».

Влияние материнской и отцовской депривации на психическое развитие ребенка

Давлетбаева Нурия Дамировна,студент 4курса педагогическогофта, СИ (филиал) БашГУ, г. Сибайdavletbaeva.nuriya@mail.ru
Влияние материнской и отцовской депривации на психическое развитие ребенка
Аннотация.Встатье рассматривается проблема психического развития детей, воспитывающихся в условиях материнской и отцовской депривации. Указываются последствия психической депривации для личностного и интеллектуального развития детей в раннем онтогенезе. Приводятся результаты эмпирического изучения сформированности основных компонентов психического развития у ребенка.Ключевые слова:психическая депривация, материнская депривация, отцовская депривация, сепарация, психические расстройства, психическое развитие ребенка.
Семья является необходимой средой для развития и воспитания ребенка. Вековой философский вопрос: «Что необходимо ребенку для его нормального роста и развития?» Оказывается, что много вещей: нескрываемая радость родителей при его рождении и певшая колыбельная вовремя, любимая игрушка в кроватке и улыбка близких людей, возможность двигаться, и не бояться и… намного больше. Кажется, что это мелочи, но вот парадокс: если вы лишите людей этих «мелочей» его судьба изменится! Социальная ситуация, сложившаяся в стране за последние несколько лет, создала серьезные трудности для семьи, особенно для многодетных детей, а с другой стороны, наблюдается несомненный рост отклонений среди несовершеннолетних, в том числе увеличение девиантного формы поведения.Наряду с этим еще на ранних этапах внутриутробного онтогенеза у человека появляются определенные жизненные потребности, отсутствие возможности удовлетворения которых отрицательно сказывается на состоянии и развитии организма, ведет к специфическим особенностям в развитии личности. При определении причин возникновения данных состояний учеными используется термин «депривация». В переводе с английского языка «deprivation» означает потерю чеголибо или лишение.Депривация –это утрата или ограничение удовлетворения жизненно важных потребностей. Основными жизненными потребностями можно считать: Вопервых, потребность в определенном количестве, изменчивости и виде (модальности) стимулов;Вовторых, потребность в основных условиях для действенного учения;Втретьих, потребность в первичных общественных связях (особенно с материнским лицом);Вчетвертых, потребность общественной самореализации, предоставляющей возможность овладения раздельными общественными ролями и ценностными целями.А. М. Прихожан, Н. Н. Толстой считают депривацию «лишением или ограничением возможностей удовлетворения жизненных потребностей». «Симптоматика психической депривации может характеризовать весь спектр возможных расстройств: от мягких странностей, которые не выходят за рамки нормальной эмоциональной картины, до очень серьезных поражений в развитии интеллекта и личности» .Психическая депривация (от deprivation английского языка потеря, лишение, потеря) это лишение общения с семьей, родственниками. Этот термин был введен чехословацкими психологами Й. Лангмайером и З. Матейчеком, которые на основе обобщения данных мировой науки и практики, а также их многолетнего опыта изучения детей из детских домов и школинтернатов выявили феномен, который они обозначают термином «психическая депривация», или «психическая депривация» . Они определяют его как психическое состояние, возникшее в результате таких жизненных ситуаций (называемых депривационными ситуациями), когда субъекту не предоставляется возможность удовлетворить некоторые из основных жизненных психических потребностей в достаточном и длительном времени.Попадая в такие ситуации, человек испытывает негативный опыт, особенность которого заключается в том, что «он возникает в критической ситуации, в ситуации невозможности, то есть в ситуации, когда субъект сталкивается с невозможностью реализовать внутренние потребности своей жизни (мотивы, устремления и т. д.) «.Еще более узкое понятие по сравнению с депривацией понятие «сепарация» «термин, обозначающий отказ от предмета или прекращение любых отношений с ним». В психоаналитическом смысле сепарация это интрапсихический процесс, который входит в структуру сепарации индивидуации, посредством которой индивид приобретает чувство самостоятельности и независимо от объекта целостности, другими словами, приобретает свойства субъекта. Способность к сепарации является важной составляющей развития каждого человека.Способность преодолевать проявления сепарации указывает на то, что индивидуум достиг соответствующего уровня становления. С иной стороны, несвоевременное либо слишком резкое отделение ребенка от рачительного объекта может привести к серьезным осложнениям и искажениям становления и адаптации, вплотную до появления продолжительной депрессии либо психопатических явлений. Вызывающая травму сепарация может быть вызвано как физическим (распределение), так и психологическим (одиночество совместно) отсутствием объекта.Физическое сепарация либо разлука это пространственное распределение, разделение жизни, в котором чувствительная связь прекращается, и чем интенсивнее связь, тем крепче происходит переживания разлуки. Травматическое физическое либо психологическое сепарация, сопровождающееся отрицательными переживаниями, является одним из видов депривации.Поскольку семья является фундаментальным фактором в становлении ребенка, следует говорить о лишении семьи как форме общественной и эмоциональной депривации. В зависимости от предмета, создающего психотравматическую (депривационную) обстановку для ребенка, выделяются материнская, отцовская, родительская и детская депривация (субъекты братьев и сестер). Помимо того, депривация семьи может быть эпизодическим (временное отделение от одного из родителей либо семьи) и хроническое (непрерывная разлука). Множество изысканий проводилось по вопросам материнской депривации.Под материнской депривацией чаще всего понимают отсутствие материнского заботливого отношения к детям. Лишение материнской опеки обсуждается в обстановках разлуки с матерью, когда ребенок госпитализирован, либо мать отсутствует, когда ребенок входит в детский сад, отказе от ребенка еще в родильном доме либо ребенок брошен. Даже в семье это поведение матери дозволено следить (пренебрежение, враждебность, раздор, безжалостное обращение с детьми, отказ, отказ от помощи, сотрудничество), что приведет к депривации.Исследования, проведенные в клиниках с госпитализированными детьми, показали три этапа чувствительного воспринятия долгого разлучения ребенка с матерью. На первом этапе детипротестуют, буянят, ищут свою мать и, если она вернется на этом этапе, плохо себя ведут некоторое время «наказывают» ее за плохое поведение. Но, выбрасывая гнев, они становятся прежними (матери также наказывают пропавших детей, когда они находят их, таккак эмоции, которые приводят людей в сходственных обстановках, схожи).На 2й стадии, если разлука длится более 1 месяца, ребенок становится вялым и апатичным. Он не успокаивается и беспокоится, что его мать не вернется к нему. Если мать возвращается на этом этапе, ребенок очень привязан к ней, выглядит очень неуверенно. Возвращение к нормальной жизни занимает больше времени, и ребенок должен пройти протест, прежде чем стать таким же. Это, как ни странно, хороший знак. Ребенок должен полностью избавиться от накопленных отрицательных эмоций и убедиться, что его все еще любят, и он не может бояться выразить этот гнев.На третьем этапе, после 2 месяцев разлуки, ребенок начинает выздоравливать, он снова играет и ведет себя, как обычно, но цена этого выхода из апатии это любовь матери. Он перестает любить свою мать, чтобы справиться с разлукой, потому что, если вы не любите когото, тогда вам не нужно его потерять. Воссоединение семьи на этом этапе является очень болезненным процессом, поскольку ребенок не идетна эмоциональный контакт, остается нечувствительным к реакциям со стороны взрослых. Если во время разрыва у ребенка был ктото, кто заменил его мать, тогда третий этап, вероятно, не наступит, и именно поэтому, когда ребенок госпитализирован, родители могут остаться с ним в медицинском учреждении.Первые описания неблагоприятных последствий семейной депривации были сделаны Л. Ф. Мейером, который, как основная причина детской смертности, называет отсутствие «стимулирующего» влияния матери .Реакция детей разного возраста на отделение от матери в разных условиях также изучалась и описывалась психологами различных научных школ.А. Фрейд и Д. Берлингем приводят фактический материал, свидетельствующий о драматическом, а иногда трагическом, воздействии на ребенка от разлучения с матерью. «Особенно сильны реакции ребенка на разлуку с матерью. Ребенок чувствует себя покинутым всеми, кого он хорошо знает в своем мире, теми, кто много значил для него. Испытывая разлуку, некоторые дети отказываются есть и спать» .Но наиболее яркой особенностью детей этого детского дома было их невротическое поведение, которое проявлялось в следующих симптомах:1. задумчивость, печаль, плач, но без крика и вокализации;2. замкнутость в себе, негативное отношение к другим, желание уйти от всех, уйти от посторонних;3. снижение скорости движения, отказ от игрушек и предметов, которые касаются ребенка, оцепенение;4. потеря аппетита, отказ от еды, истощение;5. бессонница.Эти симптомы развивались у многих детей после отделения в течение 2 лет с матерью.Наблюдая за серьезным ущербом личности у таких детей, касающимся самосознания и интеллектуального развития, ученые предположили, что эмоциональная депривация делает «момент отвержения» особенно острым. Этот травматический комплекс сохраняется у ребенка на всю жизнь. Дети, изолированные от рождения до 6 месяцев, остаются навсегда менее разговорчивыми, чем их сверстники, которые воспитываются в семье. Изоляция ребенка от матери с 1 до 3 лет приводит к тяжелым последствиям, влияющим наинтеллектуальное и личностное развитие, которые трудно компенсировать.Отцовская депривация наблюдается у детей изза разлуки с отцом, изза смерти отца (крайний случай), изъятия отца из семьи, в результате развода родителей, длительной поездки отца. А также изза отстранения отца от воспитания детей: он может игнорировать ребенка, отвергать его враждебно, критиковать, придираться, не хвалить, избегать контакта с ним, быть жестоким к ребенку, ограничивать его свободу и т.д.С уходом отца из семьи даже младенец может остро переживать травму, которую переживает его мать в процессе развода. Ученые полагают, что новорожденный остается частью материнского организма, находится в симбиозе с ним, поэтому он чутко реагирует на настроение матери. Дети 2,5 –3,5лет реагируют на распад семьи, плач, расстройство сна, повышенную страх, снижение когнитивных процессов, проявления неряшливости, склонность к своим вещам и игрушкам, так называемые переходные объекты. И если ребенок испытывает разочарование, страх, то с помощью переходного объекта, который символически заменяет отсутствующего родителя, он быстрее справляется с этими эмоциями.Дети 3,5 –4,5лет, когда отделяются от своего отца, показывают повышенный гнев, агрессивность, чувство потери, беспокойство. Экстравертыстановятся закрытыми и молчаливыми, чувство вины за срыв семьи. Дети в возрасте 56 лет также испытывают повышенную агрессию, беспокойство, раздражительность, беспокойство, гнев.По словам Г. Фигдора, подростки, растущие без отца, жестоки, имеют низкую самооценку, а у подростков с высокой самооценкой отцы заботятся, пользуются своим доверием и являются для своих детей авторитетом. Интересно, что существует связанность самоуважения подростков от возраста матерей в период развода. Таким образом, среди детей женщин, которым было менее 24 лет при расторжении брака, только у 22% мальчиков была высокая самооценка. Если матери были разведены в больше старшем возрасте, у 42% детей теснее была высокая самооценка .Исследование В. С. Сысенкопоказало, что мальчики 712 лет исключительно эмоциональны к разводу. Девочки исключительно остро отделяются от своего отца в возрасте от 2 до 5 лет. Распад семьи очень болезненно отражается на ребенке. У тех детей, у которых есть братья и сестры, значительно огромнее шансов испытать развод. От того что в таких обстановках дети переносят агрессию либо тревогу друг за друга, это гораздо снижает чувствительное напряжение и сокращает вероятность нервозных расстройств .В ситуации развода, ввиду того, что этого не происходит сразу, отношения членов семьи уже были нарушены предварительно. Многое зависит от отношений с ушедшим родителем. Чем сильнее чувствительная связь с отцом, тем сложнее расстаться. Часто у ребенка есть только незначительные отношения с отцом, но изредка эти отношения очень близки, и ребенок в этом случае переносит разлуку примерно так же сложно, как и гибель.Самоустранение отцов от воспитания детей, отслеживаемое в некоторых семьях, скорее каждого связано с незрелостью их личности, котораявыражается в нежелании и неспособности иметь дело с ребенком, в мелком интересе к его делам, чувствам, эмоции. «Чувствительная нищета» таких отцов имеет большие корни в семье предков, где сам он был отвергнут его родителями, не испытывал родительской теплоты, и следственно он сам не может сотворить радостную чувствительную атмосферу в своей семье. У детей могут быть разные страхи, которые проявляются в фантазиях, мечтах и т. д. Страх становится не только методом привлечь внимание родителей и всех остальных, но и вероятность заполнить вакуум общения.Таким образом, уделив особое внимание детям в условиях полной материнской и отцовской депривации, проанализировав суждения психологов и педагогов, постигавших особенности становления таких детей, было сделано заключение, что, согласно их умственному развитию, дети, воспитывающиеся в детских учреждениях, являются в различие от сверстников, растущих в семье. Становление и здоровье первых имеют ряд добротных отрицательных черт, которые различаются на всех этапах детства.Экспериментально подтверждено, что психические расстройства во многом зависят от времени нахождения ребенка в состоянии депривации. Некоторые изыскатели утверждали, что итоги ранней материнской и отцовской депривации не компенсируются в будущем. Отечественные психологи видели связь выявления детей в особых закрытых учреждениях с их дальнейшим преступным поведением. Другие ученые придерживались того суждения, что дети, лишенные материнского и отцовского ухода в младенчестве, могут стать типичными взрослыми. Но, несмотря на разногласия среди психологов о вероятности компенсации последствий материнской и отцовской депривации, их мнения сходились в одном: лишение матери и отца оказывает невообразимо мощное воздействие на душевное становление ребенка и ведет к образованию и проявлению разных патологий. Наравне с душевными расстройствами, детисироты приютов имеют повышенную тенденцию к становлению страхов. Психические расстройства детей, направляемые в особые закрытые учреждения в школе и подростковом возрасте, не столь насыщенны, следственно особенно эмоциональными и уязвимыми сознаются ранний возраст, исключительно младенческий.Психические расстройства, вызванные материнской и отцовской депривацией, приводят к тому, что учащиеся закрытых детских учрежденийне подготовлены к большинству жизненных обстановок. Итоги этих нарушений сказываются на жизни взрослых, к которой сложно приспособиться прежним ученикам таких учреждений. Исследование, представленное в этом исследовании, было проведено с целью постижения вероятности общественной реабилитации обездоленных детей. В конце концов, вопрос об обратимости психических расстройств, вызванных лишениями, является основным в решении больше высокой задачи.
Ссылки на источники1.Александрова Л.Ю. Особенности присвоения вербальнопросодического опыта детьми раннего возраста в условиях материнской депривации: вестник Новгородского государственного университета. –2008. № 48. –4 c.2.Прихожан А.М., Толстых Н.Н. Психология сиротства: учебное пособие для студентов высших учебных заведений. –СПб.: Питер, 2005. –365 с.3.Лангмейер Й, Матейчек З. Психическая депривация в детском возрасте: учебное пособие. –Авиценум. Медицинское издательство Прага, 1984. –125 с.4.Мейер Л.Ф, Госпитализм детей грудного возраста.–М., 1914.1114 с.5.Фрейд А., Берлингем Д. Война и дети: учебник. Медицинское издательство Прага, 1971. –388 с.6.Spitz R.A. Hospitalism: An inquiry into the genesis of psychiatric conditions in early childhood: psychoanalytic study of child. –1945. –Vol. 1. – 53–74p.7.Фигдор Г. Дети разведенных родителей: между травмой и надеждой психоаналитическое исследование: учебное пособие. –Наука, 1995. –477 с.8.Сысенко В. Супружеские конфликты:учебник. –Мысль, 1989. –89 с.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *