Доктор клоун благотворительный

Содержание

Больничный клоун: Мы видим родительские слезы, но я не встречал горюющих детей

Константин Седов – главный профессиональный больничный клоун России. После года работы по специальности выпускник юридического факультета Высшей школы экономики сменил галстук на красный нос – оставил карьеру юриста и начал работать клоуном в Российской детской клинической больнице. Спустя пять лет он создал первую в России профессиональную организацию «Больничные клоуны» и как ее художественный руководитель стал развивать больничную клоунаду по всей стране. Сегодня шестьдесят клоунов в разных регионах с помощью шуток и смеха помогают детям бороться с болезнью.

Зачем насильно веселить больных детей

– Константин, недавно в фейсбуке вы опубликовали фотографию с таким текстом: «Иногда поймают такой момент, и кажется, что ты на море в Новой Зеландии. Но пройдет секунда, и ты вновь в больнице… Кругом дети, родители, врачи, медсестры и коридоры, а настроение все равно, как на море». Как такое возможно?

– На этой фотографии мы с клоуном-партнером в желтых рубашках стоим в больничном коридоре, светит солнце, и создается иллюзия, что где-то здесь за углом море. То ли Одесса, то ли Италия, то ли Португалия, где мы были на конференции больничных клоунов. Солнца всегда не хватает зимой, и когда оно появляется, настроение поднимается у любого: у меня, у клоуна-партнера, у детей. Сразу становится так светло, что хочется хулиганить.

– Один из часто задаваемых вам вопросов: разве можно насмешить того, кому сейчас не до смеха, зачем насильно веселить детей? Какая задача у больничной клоунады?

– Действительно есть такой дурацкий миф, когда о нас говорят: «Дайте детям умереть спокойно». Но зачем наклеивать такие шаблоны? Мы работаем уже 13 лет, и нас ни разу не выгоняли из палаты. Сначала всегда спрашиваем: «Можно?» И если нам говорят «нет», то уходим.

Работу клоуна можно сравнить с работой психолога. В команде с врачами мы можем вывести ребенка из какой-то закрытой эмоциональной ситуации.

Был такой случай: после операции или химиотерапии мальчик Паша лет 6-7 очень сильно ушел в себя и перестал коммуницировать с миром, даже с мамой и бабушкой. В таком состоянии он был неделю. Заведующая отделением попросила нас прийти к нему. Пришли.

Сначала Паша сидел в закрытой позе. Потом дал нам руки, положил их на баян, начал жать на клавиши, а мы раздвигали меха. Затем Паша стал разводить руки, обнимать клоуна-напарника и меня. Недели через три мы его не узнали: он бегал, разговаривал без умолку. То есть он при нас начал выходить из этого кокона.

Родители часто говорят, что ребенок возвращался в больницу на проверку, потому что там есть клоун, с которым он раньше общался.

Трагедия происходит, и как юрист ты не можешь помочь

– Как получилось, что профессиональный юрист, выпускник юридического факультета НИУ ВШЭ стал клоуном?

– Я занимался в театре-студии при Высшей школе экономики. У нас преподавали Ольга Глушко, Ирина Сиротинская, Нелли Уварова, Алексей Мусин – много талантливых актеров. Они нам привили честное отношение к сцене. И одно из направлений было цирковое. Клоунадой меня заразили окончательно.

А потом друг – волонтер фонда помощи при Российской детской клинической больнице «Дети.мск.ру» (региональный общественный благотворительный фонд помощи тяжелобольным и обездоленным детям, проект службы милосердия и благотворительности РДКБ. – Прим. ред.) – увидел мои театральные клоунские фотографии и привел меня как волонтера в фонд. Наша организация до сих пор дружит с этим фондом.

– А почему именно больница? Ведь вы работали в юридической фирме, юриспруденция же тоже – помощь людям.

– Я изначально шел в этом направлении, но потом разочаровался. Не в профессии, а скорее в себе в профессии. Друг ушел, сгорел вместе с подругой… С того момента я понял, что надо что-то делать, чтобы жизнь и каждый ее день не были прожиты зря. После этой смерти ощущение того, что хочется найти смысл жизни, очень остро встало передо мной и многими моими одногруппниками. Кто-то пошел в одну сферу, кто-то в другую.

В тот момент случилась трагедия в Беслане. Это меня окончательно с рельсов юристов выкинуло. Понял, что надо делать что-то для других. Такое происходит, и ты не можешь как юрист ничем помочь. Значит, надо найти направление, где ты можешь.

Я пошел туда, куда меня повело. Но мне кажется, это был верный шаг. И я на своем месте, надеюсь. Потом уже как профессиональный больничный клоун я ездил в Беслан, работал с бесланскими детьми в РДКБ.

Бог привел. «Тут ты не разберешься, здесь не разберешься. Вот это твое». – «Так это мое любимое!» – «Бери!» Учился в Португалии, стажировался в Париже, Голландии, Израиле, Австрии, Испании. Через пять лет решил создать свою организацию, обучать людей и продвигать это дело в регионы. У меня и жена – больничный клоун.

С семьей. Фото: Konstantin Sedov / Facebook

– Была ли мысль, что вы уходите от успеха?

– Я не думал об этом. Может быть, я не карьерист, никогда не ставил деньги во главу угла. Я пошел туда, где мне нравилось. С Божьей помощью удалось создать организацию и найти финансирование, чтобы это еще и приносило деньги. В Москве у нас 28 клоунов, а остальные 24 – в регионах. Наши ребята работают в Ростове, Казани, Орле, Санкт-Петербурге, Рязани.

– Помните свой первый выход?

– Да! На мне была желтая рубашка, оранжевый строительный комбинезон, синяя шапка, как у гнома. Белое лицо, синие глаза, яркий контур рта – друг так загримировал. Это была жирная масляная краска, было очень тяжело дышать, я вспотел, даже где-то грим подтек, но мне понравилось. Дети сами придумывали игры, видимо, соскучились по общению. Они феерили и заряжали меня, на любое предложение говорили «да». И дальше пошло-пошло-пошло.

Фото: Konstantin Sedov / Facebook

Скорый уход детей дает желание делать больше

– Кто ваши пациенты? Только дети?

– В первую очередь ребенок, а также мама, врач, медсестра. И даже спонсоры, которых мы постоянно мотивируем: «Мы помогаем детям, помогите нам помочь им более качественно и системно».

– А какой ребенок запомнился вам больше всех?

– Детей много, все разные. Настя, которую я впервые как волонтер фонда повез в зоопарк смотреть на белугу и дельфинов – это была ее мечта, правда, последняя. В Кургане она ушла. Ее папа был пожарным на Чернобыльской АЭС. Потом была Даша – девочка-сирота, после взрыва бомбы в Абхазии потерявшая родителей и находящаяся в вегетативном состоянии в РДКБ. Настя Рогалевич, которой собирали деньги на операцию по пересадке печени. Тогда была трагедия, что мы не успели… Потом был Дима Рогачев – дружбан, победивший лейкоз, но, к сожалению, умерший от сопутствующего заболевания после химиотерапии.

Ваня, Ваня, Даша, Аня, Аня, маленькая рыженькая Аня, Катя, Ванечка… Очень много. Я перечисляю имена в порядке, в котором обычно указываю в записках об упокоении. Всех, кого помню. Так много детей и так много выходов, что, наверное, память обрезает… Помнишь трагичные моменты, уход, но и тех, кто выздоровел. Маша, Таня, Лена, Антон, Денис, Вова… Они уже подростки. С ними мы иногда общается, ребята спустя год, два, три могут писать. Мы же о себе не напоминаем. Мне кажется, не нужно напоминать детям о болезни, если они уже выздоровели.

– Как вы вообще смиряетесь с тем, что дети уходят?

– Это не то что смирение, это допущение, что я не могу все контролировать. Есть какое-то провидение, у Бога на мир есть Свой взгляд, который я не могу пока понять своим умом. Но это не значит, что я меньше верю или больше возмущаюсь. Я допускаю, что это не в моей власти. Работаю ради живых.

– В вас это не уменьшает желание работать в больнице?

– Я думаю, наоборот, увеличивает. Благодаря пониманию бренности этого мира и смертельности заболевания хочется успеть больше, посетить больше детей и сделать сильнее организацию.

Я работал клоуном и первые полтора года занимался в больнице при фонде еще и организацией похорон детей. В этом плане прививка от безделья и от депрессии мне была сделана колоссальная.

Мы видим в ребенке партнера по радости

– В одном из интервью вы сказали: «Страшен теперь не выговор от начальства, страшно недоработать». Как вы понимаете, что доработали?

– Доработать – это так грамотно распределить свои силы по всему отделению в больнице, чтобы последние палаты не были халтурой и технической работой. Чтобы хватило сил на всех. Это важно.

– Какие типажи родителей вам встречаются и как складываются отношения с врачами?

– Врачи разные. Бывают суровые, есть те, кто обожает детей, но без эмоций, некоторые готовы обнимать, целовать и на руках носить. Мы пытаемся с каждым общаться как с равным партнером. Так же и родители: разговорчивые, неразговорчивые, с юмором, надменно грубые, но на самом деле добрые, закрытые, плачущие – они все разные. Стараемся к каждому найти подход, чтобы никого не ранить и не напугать.

Однажды выходим из палаты, а нас спрашивают: «Вы что, здесь родителей веселите, а детей нет?»

Все, что вызывает у ребенка улыбку или усмешку через родителя, тоже замечательно. Когда улыбается мама, улыбается и ребенок. Они же единое целое, особенно в первые годы жизни.

– Больничным клоунам приходится наблюдать за болезнью ребенка и вместе с этим шутить?

– Мы видим ребенка, но не его болезнь. Мы видим партнера по игре, партнера по радости. Про болезнь, например, что это онкология, мы догадываемся, потому что работаем в онкологических клиниках, в иммунологических и ортопедических отделениях. Но мы не врачи, мы не ставим диагнозы, не прогнозируем и не боремся с болезнью.

Мы со скукой боремся, с равнодушием, ленью, пассивностью. Даже не боремся, а взаимодействуем, чтобы как-то расшевелить это добровольно, мягко и ненавязчиво. Мы создаем настроение. И нам полегче. Конечно, иногда видим родительские слезы, но я не встречал горюющих детей. В больнице все равно остается детство.

– Вы сказали «партнер по радости». Больничного клоуна так и называют?

– Это фраза из французского кодекса больничных клоунов. Мы его перевели и адаптировали. Не брать деньги и благодарности, не обсуждать процесс лечения, не навредить, не спорить с врачом, не навязываться родителям и ребенку – его краткое содержание.

Смерть – это горечь утраты, но и радость обновления

– Константин, а к вере вы как пришли?

– Наверное, было два момента. После похорон друга я начал задумываться о смерти и бессмертии, о душе. Потом стал работать волонтером фонда при РДКБ, а в клоунскую одежду переодевался в храме Покрова Пресвятой Богородицы.

И фонд, и храм находятся прямо в здании больницы, в большом зале. Их основал еще отец Александр Мень. А тогда настоятелем храма был отец Георгий Чистяков. Я с ним познакомился, ходил на службы, причащался. Вот такой получился двойной приход к вере.

– Наверное, как многие родители и врачи, вы искали ответ на вопрос, почему болеют дети?

– Ну да… Потому что все болеют. Кто-то тяжелее, кто-то меньше. Главное – чтобы мы, не опуская руки, до конца лечения делали все возможное, чтобы ребенку было легче, чтобы его спасти. Тогда это хорошая история, чем бы она ни закончилась.

– А что вы думаете о смерти?

– Я думаю, смерть – это данность, которую никто не может изменить. И в этом, конечно, есть горечь утраты. И радость, что жизнь идет, обновляется и что-то изменится сегодня, завтра, через 20 лет. На семинарах по смерти мы говорим: «Вот представьте, никто не умирает. Буквально через пять лет начнется перенаселение. Ни воды, ни еды, ни воздуха не хватит. Начнется ад». Законы природы работают на сохранение вида, и в этом ее мудрость.

– Всегда было такое отношение?

– Мне кажется, что ничего не поменялось. Как я поставил себе маяки лет 12 назад, так они и остаются. Появились дети, переживаешь за их жизнь, здоровье, за свою, немножечко больше нервничаешь. Но то, что ты думаешь, не отдалит твой уход. Фрустрация иногда начинается, но она бессмысленна.

– У вас есть рецепт оптимизма?

– Оптимистом можно быть везде. Без оптимизма смысл существовать есть, а смысла жить нет.

Жить – это кайфовать хотя бы от одного часа каждый день. А лучше от всего дня.

А как этому научиться, я не знаю. Учиться своими желаниями. Делать то, что нравится. А если это дело еще и для кого-то, то есть социально значимо и полезно, это вообще круто. Мне повезло, я нашел такое предназначение, призвание.

– Когда вы это поняли?

– Ровно 12 лет назад. В 2005 году. Понял, что это гигантский обмен энергиями. И я результат вижу здесь и сейчас. Я очень нетерпеливый. Мне нужно, чтобы результат «Оп!» и был. А не чтобы семечко бросил, и только через полгода оно прорастет. Я засну! А результат за секунду я люблю. И дети эту возможность мне предоставляют.

Я стал более конкретным

– Работа в больнице изменила ваше отношение к боли?

– Ты понимаешь, что твоя боль – это детский сад. Понимаешь, какие боли бывают у детей, какие страхи у их родителей, какие ситуации со здоровьем у ребят в разных регионах и в разных больницах, и думаешь: «Боже мой, что ты так переживаешь, что у тебя ботинок порвался или палец порезан?» Это пример ценности жизни. Как за жизнь борются взрослые, я еще допускаю, но как за нее борются дети – это вне всякого понимания.

– Вы стали более твердым?

– Я стал более конкретным. Но точно не остался таким, как был: мягким, инфантильным, веселым. Надеюсь, я и остался веселым, но все остальное немножко поменялось. Конечно, семейная жизнь влияет, работа. Да просто я старею! Мне уже 36 лет. А начал я в 24 года.

– А что вы узнали о детях, работая больничным клоуном?

– Я понял, что все дети разные: кто-то активный, кто-то пассивный, плачущий или истеричный. И мои уж точно будут разными. Мне кажется, очень важно понимать каждому родителю, что дети не будут их точной копией и вообще никому ничего не должны.

– Изменилось ли у вас отношение к юмору?

– Думаю, я стал более конкретным в понимании того, что есть допустимое и недопустимое. Я не про то, что есть «черный» юмор и юмор «ниже плинтуса». Но нельзя высмеять то, что является чьей-то болью, грустью, проблемой. Во всем остальном юмор – эта такая прививка от хандры и депрессии, которую нужно вкалывать каждому доз по двадцать. Мне кажется, нашей «улыбчивой» действительности это необходимо.

– Если резюмировать – все-таки какой самый ценный урок дала вам работа больничным клоуном?

– Все относительно. Все. Слезы. Даже горе. Все проходит, все вновь начинается. Каждая секунда не похожа на другую. Одна палата не похожа на другую. Даже твое настроение в одной палате не похоже на настроение в другой. И нужно всегда быть здесь и сейчас. Не в будущем или где-то в прошлом. А быть здесь, с чаем с красной смородиной.

– А когда вокруг белые стены, нет зелени и серость за окном, как быть «здесь и сейчас» и сохранять такое настроение, словно вы на море – как на той фотографии в фейсбуке?

– Больницы бывают разные: бедные, богатые, технологичные, нетехнологичные. Дело в сознании: море вот тут. Кого-то заряжают горы, меня и мою жену – море. Ты сам цепляешься за хорошее, веселое или невеселое. Когда овладеваешь этой техникой «быть здесь и сейчас», то сохраняешь настроение и контролируешь момент не ради себя, а ради детей и родителей. Им грустный клоун не нужен.

Надежда Прохорова

Фотографии из архива АНО «Больничные клоуны»

и личного архива Константина Седова

Первый больничный клоун России Константин Седов — о том, не жалеет ли он о годах, потраченных на университет, о профессиональной клоунаде и о том, тяжело ли современным клоунам бороться с гаджетами и фильмом «Оно».

Интервью с Константином Седовым, директором АНО «Больничные клоуны» – часть проекта Агентства социальной информации, Благотворительного фонда В. Потанина и «Группы STADA в России». «НКО-профи» — это цикл бесед с профессионалами некоммерческой сферы об их карьере в гражданском секторе. Материал кроссмедийный, выходит в партнерстве с порталом «Вакансии для хороших людей» и Les.Media.

Клоун: начало

Вы учились на юрфаке. Это был ваш выбор или воля родителей?

Это был выбор мамы. Но мне нравилось учиться. Одно дело, когда это мука. У меня была очень интересная учёба в Высшей школе экономики, от первого до последнего курса.

В начале работа по специальности была интересной. Но потом все превратилось в рутину, бюрократию, бумажки, буковки, циферки. Это сразу меня разочаровало в профессии. Ну и могу сказать, что я был не очень хорошим юристом. Года хватило, чтобы понять.

Моя клоунская карьера началась в студии Высшей школы экономики, созданной учителями и выпускниками ВГИКа. Я увлекся театральной клоунадой. После этого мой друг, который увидел мои фотографии в костюме, привел меня в фонд помощи детям deti.msk.ru к Лине Зиновьевне Салтыковой. Я начинал работать там волонтером. А спустя семь лет создал профессиональную организацию больничных клоунов.

В одном из интервью вы говорили о том, что на ваш профессиональный выбор повлиял Беслан.

Меня это сподвигло. Это была общая боль, это были дети. История всех затронула. Каждый хотел что-то сделать, но не все могли.

После Беслана я решил стать больничным клоуном, чтобы помочь детям пережить тяжелые больничные дни, операции. Я слышал о том, что есть больничные клоуны, смотрел голливудские фильмы и меня это заразило. Это был толчок: надо что-то делать, надо действовать.

Как вы учились ремеслу больничного клоуна?

Сначала — как самоучка. Взял пару уроков пантомимы, пару уроков цирковой клоунады. Моим первым учителем был Андрей Кизино, больничный клоун из Беларуси. Меня с ним познакомил Алексей Александрович Масчан, гематолог, который работает в центре детской гематологии имени Димы Рогачёва.

Эта история меня захватила уже профессионально. Спустя год мы с Андреем сделали первую волонтерскую школу с актерами и ребятами, интересующимися этой профессией. Потом самостоятельно я сделал еще шесть волонтерских школ. Но из-за большой текучки я пришел к тому, что надо сделать профессиональную организацию: обучать профессионально актеров и оплачивать эти услуги.

Волонтёры и профи

Что было самым тяжелым для вас?

Тяжело было найти единомышленников, потому что каждый по-разному понимает клоунаду. Есть совсем любительское понимание, есть волонтерское, есть профессиональное. Я сейчас к этому пришел. В Европе и в мире профессиональная деятельность доминирует. В России, к сожалению или к счастью, доминирует в основном недоверие к профессиональной работе клоунов.

Фото предоставлено Константином Седовым

Самый яркий представитель любительского подхода – это американский врач и больничный клоун Патч Адамс. Он заявляет, что любой может сегодня получить минимальную инструкцию о том, как и что нужно делать, и пойти клоуном в больницу. Конечно, это не помогает. Я присутствовал при этом инструктаже, когда Патч приезжал в Россию. Это абсолютная какофония, история хаотичной клоунады. Люди реализуют свои травмы, психологические переживания через клоунский трип.

Волонтерство с элементами профессионализма – это когда обучают. Это то, что я делал первые семь лет. Я учил людей, просто так к детям никого не пускал. Но эта работа была неоплачиваемой. Была большая текучка, люди уходили через полгода, через год: человек выгорал или ему просто становилось неинтересно. Поэтому сейчас у меня работают профессионалы.

В начале карьеры вы сталкивались с недоверием врачей и пациентов?

Я скорее сталкивался со шлейфом безответственного волонтерства. Эти волонтеры многое обещали детям, врачам, мамам, но большинство не выполняли свои обещания. Обманутые дети плакали. Когда волонтер приходит и рисует с ребенком, обещает прийти в субботу, а потом не приходит ни в субботу, ни через неделю, ни через год, дети страдают.

Поначалу врачи и родители смотрели косо: думали, что опять обманывают. Но мы приходили, как и обещали: неделя за неделей, месяц за месяцем. Люди понимают, что ты здесь надолго.

Доверие зарабатывается регулярным подходом, который приносит пользу или хотя бы не приносит вреда. Регулярность и практика – это 60% успеха профессионального больничного клоуна.

Сейчас отношение врачей изменилось?

Конечно, сейчас изменилось. И многие зовут в новые регионы, в новые больницы. Но наша работа — клоунов, психологов, социальных работников, к сожалению, считается менее ценной. Хотя по закону Парето, минимальная ценность потом может оказаться доминирующей.

В какой момент вы решили создать собственную организацию?

Это было семь-восемь лет назад. Я провёл много волонтерских школ. Уже была организация «Доктор Клоун», но там была огромная текучка — 80-90%. Я понял, что эта история должна иметь профессиональное завершение. Слишком много мы вкладываем в волонтеров времени, сил и денег, чтобы через полгода их потерять.

Я начал перенимать европейский опыт, когда работа клоуна изначально оплачивается. Проводится кастинг, отбираются актеры, которые долго обучаются, получают супервизию и работают, получая за это деньги. Потому что, во-первых, это системная работа. Даже не каждый врач справится с больным ребенком. Что уж говорить про волонтера, который, может, к этому не готов.

Помимо обучения и ежемесячного повышения квалификации, есть еще и работа с партнером, с психологом, проработка ситуаций в работе с паллиативными больными, хосписными пациентами: детьми, взрослыми, пожилыми людьми. То есть это большой ассортимент навыков, скиллов, которых у обычного волонтера просто нет.

Фото из личного архива Константина Седова

Как стать клоуном?

Расскажите подробнее о процессе набора клоунов

Мы отбираем выпускников театральных ВУЗов – состоявшихся актеров или начинающих. В последний раз из 100 анкет мы отобрали 80. На встречу пришли 75 человек, из них мы отобрали 24-х. До конца занятий дошли 12. Во время стажировки из-за эмоционального состояния ушли еще двое. Десять человек из 100 — это хороший результат. Бывало, что из 100 человек только один оставался в проекте.

Сколько времени занимает обучение?

Около полугода. Это работа с двумя психологами, с медсестрой, с врачом, множество тренингов по партнерству, актерской работе, клоунаде. И еще стажировка.

Школы клоунов у вас проводятся на регулярной основе?

Нет. Мы набираем клоунов только тогда, когда есть финансирование и нужда. Мы никого не берем спонтанно, хаотично, не расширяемся экстенсивно. Наша задача – дать людям работу. Но мы выбираем в том числе по психологическому тестированию.

Последняя школа была три года назад. С тех пор мы добрали двух человек, индивидуально организовали для них интенсивный воркшоп. Но эти ребята пришли по рекомендации иностранных преподавателей. По рекомендациям мы берем уже почти «готовых» людей, чтобы корректировать их в сторону больничной клоунады.

Сколько регионов сейчас охвачено?

У нас есть организации в шести городах: Ростове, Казани, Питере, Рязани и в Орле: 58 человек. За последние четыре года от нас ушло всего два человека. Сейчас никакой текучки. Это ребята, которые ежемесячно повышают свою квалификацию.

Сложно было создавать такую необычную «франшизу»?

Нет. Мы приезжали в город, читали лекцию. Люди, которые заинтересовались, приходили к нам учиться.

Вы планируете выйти на Урал, Сибирь и Дальний Восток?

Я уже был в Благовещенске, Южносахалинске, Хабаровске, проводил там семинары. В регионах очень много волонтерских проектов. И там они оправданы, в отличие от Москвы. Эти проекты сложно развиваются, но они существуют в Новосибирске, Томске, Кемерове. Ребята-волонтеры прекрасно работают в Астрахани, Вологде, Пскове. Мы всех обучаем. Это история о том, что если очень захотеть и грамотно мотивировать, то организации могут существовать. Конечно, с текучкой кадров. Но по крайней мере, клоуны посещают раз в две недели больницы или отделения гарантированно.

У меня есть планы сделать школы в Нижнем Новгороде, Краснодаре, потом — в Перми, Екатеринбурге, Смоленске, Челябинске. Интересно сделать проект в Армении и в Грузии.

А за рубеж планируете выйти?

Пока не выходим, это только в планах. Опять же, все упирается в финансирование. Потому что проект без финансирования – это как снимать кино без денег, камеры, оператора, света, звукорежиссера и актеров.

Деньги на красный нос

Это болезненный вопрос, но как обстоят дела с поиском финансов?

Лично я делал ставки на корпорации, спонсоров. И немножечко на этом прогорел. Безусловно, нужен массовый фандрайзинг, массовый сбор пожертвований, потому что это более стабильная история, как ни странно. Сейчас мы свой вектор расширяем. У нас появился фандрайзер буквально неделю назад. А за последние семь-восемь лет я сам был фандрайзером.

Мы хотим, чтобы в 40 крупных городах работали профессиональные клоуны, хотим провести организованные конференции. Кстати, 26-27 октября планируем сделать международную конференцию по больничной клоунаде для Восточной Европы в Москве.

У вас получается зарабатывать на фестивалях (несколько лет подряд «Больничные клоуны» проводили фестиваль «Рыжий»)?

«Рыжий» мы делали три раза. В этом году, к сожалению, футбольный чемпионат сузил возможности для проведения фестивалей. Мы немного свернули эту историю. Через год мы к ней вернемся. Главное – научиться зарабатывать на фестивалях. Пока мы, к сожалению, ничего не зарабатываем на таких мероприятиях, а только уходим в минус или просто в ноль.

Работа клоуном для ваших сотрудников основная?

Это основная работа только для меня. А все наш клоуны, конечно же, имеют вторую, третью работу: в театре, кино, кто-то преподает в театральных студиях. Они крутятся, выживают. Занятость клоуна – 10 дней в месяц. В остальное время он, конечно, работает и ищет себе новые проекты.

Вы не боитесь, что ваших актеров заберут куда-нибудь, например, в Голливуд?

Как заберут, так и вернут. У нас же есть правило: если человек уходит на съемки, он предупреждает, освобождается от работы, мы ждем его. После обучения он делает два неоплачиваемых выхода, а дальше — снова входит в обойму и работает. Кино может быть, может и не быть. Могут быть два-три фильма, а может не быть ни одного. А клоунада больничная более стабильна: каждый месяц мы есть. Надеюсь, и дальше будем есть и пить.

Сейчас, оглядываясь в прошлое, как вы считаете, вам помогло высшее образование?

Мое обучение в Высшей школе экономики и общение с выпускниками Высшей школы экономики очень сильно помогает мне фандрайзить, потому что они меня знают, я с ними учился. Они сейчас достигли больших высот. И я, конечно, очень пытаюсь, стараюсь грамотно использовать этот ресурс в пользу своей организации. Частенько получается. А юридические знания я уже отложил в глубокий, долгий, нижний ящик своей памяти.

И клоунам бывает грустно

Как вы справляетесь с профессиональным выгоранием?

У нас есть штатный психолог из МЧС, который нам помогает и ведет нас. Это важная часть поддержки.

Также мы проводим обсуждение кейсов, историй, пытаемся понять и услышать проблемы, которые есть в работе, в палате, с детьми, с партнером и так далее. Разбираем эту историю не как критики, а как друзья, как сообщники.

Мы работаем с детьми, у которых, возможно, есть риск летального исхода. Иногда дети уходят. Многих клоунов это выбивает из колеи. Выбивает достаточно серьезно, поэтому необходимо, чтобы была поддержка коллектива, руководства, меня, в частности, и психолога. Потому что человек может выгореть так, что потом вообще не захочет приходить в больницу.

Фото предоставлено Константином Седовым

Как ваши ребята с этим справляются?

Кто-то абстрагируется, кто-то зеркалит, кто-то «не впитывает». Многие такие бравые: «Нам не нужны психологи». Но семинары на тему смерти, агрессии или внутренней мотивации — это полезная история. Нужно проговаривать, понимать, выплескивать с историей эти эмоции, а не держать их в себе.

К сожалению, актеры не верят в выгорание и думают, что им ничего не страшно.

Но история творчества актера в театре — это история о том, что ты получаешь энергию от зрителей, получаешь аплодисменты, зарплату, славу. В клоунаде нет оваций, нет славы, иногда может вообще не быть никаких положительных эмоций. Ты поднял настроение ребенку с -10 до -5. Ты видишь, что это никак не заметно. Для ребенка важно даже не улучшить атмосферу в палате, а принять ее, чтобы стало чуть легче, чуть интереснее, чуть менее больно.

Благодарность от врачей и родственников не спасает в такой ситуации?

Благодарность помогает, но я бы не сказал, что она спасает. Это не та история, где ты питаешься благодарностью. Даже я, как лидер организации, который получает много благодарностей, понимаю, что мне это какое-то время помогало. Но последние четыре года мне это никак не помогает. Я благодарен за то, что наш труд ценят: мой, моих коллег. Многие из них точно профессиональнее и талантливее, чем я.

Но если мы говорим про профессиональную клоунаду, то важен вклад. И в виде пожертвований, в виде спонсорской поддержки – это лучшее, что может быть. Психологическая поддержка тоже необходима, но это из другой области. Важно, чтобы клоун не думал о том, что поесть, а мог сосредоточиться на работе с ребенком здесь и сейчас, меняя атмосферу в палате. Потому что если это не сделает клоун здесь и сейчас, этого не сделает никто.

Наджеты на тропе войны

Вы клоун уже 14 лет. Можете сказать, как изменилось за это время сама больничная клоунада?

Она стала гораздо более профессиональной, организованной, системной, регулярной. Это работа всей моей команды, моих коллег. Это люди из разных регионов: организаторы, лидеры, старосты, коучи, психологи. Это наш директор Наталья Сорокина. Это наши фандрайзеры, спонсоры. Это команда людей, которые делают проект системным и реально меняющим качество жизни детей в больницах и хосписах — мы работаем уже более чем в 89 отделениях. Нас регулярно видят более 1500 детей. Регулярно – значит каждую неделю.

За время вашей работы дети тоже изменились. Клоунам не тяжело конкурировать с телефонами и планшетами?

Конечно, появились гаджеты и стало сложнее работать, стало сложнее конкурировать с гаджетами. Но дети есть дети. Для многих мы — событие. И вся эта планшетная история может быть поставлена на паузу. Ребенок понимает, что ему интересно. Даже если на 5-10 минут прерывает свою интереснейшую игру в телефоне и смотрит на клоуна — это дорогого стоит.

Этому мы тоже учим: как переключить внимание ребенка. А если не удается это сделать, не теряться и не расстраиваться — есть партнер, значит мы работаем в палате с партнером. Мы находимся в беспроигрышной ситуации.

Когда нет обратной связи, энергия тухнет, и ты немного расстраиваешься. Но мы переориентируемся. Наш педагог Педро из Португалии учит нас этому очень давно и мы поднаторели в этом. История важна, ты должен быть эмоционально честен. Должно быть интересно тебе, твоему партнеру, ты с ним взаимодействуешь и идешь за эмоцией ребенка, если он смеется и улыбается. А если ребенок ничего не проявляет — ты идешь за своей историей.

Сейчас многие стараются ухватиться за тренды. У вас никогда не было желания подняться на волне хайпа? Ведь клоунская история в 2017 году очень сильно поднялась после выхода фильма «Оно»

Было бы здорово. Моя коллега из клоун-мимтеатра «Мимигранты» в Питере тоже больничный клоун. Она вышла на Дворцовую площадь с плакатом: «Мы против ‘Оно’». Это была прикольная история, такой маленький пиар-ход: были посты в Facebook. Жалко, что мы не додумались до нее. Я думаю, что когда выйдет вторая часть «Оно», мы точно проведем какую-то акцию.

А как вы изменились за годы работы?

Прежде всего я изменился как человек, стал папой, стал мужем. Я стал тренером по больничной клоунаде для регионов и для своих клоунов. Я прошел обучение в восьми странах, и теперь преподаю клоунаду бизнес-проектам. Веду тренинги по клоунаде: про раскрытие собственных возможностей, своего ребенка, про поиск собственного дурака. Это история про “быть здесь и сейчас”, про честные эмоции и взаимодействие с людьми как с живыми объектами, а не через гаджеты.

В одном из предыдущих интервью вы говорили о том, что вам больше нравится быть клоуном, а вместо этого приходится заниматься скучными вещами вроде поиска спонсоров. Сейчас что-то изменилось?

Сейчас я понимаю, что вырос. Мне 37 лет, я отвечаю за организацию, которую создал, за клоунов, которых привлек, обучил, которые ждут, чтобы я нашел деньги. И мое основное внимание сосредоточено на организации процесса работы и поиске средств, конечно.

Безусловно, когда есть свободные дни, я всегда могу приехать в любую нашу больницу и выйти клоуном с партнером или даже один. Для меня это остается приоритетом, но важно расширить организацию, найти стабильных спонсоров, чтобы не вернуться к разбитому корыту и снова не стать клоуном-одиночкой, как это было 14 лет назад.

***

«НКО-профи» — проект Агентства социальной информации, Благотворительного фонда В. Потанина и «Группы STADA в России». Проект реализуется при поддержке Совета при Правительстве РФ по вопросам попечительства в социальной сфере. Информационные партнеры — журнал «Русский репортер», платформа Les.Media, «Новая газета», портал «Афиша Daily», онлайн-журнал Psychologies, портал «Вакансии для хороших людей» (группы Facebook и «ВКонтакте»), портал AlphaOmega.Video, Союз издателей «ГИПП».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *