И шмелев лето господне

Иван Шмелев

Богомолье. Лето Господне

Рекомендовано к публикации Издательским Советом Русской Православной Церкви № ИС 11-106-0512

Богомолье

Священной памяти короля Югославии Александра Iблагоговейно посвящает автор.

О вы, напоминающие о Господе, —

не умолкайте!

Исайи, гл. 62, ст. 6

Царский золотой

Петровки, самый разгар работ, – и отец целый день на стройках. Приказчик Василь Василин и не ночует дома, а все в артелях. Горкин свое уже отслужил – «на покое», и его тревожат только в особых случаях, когда требуется свой глаз. Работы у нас большие, с какой-то «неустойкой»: не кончишь к сроку – можно и прогореть.

Спрашиваю у Горкина:

– Это что же такое – «прогореть»?

– А вот скинут последнюю рубаху – вот те и прогорел! Как прогорают-то… очень просто.

А с народом совсем беда: к покосу бегут домой, в деревню, – и самые-то золотые руки. Отец страшно озабочен, спешит-спешит, летний его пиджак весь мокрый, пошла жара, Кавказка все ноги отмотала по постройкам, с утра до вечера не расседлана. Слышишь – отец кричит:

– Полуторное плати, только попридержи народ! Вот бедовый народишка… рядились, черти, – обещались не уходить к покосу, а у нас неустойки тысячные… Да не в деньгах дело, а себя уроним. Вбей ты им, дуракам, в башку… втрое ведь у меня получат, чем со своих покосов!

– Вбивал-с, всю глотку оборвал с ними… – разводит беспомощно руками Василь Василии, заметно похудевший, – ничего с ими не поделаешь, со спокон веку так. И сами понимают, а… гулянки им будто, травкой побаловаться. Как к покосу – уж тут никакими калачами не удержать, бегут. Воротятся – приналягут, а покуда сбродных попринаймем. Как можно-с, к сроку должны поспеть, будь покойны-с, уж догляжу.

То же говорит и Горкин, а он все знает: покос – дело душевное, нельзя иначе, со спокон веку так; на травке поотдохнут – нагонят.

Ранним утром солнце чуть над сараями, а у крыльца уже шарабан. Отец сбегает по лестнице, жуя на ходу калачик, прыгает на подножку, а тут и Горкин, чего-то ему надо.

– Что тебе еще?.. – спрашивает отец тревожно, раздраженно. – Какой еще незалад?

– Да все, слава Богу, ничего. А вот, хочу вот к Сергию Преподобному сходить помолиться, по обещанию… взад-назад.

Отец бьет вожжой Чалого и дергает на себя. Чалый взбрыкивает и крепко сечет по камню.

– Ты еще… с пустяками! Так вот тебе в самую горячку и приспичило? Помрешь – до Успенья погодишь?..

Отец замахивается вожжой – вот-вот укатит.

– Это не пустяки, к Преподобному сходить помолиться… – говорит Горкин с укоризной, выпрастывая запутавшийся в вожже хвост Чалому. – Теплую бы пору захватить. А с Успенья ночи холодные пойдут, дожжи… уж нескладно итить-то будет. Сколько вот годов все сбираюсь…

– А я тебя держу? Поезжай на машине, в два дня управишься. Сам понимаешь, время горячее, самые дела, а… как я тут без тебя? Да еще, не дай Бог, Косой запьянствует?..

– Господь милостив, не запьянствует… он к зиме больше прошибается. А всех делов, Сергей Иваныч, не переделаешь. И годы мои такие, и…

– А, помирать собрался?

– Помирать – не помирать, это уж Божия воля, а… как говорится, делов-то пуды, а она – туды!

– Как? кто?.. Куды – туды?.. – спрашивает с раздражением отец, замахиваясь вожжой.

– Известно, кто. Она ждать не станет – дела ли, не дела ли, – а все покончит.

Отец смотрит на Горкина, на распахнутые ворота, которые придерживает дворник, прикусывает усы.

– Чудак… – говорит он негромко, будто на Чалого, машет рукой чему-то и выезжает шагом на улицу.

Горкин идет расстроенный, кричит на меня в сердцах: «Тебе говорю, отстань ты от меня, ради Христа!» Но я не могу отстать. Он идет под навес, где работают столяры, отшвыривает ногой стружку и чурбачки и опять кричит на меня: «Ну, чего ты пристал?..» Кричит и на столяров чего-то и уходит к себе в каморку. Я бегу в тупичок к забору, где у него окошко, сажусь снаружи на облицовку и спрашиваю все то же: возьмет ли меня с собой. Он разбирается в сундучке, под крышкой которого наклеена картинка – «Троице-Сергиева Лавра», лопнувшая по щелкам и полинявшая. Разбирается и ворчит:

– Не-эт, меня не удержите… к Серги-Троице я уйду, к Преподобному… уйду. Все я да я… и без меня управитесь. И Ондрюшка меня заступит, и Степан справится… по филенкам-то приглядеть, велико дело! А по подрядам сновать – прошла моя пора. Косой не запьянствует, нечего бояться… коли дал мне слово-зарок – из уважения соблюдет. Как раз самая пора, теплынь, народу теперь по всем дорогам… Не-эт, меня не удержите.

– А меня-то… обещался ты, а?.. – спрашиваю я его и чувствую горько-горько, что меня-то уж ни за что не пустят. – А меня-то, пустят меня с тобой, а?..

Он даже и не глядит на меня, все разбирается.

– Пустят тебя, не пустят… – это не мое дело, а я все равно уйду. Не-эт, не удержите… всех, брат, делов не переделаешь, не-эт… им и конца не будет. Пять годов, как Мартына схоронили, все сбираюсь, сбираюсь… Царица Небесная как меня сохранила, – показывает Горкин на темную иконку, которую я знаю, – я к Иверской сорок раз сходить пообещался, и то не доходил, осьмнадцать ходов за мной. И Преподобному тогда пообещался. Меня тогда и Мартын просил-помирал, на Пасхе как раз пять годов вышло вот: «Помолись за меня, Миша… сходи к Преподобному». Сам так и не собрался, помер. А тоже обещался, за грех…

– А за какой грех, скажи… – упрашиваю я Горкина, но он не слушает.

Он вынимает из сундучка рубаху, полотенце, холщовые портянки, большой привязной мешок, заплечный.

– Это вот возьму, и это возьму… две сменки, да… И еще рубаху, расхожую, и причащальную возьму, а ту на дорогу, про запас. А тут, значит, у меня сухарики… – пошумливает он мешочком, как сахарком, – с чайком попить-пососать, дорога-то дальная. Тут, стало быть, у меня чай-сахар… – сует он в мешок коробку из-под икры с выдавленной на крышке рыбкой, – а лимончик уж на ходу прихвачу, да… ножичек, поминанье… – сует он книжечку с вытесненным на ней золотым крестиком, которую я тоже знаю, с раскрашенными картинками, как исходит душа из тела и как она ходит по мытарствам, а за ней светлый Ангел, а внизу, в красных языках пламени, зеленые нечистые духи с вилами. – А это вот, за кого просвирки вынуть, леестрик… все по череду надо. А это Сане Юрцову вареньица баночку снесу, в квасной послушание теперь несет, у Преподобного, в монахи готовится… от Москвы, скажу, поклончик-гостинчик. Бараночек возьму на дорожку…

У меня душа разрывается, а он говорит и говорит и все укладывает в мешок. Что бы ему сказать такое?..

– Горкин… а как тебя Царица Небесная сохранила, скажи?.. – спрашиваю я сквозь слезы, хотя все знаю.

Он поднимает голову и говорит нестрого:

– Хлюпаешь-то чего? Ну, сохранила… я тебе не раз сказывал. На вот, утрись полотенчиком… дешевые у тебя слезы. Ну, ломали мы дом на Пресне… ну, нашел я на чердаке старую иконку, ту вон… Ну, сошел я с чердака, стою на втором ярусу… – дай, думаю, пооботру-погляжу, какая Царица Небесная, лика-то не видать. Только покрестился, локотком потереть хотел… – ка-ак загремит все… ничего уж не помню, взвило меня в пыль!.. Очнулся в самом низу, в бревнах, в досках, все покорежено… а над самой над головой у меня – здоровенная балка застряла! В плюшку бы меня прямо!.. – вот какая. А робята наши, значит, кличут меня, слышу: «Панкратыч, жив ли?» А на руке у меня – Царица Небесная! Как держал, так и… чисто на крылах опустило. И не оцарапало нигде, ни царапинки, ни синячка… вот ты чего подумай! А это стену неладно покачнули – балки из гнезд-то и вышли, концы-то у них сгнили… как ухнут, так все и проломили, накаты все. Два яруса летел, с хламом… вот ты чего подумай!

Лето Господне

Лето Господне

Жанр

автобиографическая повесть

Автор

И. С. Шмелёв

Язык оригинала

русский

Электронная версия

«Ле́то Госпо́дне» — роман русского писателя Ивана Шмелёва, написанный в 1927—1948 годах. Состоит из трёх частей: «Праздники», «Радости», «Скорби». Одно из самых известных произведений автора. Это автобиографическое произведение, которое описывает жизнь в патриархальной купеческой семье глазами маленького мальчика. Русский уклад жизни описывается через церковный богослужебный год, начиная с Великого Поста: показаны не только церковные службы, молитвы, паломничества, но и семейный быт: традиционные праздничные и постные блюда, обычаи. Книгу Шмелёв посвятил Ивану Ильину и его жене Наталье. Был издан в полном варианте в Париже в 1948 году. «Праздники» были изданы отдельно в 1933 году в Белграде.

Название романа и эпиграф

Для названия своего произведения (в оригинале «Лѣто Господне») Шмелёв выбрал словосочетание, употреблённое во 2 стихе 61 главы книги пророка Исайи

нарещи́ лѣ́то Госпóдне прія́тно и дéнь воздая́нія, утѣ́шити вся́ плáчущыя (Ис. 61:2)

Это же место перед молящимися, согласно Евангелию от Луки, прочитал Иисус Христос, когда вошел в синагогу в городе Назарет (Лк. 4:16–22). Оба отрывка с данным текстом: пророчество Исайи и Евангелие от Луки читают в Православной церкви за богослужением на праздник Новолетия. «Лѣто Господне» (ивр. ‏שְׁנַת־ לַיהוָה‏‎, др.-греч. ἐνιαυτός κυρίου) — название славянское, по-русски это «год Господа».

В качестве эпиграфа к данному произведению Шмелёв выбрал четверостишье из неопубликованного при жизни стихотворения Александра Пушкина:

Два чувства дивно близки нам —

В них обретает сердце пищу —
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.

В данном случае, «родное пепелище» — это родной очаг, то есть Отечество; а «отеческие гробы» — могилы предков, иносказательно — память об истории предков.

История создания и публикации

Основой романа «Лето Господне» стал рассказ И. С. Шмелёва о русском Рождестве своему семилетнему крестнику Иву Жантийому в декабре 1927 года в Севре. Роман входит в автобиографическую трилогию: «Богомолье» (1931—1948), «Лето Господне» (1933—1948) и сборник «Родное» (1931) и занимает в ней центральное место. Создание книги заняло у писателя около 14 лет. «В ней, — говорил Шмелёв, — я показываю лицо Святой Руси, которую я ношу в своём сердце… Россию, которая заглянула в мою детскую душу». По признанию Шмелёва, работа над книгой спасла его от отчаяния и нервного срыва после гибели сына. «Богомолье» и «Лето Господне» объединены общей темой, в них присутствуют одни и те же герои (отец, Горкин); у них схожи внутренние сюжеты. В начале 1928 г. в парижской газете «Возрождение» был опубликован первый очерк — «Наше Рождество. Русским детям»; в 1938—1940 году публиковались другие главы, в частности, «Егорьев день», «Рождество». В 1948 году роман вышел полностью в парижском издательстве YMCA-Press. На родине писателя избранные главы впервые опубликованы в журнале «Новый мир» за 1964 год под заглавием «Из прошлого». Отдельные главы как самостоятельные рассказы («Ледоколье», «Мартовская капель», «Обед „для разных“») вошли в состав сборника произведений Шмелёва, опубликованный в 1983 году издательством «Художественная литература». Полностью «Лето Господне» в России было опубликовано в 1988 году.

Рецензии и критика

Большинство критиков сходятся в том, что стилистика и герои «Лета Господня» ведут своё начало от автобиографических произведений Л. Н. Толстого («Детство»), С. Т. Аксакова («Детские годы Багрова-внука»), М. Горького, а также от прозы Достоевского и Лескова, «Детства Никиты» А. Н. Толстого и так далее. Воссоздание русского быта, русской картины мира писателем-эмигрантом сравнивают с созданными в эмиграции автобиографическими произведениями И. А. Бунина. Книгой восторгался И. А. Ильин: «…эту книгу написала о себе сама Россия — пером Шмелёва»; он отмечал, что изображённое в романе Шмелёва — не то, что «было и прошло», а то, что «есть и пребудет… Это сама духовная ткань верующей России. Это — дух нашего народа». Шмелёв создал «художественное произведение национального и метафизического значения», запечатлевшее «источники нашей национальной духовной силы» (Ильин И. А., «О тьме и просветлении»).

Сюжет и композиция

Существуют различные трактовки как жанровой принадлежности «Лета Господня», так и художественной манеры писателя. Ряд литературоведов определяют жанр книги как «духовный роман». В романе «Лето Господне» писатель обращается к воспоминаниям раннего детства, которое для него закончилось в семь лет трагической гибелью отца. Основными темами романа являются движение церковного года (отражены все основные праздники) и параллельно — духовное взросление главного героя, Вани, который проходит как через переживания, связанные с церковной жизнью (радость, страх, ощущение греха), так и через страдания во время болезни и смерти отца. «Лето Господне» состоит из 41 главы и разбито на три части: «Праздники» (16 глав), «Радости» (16 глав), «Скорби» (9 глав). Названия глав первой и второй части книги содержат упоминания о различных праздниках и церковных службах: «Ефимоны», «Благовещенье», «Пасха», «Филипповки», «Троицын день». Перед читателем разворачивается весь годовой круг богослужений — от «Великого поста» (первая глава первой части) до «Радуницы» (последняя глава второй части). В книге активно используется религиозная лексика и цитаты: по подсчётам Е. Е. Ивановой, в тексте встречается 625 слов из богослужебного и церковного обихода, 139 цитат из богослужебной литературы, в том числе сюжеты из житий святых, представленные в восприятии героя книги. Стараясь добиться более точного отражения церковных реалий, Шмелёв консультировался с известным богословом А. В. Карташёвым.

Исследователи отмечают, что сделав героем романа ребёнка, автор воплощает евангельскую метафору: «Если не обратитесь и не будете, как дети, не войдёте в Царство Небесное» (Евангелие от Матфея, 18: 3). Ваня искренне воспринимает церковную жизнь с её обрядами; на первой исповеди у отца Виктора мальчик искренне кается во всех детских грехах. Когда после Причастия на улице его пытается грубо оскорбить местный хулиган — Гришка, Ваня ведёт себя по-христиански, удерживаясь от ответной грубости.

В романе показан идеализированный образ большой купеческой патриархальной семьи, членами которой являются не только герой, его отец и сёстры — Сонечка, Маня и годовалая Катюша и брат Коля. В патриархальном мире Шмелёва служащие и прислуга также воспринимаются, как члены семьи, близкие люди: Горкин, Василий Васильевич, нянька Домнушка, кухарка Марьюшка, кормилка Настя, Антипушка-кучер. Поскольку роман автобиографичен, в нём практически не появляется мать главного героя: со своей матерью Евлампией Гавриловной у Шмелёва были сложные отношения, и её образ в идеальном мире «Лета Господня» не присутствует.

Повседневный быт персонажей определяется церковным календарём: во время Великого Поста запасают на лето лёд, на Спас-Преображение собирают яблоки, в канун «Ивана-Постного» солят огурцы, после Воздвижения рубят капусту. Все ритуалы и обычаи повторяются из года в год. «Пищевой код» показывает богатый вещный мир дореволюционной России и подчёркивает русскую культурную идентичность, напоминая о ней эмигрантам; показана не только пышная, праздничная, но и поминальная, обрядовая еда.

В третьей части (главы «Святая радость», «Живая вода», «Москва», «Серебряный сундучок», «Горькие дни», «Благословение детей», «Соборование», «Кончина», «Похороны») семья Вани сталкивается с трагедией. Любимый отец из-за зловещей вороной кобылы Стальной получил тяжёлую травму и медленно угасает. Глазами ребёнка показаны болезнь и смерть, которые также окружены традиционными обрядами и верованиями. Перед смертью отца Ваня видит сон: он идет с Горкиным по большому лугу, за которым «Троица» (Троице-Сергиева лавра, поездка в которую описана в повести «Богомолье»; умирающий отец благословляет Ваню образом Святой Троицы). Луг покрыт по-настоящему «живыми», движущимися цветами (христианский символ жизни), в том числе любимыми Ваней «жёлтиками»; такой цветок, подаренный сыном, отец хранил на письменном столе. «Лето Господне» завершается пением «Трисвятой песни» на похоронах отца.

Главные герои

Ваня, сын Сергея Ивановича, главы большой купеческой семьи — главный герой романа, от лица которого ведётся повествование. Образу Вани присущи автобиографические черты. Мальчику нет ещё и семи лет. Окружающие называют его «забавником»: Ваня — живой и весёлый ребёнок, «лёгкой, как муравейчик!»; это эмоциональный и способный мальчик: готовясь к школе, он плачет над «Вещим Олегом», без труда выполняет грамматическое задание гувернантки. Ваня постоянно живёт с ощущением счастья и восторга, которые создаёт жизнь в уютном патриархальном мире: «радостная молитвочка», приятные, яркие запахи, вкусная постная еда (Ваня уверен, что она будет и на том свете). Семейная трагедия заставляет мальчика скорбеть, но в то же время религиозное воспитание (в том числе и поучения старика-плотника Горкина) помогают ему обрести свет, увидеть в жизни новый смысл.

Сергей Иванович — отец Вани, подрядчик, который ведёт хозяйство по старинке. Это благочестивый человек, который творит добрые дела: на Рождество устраивает обед «для разных», то есть для бедных, заботится о храме в честь Казанской иконы Божьей Матери. Сергей Иванович — поклонник Пушкина и помогает в организации открытия памятника поэту, даже терпя убытки. После того, как его сбросила злая кобыла по кличке Стальная, Сергей Иванович тяжело заболевает. Простые люди, как показано в романе, сочувствуют доброму хозяину, пытаются способствовать его выздоровлению, радуются малейшему улучшению. Но всё напрасно: Сергей Иванович слабеет и умирает. Свою судьбу он принимает с христианским смирением, говоря врачу, что на все «Воля Божия» и жалеет даже сбросившую его кобылу. Сергей Иванович, как считает ряд исследователей, является одним из немногих положительных образов русского предпринимателя. Шмелёв признавался, что обаятельный и весёлый отец был любимцем женщин, о чём в своей автобиографической прозе он не стал упоминать.

Горкин Михаил Панкратович (Михаила Панкратыч, Горка) — старый плотник, который «уже не работает, а так, при доме», духовный наставник мальчика Вани. Горкин является также героем автобиографической повести Шмелёва «Богомолье». Этот герой — «русский верующий простец» (И. Ильин), знаток народных обрядов и традиций. Горкин дает возможность своему воспитаннику самому понять смысл православной обрядности, в понятной форме указывая ребёнку на «внутренний духовный смысл происходящего», без запугивания и суровости; напротив, старик убеждён, что православная вера — «самая хорошая, весёлая! И слабого облегчает, уныние просветляет, и малым радость». Это отражает мнение самого Шмелёва, который был убеждён, что в православии главное — праздники, торжественный культ «в цветах-огнях-звуках», а «аскетизм грязи» ему чужд.

Издание романа в СССР

  • Шмелёв И. С. Лето Господне: ; Богомолье; Статьи о Москве / Составление, вступительная статья, комментарий Б. Н. Любимова. — М.: Московский рабочий, 1990. — 576 с. — (Литературная летопись Москвы). — 100 000 экз. — ISBN 5-239-00621-0.

Примечания

  1. Два чувства дивно близки нам (Пушкин)
  2. «Милый мальчик», обращением к которому начинается глава «Рождество» и который именуется далее «Ивушкой» — Ивистион (Ив) Андреевич Жантийом. Ив Жантийом, внучатый племянник и крестник Шмелёва родился в 1920 году во Франции; он был сыном племянницы жены Шмелёва, Юлии Кутыриной и француза Андре-Рене Жантийома (Gentilhomme). Ив воспитывался в семье Шмелёвых и стал автором книги воспоминаний «Мой дядя Ваня» (Жантийом-Кутырин И. Мой дядя Ваня. Воспоминания об Иване Шмелёве. Письма Ивана Шмелёва Иву Жантийому-Кутырину. — М., 2001).
  3. Ефремова Д. Цветы для Ивана Шмелёва // Газета «Культура». — 2013. — 22 сентября.
  4. 1 2 Дунаев М. М. Вера в горниле сомнений: Православие и русская литература в XVII—XX вв. Издательский совет Русской Православной Церкви. — М., 2003.
  5. 1 2 Любомудров А. М. Духовный реализм в литературе русского Зарубежья: Б. К. Зайцев, И. С. Шмелёв. — СПб., 2003ю.
  6. 1 2 3 4 Солнцева Н. М. Иван Шмелёв: жизнь и творчество. Жизнеописание. — М.: Эллис Лак, 2007.
  7. Шмелёв И. С. Из прошлого: Обед «для разных»; Ледоколье; Ледяной дом. Публикация подготовлена В. Баумовым // Новый мир. — 1964. — № 1. — С. 124 сл.
  8. Ляйрих Е. Б. Культурное пространство России XIX столетия в автобиографических романах «Жизнь Арсеньева» И. А. Бунина и «Лето Господне» И. С. Шмелёва // Вестник Томского государственного университета. Выпуск № 329. — 2009. — С. 16—18 .
  9. 1 2 Иванова Е. Е. Жанровая стилизация в повести И. С. Шмелёва «Лето Господне» // Филологические знания на современном этапе: сборник статей. Вып. 2 / Отв. ред. И. А. Шушарина. — Курган: Изд-во Курганского государственного университета, 2013. — С. 41—50.
  10. Ефимоны — неформальное название великопостной церковной службы с чтением Покаянного канона Андрея Критского.
  11. Поздеев В. Общетеоретические аспекты функциональности праздника: пространство, свет, цвет, звук (на примере книги И. С. Шмелёва «Лето Господне») // Festkultur in der russischen Literatur (18. bis 21. Jahrhundert) / Hrsg. v. A. Graf. Sprach- und Literaturwissenschaften (Том 35). Herbert Utz Verlag, 2010. — С. 221—230.
  12. Поздеев В. Функция еды в романе И. С. Шмелёва «Лето Господне» (восприятие детским сознанием) // Russische Küche und kulturelle Identität / Hrsg. v. N. Franz. Universitätsverlag Potsdam, 2013. С. 189—201 .
  13. Милёхина Т. А. Образ предпринимателя в русской словесности // Вестник ОГУ. — 2005. — № 11. — С. 108—114.
  14. Зарубина Н. Н. Российский предприниматель в художественной литературе XIX — начала XX века // Общественные науки и современность. — 2003. — № 1. — С. 101—115.
  15. Подробнее о повести и образе в ней Горкина см. в: Топоров В. Н. Святость и святые в русской духовной культуре. Т. II: Три века христианства на Руси (XII—XIV вв.). — М., 1998. Приложение V: Память о Преподобном Сергии. И. С. Шмелёв — «Богомолье» (отдельная пагинация).

Литература

  • Балакай А. Г. Словарь повести И. С. Шмелёва «Лето Господне» (Проект): научное издание. – Новокузнецк: МОУ ДПО ИПК, 2007.– 60 с.
  • Лысенко Л. А. Отражение личной религиозности автора в описании русских традиций православных праздников в поэме в прозе «Лето Господне» И. С. Шмелёва. // Современные проблемы науки и образования. – 2014. – № 4
  • Сорокина О. Н. Московиана: Жизнь и творчество Ивана Шмелёва. — 2-ое издание. — 2000. — 407 с. — ISBN 5-239-02020-5.
  • Суровова Л. Ю. Живая старина Ивана Шмелёва: Из истории создания «Лета Господня». — М.: Совпадение, 2006. — 304 с. — (Русская словесность: история и современность). — ISBN 5-903060-10-2.
  • Francesco Bigo. «Moroznaja Rossija, a…teplo!..» Analisi tematica del romanzo Leto Gospodne di I. S. Šmelëv. Tesi di Laurea. Università Ca’ Foscari Venezia. 2012

Ссылки

  • Лето Господне в библиотеке Максима Мошкова
  • «Лето Господне» на сайте «Православная энциклопедия „Азбука веры“»

Лето Господне | Главные герои

  • Название романа и эпиграф
  • История создания и публикации
  • Рецензии и критика
  • Сюжет и композиция
  • Главные герои
  • Издание романа в СССР
  • Примечания
  • Литература

Шмелев, «Лето Господне»: краткое содержание по главам

Свое произведение автор посвятил И. А. Ильину и его супруге, которые, как и он, оказались в эмиграции. Дружба двух великих русских мыслителей началась с переписки. Объединяла их любовь к своей родине. Во всех невзгодах и лишениях их согревали мысли о будущей, возрожденной России. И своей главной задачей они считали – воспитать русских детей эмигрантов в духе русской культуры.

Для кого «Лето Господне»?

Роман не только для детей. Краткое содержание «Лета Господня» начинается с главы «Праздники», о которых Шмелев хотел напомнить всем, оторванным от земли русской, от своих корней. Он писал, что их пребывание за границей – это великое испытание. Так, от тоски по родной стране и ностальгии, от рассказов своему крестнику до поддержки соотечественников шел Иван Сергеевич к «Лету Господню».

Вереница праздничных дней, порядок богослужения, убранство церкви, благочестивые обычаи, религиозный смысл каждого праздника и бытовые подробности – обо всем рассказал Шмелев в «Лете Господне». Читая краткое содержание, можно заметить, что вторая часть «Радости» и третья «Скорби» имеют более личный, частный характер. Собирая отдельные рассказы в книгу, Шмелев не включил в нее главы, имеющие политическую окраску. Как известно, сюжет в них автобиографический.

Обрабатывая газетные варианты рассказов, Шмелев убирает «знания» взрослого рассказчика, а оставляет только предчувствия и предсказания, случайные обмолвки и приметы. «Скорби» в газетах почти не публиковались. Вероятно, автор не хотел предавать огласке самое личное и горькое – борьбу с болезнью, молитвы и надежды на исцеление, приготовление к смерти и кончину отца. Неужели вся книга пронизана скорбью и печалью?

О чем хотел сказать Шмелев в «Лете Господне»?

Краткое содержание книги показывает, что главная мысль, которую хотел донести автор до читателя, это – не так страшны страдания и смерть, как страшен грех. Спасение души – вот что важно. Это и придает книге свет и радость.

Повествование ведется от лица главного героя Вани. Ему нет еще и семи лет. Ваня чувствует ласковый мир и восхищается им: в церкви читается «радостная молитвочка», все думают о «яблочках», утро «в холодочке». Мальчик живет с ощущением восторга. Болезнь и кончина отца заставляют его скорбеть. Справиться с горем и обрести новый смысл в жизни ему помогают поучения старика Горкина и религиозное воспитание.

Праздники. Великий пост

Ваня проснулся от резкого, холодного света. В комнате нет розовых занавесок. Скучно в комнате, но в душе «копошится что-то радостное» — теперь начнется новое. Горкин рассказывал, что «душу надо готовить» к Светлому дню. В комнату входит Михаил Панкратович с сияющим медным тазом, от которого поднимается кислый пар, – масленицу выкуривать. Священный запах. Так пахнет Великий пост. Как видно из краткого содержания «Лета Господня», Горкин всегда рядом с Ваней. Он помогает мальчику понять смысл православных обрядов.

На Ефимоны в храме пустынно и тихо. Ване тревожно. Это его первое стояние. Горкин объяснил мальчику, что такое «их-фимоны», поставил Ваню к аналою и велел слушать. Певчие выводят: «Конец приближается». И мальчику становится страшно, что все умрут. Он думает, как хорошо было бы умереть всем в один день и разом воскреснуть. Служба закончилась. Они идут домой.

Первый весенний вечер, звонко стучит капель, в небе кружат грачи. «Теперь пошла весна», — говорит Михаил Панкратович. Даже в кратком содержании «Лета Господня» нельзя не отметить, что Горкин — знаток народных традиций и примет, он щедро делится ими с Ваней. Засыпая, мальчик слушает, как за окном шуршит весеннее кап-кап.

Утром мальчик открыл глаза, и его ослепило светом. С его кроватки сняли полог. В доме большая «великопостная» стирка. Горкин с Ваней едут на постный рынок. Дорога зимняя, но еще крепкая. Едут возле Кремля. Михаил Панкратович рассказывает о Москве.

Благовещенье

Завтра великий праздник – Благовещенье. Без него и праздников христианских не было бы. Завтра посту конец. В отцовском кабинете запел жаворонок. Год молчал и запел. Под самый праздник запел, отмечают Горкин с Василичем, — к благополучию. Торговец Солодовкин приносит птиц, и по обычаю их выпускают в небо все вместе – и хозяева, и работники. Славный обычай. Маленькая, но запоминающаяся деталь для читательского дневника. «Лето Господне», краткое содержание которого описано в этой статье, рассказывает о многих интересных традициях той России, которую любил Шмелев.

Пост подходит к концу. Готовятся к великому празднику. Мостовую чистят от снега и льда — «до камушка», магазины и булочные празднично украшают. Отец с рабочими готовят иллюминацию в приходской церкви и в Кремле. В церкви выносят плащаницу. Ване стало грустно – умер Спаситель. Но тут же бьется в сердце радость – завтра воскреснет. В доме полы натерли, поставили пунцовые лампадки, в корзинах крашеные яйца. Великая Суббота. Горкин с Ваней идут в церковь. Сейчас Крестный ход. В небо с шипеньем взмывают ракеты и рассыпаются на разноцветные яблочки. Звонят колокола – Пасха красная.

Во дворе столы накрыты. За праздничный обед садятся вместе с работниками – так повелось еще от деда. Все христосуются. Ваня смотрит на двор через хрустальное, золотое яичко, что подарил ему утром Горкин. Люди золотые, сараи золотые, сад и крыша – все золотое.

С Фоминой недели приходят новые рабочие. В дом должны принести Иверскую икону Богородицы. Двор убирают – накрывают досками лужу и грязный сруб помойной ямы, рогожами накрывают навозные кучи, прибирают все ящички и бочки по углам двора. Привезли икону Царица Небесная. Все молятся, Заступницу торжественно вносят в дом, обходят с ней рабочие спальни, амбары, сараи с живностью, весь двор.

Троица

Пекли на Вознесенье лесенки из теста. Ели осторожно, чтобы не сломать. Кто «Христову лесенку» сломает – в рай не вознесется. Ваня едет с Горкиным на Воробьевку за березками, за цветами – в Черемушки с отцом. Сегодня Троица. В доме во всех углах и возле икон березки. Двор устлан травой. Нарядно одетые, с букетами цветов, все идут на службу. Церковь вся в цветах, как будто священный сад, «благоприятное лето Господне».

«Яблочный спас» — краткое содержание этой главы начинается со сбора яблок в саду. Будут святить и кропить яблоки. «Грех пришел через них. Адама с Евой змей яблоком обманул», – рассказывает Горкин. В церкви полно народу. На амвоне корзины с яблоками. А над головами все текут и текут узелочки с яблоками да просвирками.

Рождество и «обед для разных»

Зима морозная, снежная. В дом приходят люди. Они всегда приходили на Рождество. Трескучие морозы, а они в пальтишках да кофточках. Проходят с черного хода. Прыгают у печки, дуют в сизые кулаки. На второй день Рождества в доме устраивают обед «для разных». Стол застилают праздничной скатертью, посуду ставят парадную. Входит Сергей Иванович, поздравляет всех с Рождеством Христовым и приглашает к столу.

Сегодня Святки. У Вани болит горло, и отец с матерью уезжают в театр без него. Остальные собираются за столом. Горкин гадает по кругу царя Соломона – кому что выпадет. Ваня заметил лукавство Горкина, но молчит, так как Михаил Панкратович читает для каждого самое подходящее и поучительное.

В Москве-реке освящают воду и многие купаются в проруби. Василич устроил соревнование с немцем, кто дольше просидит в проруби. С ними вызвался состязаться солдат. Они хитрят: немец натирается свиным жиром, Василич – гусиным, солдат – без всяких хитростей. Побеждает Василич.

На Масленицу все пекут блины. В дом должен приехать архиерей, и для приготовления праздничного обеда приглашают повара. В субботу идут кататься с гор, а перед началом Великого поста, в воскресенье, надо просить друг у друга прощения.

Радости. Именины

Нужно заказчику свезти лед, а Василич пьет. Ваня с Горкиным едут на ледокольню «навести порядок». Но рабочие все сделали на совесть.

Вот и «Апостольский» пост — так еще называют Петровский. Он летний, легкий. «Самые первые апостолы Петр и Павел мученическую смерть приняли. Потому и постимся. Из уважения», — рассказывает мальчику Михаил Панкратович. Вскоре сообщает, чтобы он собирался на дачу. Ваня знает, что едут они на реку – белье полоскать.

Во дворе собирают стружку — готовятся к Крестному ходу. Народу много будет. Вдруг какой озорник спичку кинет? Вот и убирают, да бочки с водой ставят. Дорогу посыпают песком и травой, чтобы неслышно, будто по воздуху.

Василич говорил, что Покров — важный день. Дела все «станут», а землю снежком покроет. На Ивана Постного в доме строгий пост. В доме людно – парят кадочки и кипятят воду для залива. Будут огурцы солить, антоновку мочить. Свободные от работы плотники тоже здесь – капусту рубить будут. Вот и Покров пришел. «Зима теперь не страшна», — думает Ваня. – Все у нас припасено».

Осень – самая именинная пора в доме. По случаю именин Сергея Ивановича все собираются в доме и думают, «чего поднести хозяину». Решили заказать огромный крендель, «невиданно никогда такого». Знатный крендель испекли, а на нем сахарными буквами: «Хозяину благому». Пока несли крендель, Василич устроил колокольный звон. Именины удались на славу.

«Ледяной дом» на Рождество

Михайлов день. В этот день – именины Горкина. Ванин отец преподносит ему дорогие подарки. Горкин всплескивает руками, говорит, а голос дрожит: «Да за что же мне это?» Отвечают: «Хороший ты, Панкратыч. Вот за что».

Зима, как «взялась» с Михайлова дня, так и не отпустила. Снегу на Филипповки навалило с аршин. Реки встали, дорога сделалась хорошая, ровная. В Зоологический сад, где отец взялся «ледяной дом» ставить, со двора везут елки, флаги, разноцветные фонарики. Ваню туда не берут. Дали ему в утешение задание – билеты для катания с гор «нашлепать».

Как увидишь, обозы потянулись на Конную площадь — скоро Рождество. «Живность везут со всей России» – гусей, поросят, свиней мороженых. Ваня с Горкиным тоже поехали закупаться к празднику. В доме чистят снегом ковры, кресла и диваны, начищают до блеска ризы на образах, ставят рождественские лампадки. В Сочельник дом блестит, а обед не полагается – чай только, с сайками и маковыми подковками. Пошли всем домом ко всенощной – церковь сияет, все паникадила горят. После службы зашли к Горкину, у него кутья из пшенички, разогрелись «святынькой» и стали о божественном слушать.

В Зоологическом саду, где строят ледяной дом, кипит работа. Но Ваню туда не берут. Отправили поздравить Кашина, Ваниного крестного, с днем ангела. Он его не любит, говорит глаза у Кашина как «у людоеда». Но ничего не поделать. Крестный – уважить надо. Ваня с Горкиным поехал смотреть ледяной дом. Хрустальный замок, как будто в сказке. В небо взвились ракеты. Стены дворца отсвечивают голубым, зеленым, красным. Ледяной дом вышел просто чудо. Сергею Ивановичу – слава на всю Москву. Прибыли никакой, но всех порадовал.

Крестопоклонная неделя

В доме выпекают «кресты» — рассыпчатое печенье, а где поперечина креста, там малинки – будто гвоздиками прибито. Так повелось от прабабушки Устиньи — в утешение поста. «Кресты» Марьюшка делает с молитвой. Крестопоклонная неделя – священная, строгий пост. Много дурных предзнаменований в доме: Горкин с отцом видят нехорошие сны. Зацвел «змеиный цвет». Цветок этот еще деду преосвященный подарил. Дедушка в тот год и помер. Цветет он редко – раз в двадцать-тридцать лет. Матушка крестится: «Спаси нас, Господи».

Все держат пост. Ваня «говеет» впервые. Сладкого не ест, только сушки. Горкин ведет его в баню — «грехи смыть». В пятницу перед вечерей у всех надо просить прощения, а в церкви покаяться. Почему-то слезы к глазам подступили, когда Ваня отцу Виктору рассказывал о своих грехах: гусиную лапку позавидовал, осуждал большой живот протодиакона. Батюшка прочитал мальчику наставление, что завидовать и осуждать – грех. На душе стало легко-легко. После причащения Ваню все поздравляют.

Праздники в романе повторяются, ведь именно поэтому назвал его И. С. Шмелев «Лето Господне». Краткое содержание по главам показывает, что действия в романе происходят по кругу, следуя за циклом православного календаря. Получается своего рода круг – лето Господне.

Вербное воскресенье

Завтра Вербная суббота, а старик-угольщик не везет и не везет вербу. Горкин ахает: «Как без вербы-то?». Послали Антона. Повстречал он старика – сидит в овраге плачется — в санях оглобля сломалась. Вызволил их Антон. В дом принесли вербу богатую, вишнево-пушистую, вербешки на ней крупные, с орех. Горкин говорит, что в день этот Господь воскресил Лазаря. Вечная жизнь, значит, всем будет. Вот и радуемся.

За окном ликует Пасха – трезвонят колокола. Все возвращаются со службы. Дворника Гришку, за то, что не побывал на службе, окатили холодной водой. Усмехается: «Ну, покорюсь, братцы. Покорюсь. Дайте только пинжак скинуть».

В этом году Пасха поздняя – захватила Егорьев день. Прилетели первые ласточки. Ваня слушал, как старый пастух играл на рожке. Потом подошел пастухов работник, молодой парень, взял у него рожок – и разлилась такая жалостливая, переливчатая трель, что щемило сердце. Так бы и слушал. На неделе опять дурные предзнаменования. И Бушуй выл, нехорошо так выл. Горкин сказал, что собака не к добру воет.

Разбудил Ваню щебет-журчанье. Реполов его запел. Сегодня «усопший праздник», как говорит Горкин. Поедут на могилки, будут говорить усопшим: «Радуйтесь, скоро все воскреснем». Потому и Радуница. Поклонились могилкам, поехали домой. По пути завернули с трактир – чаю попить. Вошли кирпичники, стали рассказывать, что человека лошадь убила. Горкин стал выспрашивать, а ему даже фамилию назвали. Ванин отец. «Вот Бушуй-то, как чуял», — сказал Горкин и заплакал. Приехали домой, Василич сказал, что жив хозяин, только нельзя к нему, — голову льдом обложили, бредит.

Скорби. Болезнь отца

Один за другим, приходят гости. Приходят со всех концов Москвы, и бедные, и богатые. Все молятся за здоровье Сергея Ивановича. Отцу намного лучше. Делами пока не может управлять, все на Василь Василиче. Когда стало лучше, отец поехал в бани – окатиться холодной, «живой» водой. Так полагается — «смыть болезнь». Отец после бань действительно стал чувствовать себя намного лучше. Все его приветствуют, радуются, что он «жив-здоров».

Отец берет Ваню прогуляться по Москве. Какая радость! И Горкин с ними. Едут на Воробьевку. Отец долго-долго смотрит на город и губы его шепчут: «Это — Матушка-Москва». После «живой воды» отцу полегчало. Стал ездить на стройки. Как-то раз ему стало плохо – чуть с лесов не упал. Привез его домой Василич. Все в доме приуныли. Ваня слышал, как Михаил Панкратович сказал Василичу, что «болезнь воротилась». На Троицу ходили в церковь. Но радости не было.

Роман написан простым, народным слогом. И они так сочны и желанны в контексте такого народного, русского романа, как «Лето Господне». Краткое содержание (по главам) не может передать тот истинный свет и секреты русской души, как это делает автор, играя «неправильностями» и «искаженьицами», непереводимыми на другой язык.

Два дня, как стало отцу лучше. Даже обедал со всеми за столом. На третий день даже с кабинета не выходил – плохо ему стало. Привозили иконы Чудотворные разные, маслице от мощей – но отцу не лучше. Приезжали известные доктора, сказали, что операцию делать надо, голову вскрывать. У нас наука пока до этого не дошла. Из десяти – девять умирают. Остается молиться и уповать на волю Божию.

Вот и Спас-Преображение. Все несут отцу освященные яблочки. Пришел и Михаил Панкратович. «Бывало меняемся мы яблочками с папашенькой», — вспоминает, всхлипывая Горкин. И слезы катятся по его белой бородке.

Похороны

После Успенья как всегда солили огурцы. Только песен не пели — отцу совсем плохо. Ничего не ест. В день Ивана Богослова собрала матушка всех детей и отвела к отцу в спальню: «Дети здесь. Благослови их, Сереженька». Отец, чуть слышно сказал, что не видит. Матушка подводит детей, отец кладет каждому на голову руку и благословляет.

На Покров рубили капусту. Веселая пора. Но все знали, что сейчас не до веселья – хозяин совсем плох. На следующий день отца соборовали – приехали родные, собрались батюшки. Служат неторопливо. Ваня плачет, Горкин гладит ребенка по голове: «Не плачь, милок. Угодно будет Богу, все свидимся».

Отовсюду несут пироги, присылают поздравления. День рождения отца. Все перепуталось. Такое горе, а в дом пироги несут. Горкин говорит, что ничего плохого в том нет, ведь Сергей Иванович жив еще. Вот и несут – уважение выказать, да напоследок порадовать. Отец попил немного миндального молока. Ваня радуется: «Может лучше станет? У Бога всего много». И засыпает. Ему снится радостный сон. Утром Ваню будит Горкин: «Вставай, помяни батюшку». Мальчик понимает, что случилось что-то ужасное.

Зеркала в доме завешены. Так положено. Детей ведут в залу, к гробу – попрощаться с отцом. Ваня становится плохо. Когда мальчик пришел в себя, рядом сидел Горкин. Он и сказал Ване, что тот проспал сутки. Сегодня отца хоронят. Ваня идти не может, ножки слабые – не держат. Его заворачивают в одеяльце и несут к окошку, чтобы простился с отцом. Мальчик видит, как много людей пришло проводить отца. Крестится и шепчет — прощается…

Автор как будто говорит, что не надо страшиться смерти. И если он пережил кончину отца, то и утрата России не так страшна. Потому как «нетленное» утратить невозможно. Невозможно уничтожить идеал. Именно это показывает в своей книге Шмелев. Он изображает не просто этнографическую оболочку России, но людей, благочестиво хранящих Предание и знающих Священное Писание. Этим и отличается книга Ивана Сергеевича от других романов его соотечественников-эмигрантов. Его Россия неуничтожима так же, как и человеческая душа.

Даже из краткого содержания «Лета Господня» ясно, что книга связана с жизнью России. И в сцене похорон, когда автор пишет, что это прощание с родным домом, со всем, что было, — читатель понимает, что это также прощание с Россией.

Иван Шмелев. Лето Господне: Покров

Предлагаем Вашему вниманию рассказ «Покров» из книги известного русского писателя Ивана Шмелева «Лето Господне». Читателю открывается удивительный мир простого русского человека, вся жизнь которого освящена Святой Церковью и согрета теплой, по-детски простой и глубой верой.

Покров

Отец ходит с Горкиным по садику и разговаривает про яблоньки. Редко, когда он говорит не про “дела”, а про другое, веселое: а то все рощи да подряды, да сколько еще принанять народу, да “надо вот поехать”, да “не мешайся ты тут со своими пустяками”. И редко увидишь его дома. А тут, будто на гуляньи или когда ездил на богомолье с нами, – веселый, шутит, хлопает Горкина по спинке и радуется, какая антоновка-то нонче богатая. Горкин тоже рад, что отец душеньку отводит, яблочками занялся, и тоже хвалит антоновку: и червь не тронул, и цвет морозом не побило, а вон белый налив засох, от старости, пожалуй.

– Коль подсаживать, так уж онтоновку, Сергей Иваныч… – поокивает он ласково, – пяток бы еще корней, и яблока покупать не будем для моченья.

Я вспоминаю, что скоро радостное придет, “покров” какой-то, и будем мочить антоновку. “Покров”… – важный какой-то день, когда кончатся все “дела”, землю снежком покроет, и – “крышка тогда, шабаш… отмаялся, в деревню гулять поеду”, – говорил недавно Василь-Василич.

И все только и говорят: “вот подойдет “покров” – всему развяза”. Я спрашивал Горкина, почему – “развяза”. Говорит – “а вот, все дела развяжутся, вот и “покров”. И скорняк говорил намедни: “после “покрова” работу посвалю, всех на зиму покрою, тогда стану к вам приходить посидеть вечерок, почитать с Панкратычем про священное”. А еще отец говорил недавно:

– Хочу вот в Зоологическом саду публику удивить, чего никогда не видано… “ледяной дом” запустим с бенгальскими огнями… вот, после “покрова”, уж на досуге обдумаем.

Что за “ледяной дом”? И Горкин про дом не знает, – руками так, удивляется: “чудит папашенька… чего уж надумает – не знаю”. И я жду с нетерпением, когда же придет “покров”. Сколько же дней осталось?..

– А ты вот так считай – и ждать тебе будет веселей, а по дням скушно будет отсчитывать… – объясняет Горкин. – Так вот прикидывай… На той неделе, значит, огурчики посолим, на Иван-Постного, в самый канун посолим… а там и Воздвиженье, Крест Животворящий выносят… – капустку будем рубить, либо чуток попозже… а за ней, тут же на-скорях, и онтоновку мочить, под самый под “покров”. До “покрова” три радости те будет. А там и зубы на полку, зима… будем с тобой снег сгребать, лопаточку тебе вытешу, мой Михайлов День подойдет, уж у нас с тобой свои посиделки будут. Будем про святых мучеников вычитывать, запалим в мастерской чугунку сосновыми чурбаками. И всего у нас запасено будет, ухитимся потепле, а над нами Владычица, Покровом своим укроет… под Ее Покровом и живем. И скажет Господу: “Господи, вот и зима пришла, все нароботались, напаслись… благослови их. Господи, отдохнуть, лютую зиму перебыть, Покров Мой над ними будет”. Вот тебе и – Покров.

Так вот что это – Покров! Это – там, высоко, за звездами: там – Покров, всю землю покрывает, ограждает. Горкин и молитвы Покрову знает, говорит: “сама Пречистая на большой высоте стоит, с Крестителем Господним и твоим Ангелом – Иван-Богословом, и со ангельскими воинствами, и держит над всей землей великий Покров-омофор, и освящается небо и земля, и все церкви засветятся, и люди возвеселятся”.

А я – увижу? Нет: далеко, за звездами. А один святой человек видал, дадено ему было видеть и нам возвестить, – в старинном то граде было, – -чтобы не устрашались люди, а жили-радовались.

– Потому, милок, и не страшно нам ничего, под таким-то Покровом. Нам с тобой не будет ничего страшно: роботай-знай – и живи, не бойся, заступа у нас великая.

Теперь, ложась спать, я молюсь Богородице-Казанской, – темная у нас икона в детской. Молюсь и щурюсь… Вижу лучики – лучики лампадки, будто это на небе звездочки, и там, высоко, за звездами, – сверкающий омофор-Покров. И мне ничего не страшно.

Если бы увидать – там, высоко, за звездами?!.

Вот и канун Ивана-Постного, – “усекновение Главы Предтечи и Крестителя Господня”, – печальный день.

Завтра пост строгий: будем вкушать только грибной пирог, и грибной суп с подрумяненными ушками, и рисовые котлетки с грибной подливкой; а сладкого не будет, и круглого ничего не будет, “из уважения”: ни картошки, ни яблочка, ни арбуза, и даже нельзя орешков: напоминают “Главку”. Горкин говорит, что и огурчика лучше не вкушать, одно к одному уж пусть. Но огурчики длинные?.. Бывают и вовсе круглые, “кругляки”, а лучше совсем не надо. Потому, пожалуй, в канун огурцы и солят.

На нашем дворе всю неделю готовятся: парят кадки и кадочки, кипятят воду в чугунах, для заливки посола, что-бы отстоялась и простыла, режут укроп и хрен, остропахучий эстрагоник; готовят, для отборного засола, черносмородинный и дубовый лист, для крепкости и духа, – это веселая работа.

Выкатила кадушки скорнячиха; бараночник Муравлятников готовит целых четыре кадки; сапожник Сараев тоже большую кадку парит. А у нас – дым столбом, живое столпотворение. Как же можно: огурчика на целый год надо запасти, рабочего-то народу сколько! А рабочему человеку без огурчика уж никак нельзя: с огурчиком соленым и хлебца в охотку съешь, и поправиться когда нужно, опохмелиться, – первое средство для оттяжки. Кадки у нас высокие: Василь-Василич на цыпочках поднимается – заглянуть; только Антон Кудрявый заглядывает прямо. Кадки дымят, как трубы: в них наливают кипяток, бросают докрасна раскаленные вязки чугунных плашек, – и поднимается страшное шипенье, высокие клубы пара, как от костров. Накрывают рогожами и парят, чтобы выгнать застойный дух, плесени чтобы не было. Горкину приставляют лесенку, и он проверяет выпарку. Огурчики – дело строгое, требует чистоты.

Павел Ермолаич, огородник, пригнал огурца на семи возах: не огурец, а хрящ. Пробуют всем двором: сладкие, и хрустят, как сахар. Слышно, как сочно хряпают: хряп и щелк. Ешь, не жалко. Откусят – и запустят выше дома. Горкин распоряжается:

– На чистые рогожи отбирай, робята!.. Бабочки, отмывай покрепше!..

Свободные от работы плотники, бабы из наших бань, кухарка Марьюшка, горничная Маша, Василь-Василич, особенно веселый, – радостной работой заняты. Плотники одобряют крупные, желтяки. Такие и Горкин уважает, и Василь-Василич, и старичок-лавочник Юрцов: пеняют даже Пал-Ермоланчу, что желтяков нонче маловато. А я зеленые больше уважаю, с пупырками. Нет, говорят, как можно, настоящий огурчик – с семечками который, зрелый: куда сытней, хрипнешь – будто каша!

На розовых рогожах зеленые кучи огурца, пахнет зеленой свежестью. В долгом корыте моют. Корыто – не корыто, а долгая будто лодка с перевоза. В этом корыте будут рубить капусту. Ондрюшка, искусник, выбирает крупные желтяки, вываливает стамезкой “мясо”, манит меня идти за ним на погребицу, где темней, ставит в пустые огурцы огарки… – и что за чудесные фонарики! желто-зеленые, в разводах, – живые, сочные. Берет из песка свекольные бураки, выдалбливает стамезкой, зажигает огарочки… – и что за невиданный никогда огонь! малиново-лиловый, живой, густо-густой и… бархатный!.. – вижу живым доселе. Доселе вижу, из дали лет, кирпичные своды, в инее, черные крынки с молоком, меловые кресты, Горкиным намеленные повсюду, – в неизъяснимом свете живых огоньков, малиновых… слышу прелестный запах сырости, талого льда в твориле, крепкого хрена и укропа, огуречной, томящей свежести… – и слышу и вижу быль, такую покойную, родную, смоленную душою русской, хранимую святым Покровом.

А на солнце плещутся огурцы в корыте, весело так купаются. Ловкие бабьи руки отжимают, кидают в плоские круглые совки… – и валятся бойкие игрунки зеленые гулким и дробным стуком в жерла промытых кадок. Горкин стоит на лесенке, снимает картуз и крестится.

– Соль, робята!.. чисты ли руки-те?.. Бережно разводи в ведерке, отвешено у меня по фунтикам… не перекладь!..лей с Господом!..

Будто священное возглашает, в тишине. И что-то шепчет… какую же молитву? после, доверил мне, помню ее доселе, молитву эту – “над солию”: “сам благослови и соль сию и приложи ю в жертву радования…”

Молитву над огурцами. Теперь я знаю душу молитвы этой: это же – “хлеб насущный”: “благослови их, Господи, лютую зиму перебыть… Покров Мой над ними будет”. Благословение и Покров – над всем.

Кадки наполнены, укрыты; опущены в погреба, на лед. Горкин хрустит огурчиком. Ласково говорит:

– Дал бы Господь отведать. К Филиповкам доспеют, попостимся с тобой огурчиком, а там уж и Рождество Христово, рукой подать.

Наелись досыта огурцов, икают. Стоит во дворе огуречный дух, попахивает укропом, хреном. Смоленные огурцы спят в кадках – тихая “жертва радования”.

А вот и другая радость: капусту рубим!

После Воздвиженья принимаются парить кади под капусту. Горкин говорит – “огурчики дело важное, для скусу, а без капустки не проживешь, самая заправка наша, робочая”. Опять на дворе дымятся кадки, столбами пар. Новенькие щиты, для гнета, блестят на солнце смолистой елкой. Сечки отчищены до блеска. Народу – хоть отгоняй. Пришли все плотники: какая теперь работа, Покров на носу – домой! Пришли землекопы и конопатчики, штукатуры и маляры, каменщики и кровельщики, даже Денис с Москва-реки. Горкин не любит непорядков, серчает на Дениса – “а ты зачем? на портомойке кто за тебя остался… Никола-Угодник-батюшка?!.” Денис, молодой солдат, с сережкой в ухе, – все говорят – красавец! – всегда зубастый, за словом в карман не лезет, сегодня совсем тихий, будто даже застенчивый: в глаза не глядит, совсем овечка.

Горничная Маша, крестница Горкина, смеется: “капустки Денису зажелалось… пусть пожует, малость оттянет, может!” Все смеются, а Денис и не огрызнется, – как бывало. Мне его что-то жалко, я про него все знаю, наслушался. Денис выпивает с горя, что Маша выходит за конторщика… а потому Маша выходит за конторщика, что Денис пьяница… Что-то давно выходит, а все не выйдет, а в водополье – при нас это было с Горкиным – принесла Денису пирог с морковью, в украдочку, сунула без него и убежала: “это за пескарей ему”. Ничего не понять, чего такое. И все-то знают, для какой капусты пришел Денис.

– Я, Михал Панкратыч, буду за троих, дозвольте… а на портомойке Василь-Василич Ондрейку оставил без меня, дозволил… уж и вы дозвольте.

Совсем – овечка. Горкин трясет бородкой: ладно, оставайся, руби капусту. И Горкину нравится Денис: золотые руки, на все гожий, только вот пьяница. А потому пьяница, что..

– Их не поймешь… как журавль с цаплей сватаются, вприглядку!

Двадцать возов капусты, весь двор завален: бело-зеленая гора, рубить-не-перерубить. Василь-Василич заправляет одним корытом, другим – я с Горкиным. Корыта из толстых досок, огромные, десять сечек с каждого боку рубят, весело слушать туканье, – как пляшут. В том корыте серую капусту рубят, а в нашем – белую. Туда отбирают кочни позеленей, сдают зеленые листья с нашей, а в наше корыто кидают беленькую, “молочную”. Называют – “хозяйское корыто”. Я шепчу Горкину – “а им почему зеленую?”. Он ухмыляется на меня:

– Зна-ю, чего ты думаешь… Обиды тут нет, косатик. Ваша послаще будет, а мы покрепчей любим, с горчинкой, куда вкусней… и как заквасится, у ней и дух пронзей… самая знаменитая капуста наша, серячок-то.

Все надо по порядку. Сперва обсекают “сочень”, валят в корыто кочни, а самое “сердечко” в корыто не бросают, в артель идет. Когда ссекают – будто сочно распарывают что-то, совсем живое. Как наполнится полкорыта, Горкин крестится и велит:

– С Богом… зачинай, робятки!

Начинается сочное шипенье, будто по снегу рубят, – так жвакает. А потом – туп-туп-туп… тупы-туки… тупы-туки… – двадцать да двадцать сечек! Молча: нельзя запеть. И Горкин не запретил бы, пригодную какую песню, – любит работу с песнями, – да только нельзя запеть, “духу не выдержать”. Денис – сильный, и он не может. Глупая Маша шутит: “спой ты хоть про капусту, в кармане, мол, пусто!..” А Денис ей: “а ты косила?” – “Ну, косила, ложкой в рот носила!” Совсем непонятный разговор. – “А что тебе, косила, тебя не спросила!” – “А вот то, знала бы: что косить – что капусту рубить, – не спеть”. А она все свое: “пьют только под капусту!” Горкин даже остановил: “чисто ты червь капустный, тебя не оберешь”.

– Годи, робята…

Горкин черпает из корыта, трясет в горсти: мелко, ровно, капустинка-то к капустнике. Опять начинают сечку, хряпают звонко кочерыжки. Горкин мне выбирает самые кончики от хряпки: надавишь зубом – так и отскочит звонко, как сахарок. Приятно смотреть, как хряпают. У молодых, у Маши, у Дениса – зубы белые-белые, как кочерыжки, и будто прикусывают сахар, будто и зубы у них из кочерыжки. Редиской пахнет. Швыряются кочерыжками – объелись. Веселая – капуста эта! Ссыпают в кадки, перестилают солью. Горкин молитву шепчет… – про “жертву радования”?..

В канун Покрова, после обеда, – самая большая радость, третья: мочат антоновку.

Погода разгулялась, большое солнце. В столовую, на паркет, молодцы-плотники, в родовых рубахах, чистые, русые, ясноглазые, пахнущие березой банной, втаскивают огромный рогожный тюк с выпирающей из него соломой, и сразу слышно, как сладко запахло яблоком. Ляжешь на тюк – и дышишь: яблочными садами пахнет, деревней, волей. Не дождешься, когда распорют. Порется туго, глухо, – и вот, пучится из тюка солома, кругло в ней что-то золотится… – и катится по паркету яблоко, большое, золотое, цвета подсолнечного масла… пахнет как будто маслом, будто и апельсином пахнет, и маслится. Тычешься головой в солому, запустишь руки, и возятся под руками яблоки. И все запускают руки, все хотят выбрать крупное самое – “царя”. Вся комната в соломе; под стульями, под диваном, под буфетом, – везде закатились яблоки.

И кажется, что они живые, смотрят и улыбаются. Комната совсем другая, яблочная. Вытираем каждое яблоко холстинным полотенцем, оглядываем, поминки нет ли, родимые ямки-завитушки заливаем топленым воском. Тут же стоят кадушки, свежие-белые, из липки. Овсяная солома пареная, душистая, укладывается на дно кадушки, на нее – чтобы бочками не касались – кладутся золотистые антоновки, и опять, по рядку, солома, и опять яблоки… – и заливается теплой водой на солоде.

На “яблоках” все домашние: даже и отец радуется с нами, и матушка, на креслах… – ей запрещают нагибаться: она ходит тихо и тяжело, “вынашивает”, и ее все остерегают, даже Маша: “вам, барыня, нельзя, я вам достану яблочко”. Кругом кресел, все мы ее обсели: и Сонечка, и Маня, и брат Коля, и старая кривая Васса, которая живет в темненькой и не отличит яблока от соломы, и Горкин с Марьюшкой. Маша все ужасается на яблоки и вскрикивает, как будто испугалась: “да барыня… ка-кое!..” Сонечка дает ей большое яблоко и говорит: “А ну, откуси, Маша… очень ты хорошо, послушаем”.

Маша на яблоко смеется, закусывает крепко-звонко белыми-белыми зубами, сочными, как миндаль, и так это хорошо выходит – хру-хру… хру-хру, чмокается во рту, и видно, как сок по губам сочится. И все начинаем хрупать, но Маша хрупает лучше всех. Я сую ей украдкой яблоко, самое-самое большое, ищу карман. Она перехватывает мою руку и щурит глаз, хитро-умильно щурит. Так мне нравится на нее смотреть, что я сую ей украдкой другое яблоко. А на всех нас, на яблоки, на солому, на этот “сад”, вытянув головку, засматривает из клетки затихший чего-то соловей, – может быть, хочет яблочка. И на всю эту радость нашу взирает за голубой лампадкой старинная икона Владычицы Казанской едва различимым Ликом.

Плотники поднимают отяжелевшие кадушки, выносят бережно. Убирают солому, подметают. Многие дни будут ходить по дому яблочные духи. И с какой же радостью я найду закатившееся под шкаф, ставшее духовитее и слаже антоновское “счастье”!..

Вот и Покров пришел, праздник Владычицы Пречистой, – во всю землю Ее Покров. И теперь ничего не страшно. Все у нас запасено, зима идет, а мы ухитимся потеплей, а над нами Владычица, – там, высоко, за звездами.

Я просыпаюсь рано, – какой-то шум?.. Будто загромыхали ванной? Маша просовывает в дверь голову, неубранную, в косах. Подбегает к моей постельке, тычется головой в подушку, кусает меня за щечку и говорит, в улыбке:

– Ду-сик… глазастенький, разунь глазки… маменька Катюшу подарила, нонче ночью! Вчерась яблочко кушала, а вот и Катюша-нам!..

Щекочет у моего носа кончиком косы, и весело так смеется, и все называет – “ду-сик”. Отмахивает розовую занавеску, – и вот солнце! Праздничное, Покров.

В столовой накрыто парадно к чаю. Отец – парадный, надушенный, разламывает горячий калач над чаем, намазывает икрой, весело смотрит на меня.

– Маленькая Катюша… – говорит он особенно, прищурясь, и показывает головой на спальню. – Теперь, мальчонка, у нас пяток! Рад сестренке?..

Я бросаюсь к нему, охватываю его руками и слышу, как пахнет икрой чудесно, и калачом, и самоварным паром, и бульканьем, и любимыми, милыми духами, – флердоранжем.

– Вот тебе от Катюши нашей… розовая обновочка!.. И только теперь я вижу – новые розовые чашки, розовый чайник с золотым носиком, розовую полоскательную чашку, розовую, в цветочках, сахарницу… – и все в цветочках, в бело-зеленых флердоранжах! Все такое чудеснорозово, “катюшино”… совсем другое, что было раньше. Чашеки не простые, – совсем другие: уже и уже кверху, “чтобы не расплескалось”, – весело говорит папашенька: “так и зови – “катюшки”.

И вдруг, слышу, за дверью спальни, – такое незнакомое, смешное… – “уа-а… у-а-а……”.

– Новый-то соловей… а? Не покупной соловей, а свой! – весело говорит отец. – А самое главное… мамашенька здорова. Будешь молиться – Катюшеньку прибавляй, сестренку.

И намазывает мне икрой калачик.

Большое солнце, распелись канарейки, и в этом трескучем ливне я различаю новую теперь, нашу, песенку – “у-а-а… у-а-а-а…”. Какой у нас свет, какая у нас радость!.. Под самый Покров Владычицы.

Разъехались плотники по домам, в деревню, зиму перебывать. И у них запасено на зиму. Ухитятся потепле, избы закутают соломой, – и над ними Покров Ее, и теперь ничего не страшно. И Василь-Василич отмаялся, укатил в деревню, на недельку: нельзя, Покров. Горя с народом принял: каждого тоже рассчитать, все гривеннички помнить, что забрали за полгода работы, никого чтобы не обидеть, не утеснить: ни отец этого не любит, ни Горкин. Намаялся-таки, сердешный, целую неделю с утра до ночи сидел в мастерской за столиком, ерошил свои вихры, постреливал косым глазом и бранился: “а, такие… спутали вы меня!..” Народу до двухсот душ, а у него только каракульки на книжке, кружочки, елочки, хвостики… – как уж разбирается – не понять. Всем вот давал вперед, а теперь и сам тот не разберет! Горкин морщится, Василь-Василич все – тот да тот. Ну, теперь всем развяза: пришел Покров.

И земле ухититься тоже надо: мороз ударит. Благослови ее. Господи, отдохнуть, лютую зиму перебыть. Покров и над нею будет.

А у Горкина новая шуба будет: “земной покров”. Отец подарил ему старую свою, хорьковую, а себе заведет новинку, “катюшкину”. Скорняк уже перебрал, подпустил парочку хоря, и теперь заправская будет шуба, – прямо купец с Рядов. И мне тоже “земной покров”: перетряхнули мой армячок бараний, подправили зайчиком в рукава, – катай с горки с утра до вечера, морозу не добраться. И – очень порадовался Горкин: с канителью развяза наступила. Дениса не узнаешь: таким-то щеголем ходит, в запашной шубе, совсем молодчик, – вчера показывал. Сватанье-огрызанье кончилось: сосватались, слава Богу, с Машей, свадьба на Красной Горке, нельзя раньше, – приданое готовить надо, и по дому много дела, теперь Катюшка, а мамашенька привыкла к Маше, просила побыть до Пасхи.

– Дениса старшим приказчиком берет папашенька, Василичу правая рука. Вот и Маша покроется… как хорошо-то, косатик, а?..

Да, хорошо… Покров. Там, высоко, за звездами. Видно в ночном окне, как мерцают они сияньем, за голыми прутьями тополей. Всегда такие. Горкин говорит, что такие и будут, во все века. И ничего не страшно.

Я смотрю на лампадку, за лампадку… в окно, на звезды, за звездами. Если бы все увидеть, как кто-то видел, в старинном граде!.. Стараюсь вспомнить, как Горкин учил меня вытвердить молитву, новую. Покрову… длинную, трудную молитву. Нет, не помню… только короткое словечко помню – “О, великое заступление печальным… еси…”.

И. С. Шмелевъ († 1950 г.)
ЛѢТО ГОСПОДНЕ.
Праздники. — Радости. — Скорби.
(Наталіи Николаевнѣ и Ивану Александровичу Ильинымъ посвящаю. — Авторъ).
II. ПРАЗДНИКИ — РАДОСТИ.
20. ПОКРОВЪ.

Отецъ ходитъ съ Горкинымъ по садику и разговариваетъ про яблоньки. Рѣдко, когда онъ говоритъ не про «дѣла», а про другое, веселое: а то все рощи да подряды, да сколько еще принанять народу, да «надо вотъ поѣхать», да «не мѣшайся ты тутъ со своими пустяками». И рѣдко увидишь его дома. А тутъ, будто на гуляньи или когда ѣздилъ на богомолье съ нами, — веселый, шутитъ, хлопаетъ Горкина по спинкѣ и радуется, какая антоновка-то нонче богатая. Горкинъ тоже радъ, что отецъ душеньку отводитъ, яблочками занялся, и тоже хвалитъ антоновку: и червь не тронулъ, и цвѣтъ морозомъ не побило, а вонъ бѣлый наливъ засохъ, отъ старости, пожалуй.

— Коль подсаживать, такъ ужъ онтоновку, Сергѣй Иванычъ… — поокиваетъ онъ ласково, — пятокъ бы еще корней, и яблока покупать не будемъ для моченья.

Я вспоминаю, что скоро радостное придетъ, «покровъ» какой-то, и будемъ мочить антоновку. «Покровъ»… — важный какой-то день, когда кончатся всѣ «дѣла», землю снѣжкомъ покроетъ, и — «крышка тогда, шабашъ… отмаялся, въ деревню гулять поѣду», — говорилъ недавно Василь-Василичъ И всѣ только и говорятъ: «вотъ подойдетъ «покровъ» — всему развяза». Я спрашивалъ Горкина, почему — «развяза». Говоритъ — «а вотъ, всѣ дѣла развяжутся, вотъ и «покровъ». И скорнякъ говорилъ намедни: «послѣ «покрова» работу посвалю, всѣхъ на /с. 237/ зиму покрою, тогда стану къ вамъ приходить посидѣть вечерокъ, почитать съ Панкратычемъ про священное». А еще отецъ говорилъ недавно:

— Хочу вотъ въ Зоологическомъ саду публику удивить, чего никогда не видано… «леденой домъ» запустимъ съ бенгальскими огнями… вотъ, послѣ «покрова», ужъ на досугѣ обдумаемъ.

Что за «леденой домъ»? И Горкинъ про домъ не знаетъ, — руками такъ, удивляется: «чудитъ папашенька… чего ужъ надумаетъ — не знаю». И я жду съ нетерпѣніемъ, когда же придетъ «покровъ». Сколько же дней осталось?..

— А ты вотъ какъ считай — и ждать тебѣ будетъ веселѣй, а по днямъ скушно будетъ отсчитывать… — объясняетъ Горкинъ. — Такъ вотъ прикидывай… На той недѣлѣ, значитъ, огурчики посолимъ, на Иванъ-Постнаго, въ самый канунъ посолимъ… а тамъ и Вздвиженье, Крестъ Животворящій выносятъ… — капустку будемъ рубить, либо чутокъ попозже… а за ней, тутъ же на-скоряхъ, и онтоновку мочить, подъ самый подъ «покровъ». До «покрова» три радости те будетъ. А тамъ и зубы на полку, зима… будемъ съ тобой снѣгъ сгребать, лопаточку тебѣ вытешу, мой Михайловъ День подойдетъ, ужъ у насъ съ тобой свои посидѣлки будутъ. Будемъ про святыхъ мучениковъ вычитывать, запалимъ въ мастерской чугунку сосновыми чурбаками. И всего у насъ запасено будетъ, ухитимся потеплѣ, а надъ нами Владычица, Покровомъ Своимъ укроетъ… подъ Ее Покровомъ и живемъ. И скажетъ Господу: «Господи, вотъ и зима пришла, всѣ нароботались, напаслись… благослови ихъ, Господи, отдохнуть, лютую зиму перебыть, Покровъ Мой надъ ними будетъ». Вотъ тебѣ и — Покровъ.

Такъ вотъ что это — Покровъ! Это — тамъ, высоко, за звѣздами: тамъ — Покровъ, всю землю покрываетъ, ограждаетъ. Горкинъ и молитву Покрову знаетъ, говоритъ: «Сама Пречистая на болшой высотѣ стоитъ, съ Крестителемъ Господнимъ и твоимъ Ангеломъ — Иванъ-Богословомъ, и со ан/с. 238/гельскими воинствами, и держитъ надъ всей землей великій Покровъ-омофоръ, и освящается небо и земля, и всѣ церкви засвѣтятся, и люди возвеселятся».

А я — увижу? Нѣтъ: далеко, за звѣздами. А одинъ святой человѣкъ видалъ, дадено ему было видѣть и намъ возвѣстить, — въ старинномъ то градѣ было, — чтобы не устрашались люди, а жили-радовались.

— Потому, милокъ, и не страшно намъ ничего, подъ такимъ-то Покровомъ. Намъ съ тобой не будетъ ничего страшно: роботай-знай — и живи, не бойся, заступа у насъ великая.

Теперь, ложась спать, я молюсь Богородицѣ-Казанской, — темная у насъ икона въ дѣтской. Молюсь и щурюсь… Вижу лучики-лучики лампадки, будто это на небѣ звѣздочки, и тамъ, высоко, за звѣздами, — сверкающій омофоръ-Покровъ. И мнѣ ничего не страшно.

Если бы увидать — тамъ, высоко, за звѣздами?!…

Вотъ и канунъ Иванъ-Постнаго, — «усѣкновеніе Главы Предтечи и Крестителя Господня», — печальный день.

Завтра постъ строгій: будемъ вкушать только грибной пирогъ, и грибной супъ съ подрумяненными ушками, и рисовыя котлетки съ грибной подливкой; а сладкаго не будетъ, и круглаго ничего не будетъ, «изъ уваженія»: ни картошки, ни яблочка, ни арбуза, и даже нельзя орѣшковъ: напоминаютъ «Главку». Горкинъ говоритъ, что и огурчика лучше не вкушать, одно къ одному ужъ пусть. Но огурчики длинные..? Бываютъ и вовсе круглые, «кругляки», а лучше совсѣмъ не надо. Потому, пожалуй, въ канунъ огурцы и солятъ.

На нашемъ дворѣ всю недѣлю готовятся: парятъ кадки и кадочки, кипятятъ воду въ чугункахъ, для заливки посола, чтобы отстоялась и простыла, рѣжутъ /с. 239/ укропъ и хрѣнъ, остро-пахучій эстрагоникъ; готовятъ, для отборнаго засола, черносмородинный и дубовый листъ, для крѣпкости и духа, — это веселая работа.

Выкатила кадушки скорнячиха; бараночникъ Муравлятниковъ готовитъ цѣлыхъ четыре кадки; сапожникъ Сараевъ тоже большую кадку паритъ. А у насъ — дымъ столбомъ, живое столпотвореніе. Какъ же можно: огурчика на цѣлый годъ надо запасти, рабочаго-то народу сколько! А рабочему человѣку безъ огурчика ужъ никакъ нельзя: съ огурчикомъ соленымъ и хлѣбца въ-охотку съѣшь, и поправиться когда нужно, опохмелиться, — первое средство для оттяжки. Кадки у насъ высокія: Василь-Василичъ на-цыпочкахъ поднимается — заглянуть; только Антонъ Кудрявый заглядываетъ прямо. Кадки дымятъ, какъ трубы: въ нихъ наливаютъ кипятокъ, бросаютъ докрасна раскаленныя вязки чугунныхъ плашекъ, — и поднимается страшное шипѣнье, высокіе клубы пара, какъ отъ костровъ. Накрываютъ рогожами и парятъ, чтобы выгнать застойный духъ, плѣсени чтобы не было. Горкину приставляютъ лѣсенку, и онъ провѣряетъ выпарку. Огурчики — дѣло строгое, требуетъ чистоты.

Павелъ Ермолаичъ, огородникъ, пригналъ огурца на семи возахъ: не огурецъ, а хрящъ. Пробуютъ всѣмъ дворомъ: сладкіе, и хрустятъ, какъ сахаръ. Слышно, какъ сочно хряпаютъ: хряпъ и щолкъ. Ѣшь, не жалко. Откусятъ — и запустятъ, выше дома. Горкинъ распоряжается:

— На чистыя рогожи отбирай, робята!.. Бабочки, отмывай покрѣпше!..

Свободные отъ работы плотники, бабы изъ нашихъ бань, кухарка Марьюшка, горничная Маша, Василь-Василичъ, особенно веселый, — радостной работой заняты. Плотники одобряютъ крупные, желтяки. Такіе и Горкинъ уважаетъ, и Василь-Василичъ, и старичокъ-лавочникъ Юрцовъ: пеняютъ даже Палъ-Ермолаичу, что желтяковъ нонче маловато. А я зеленые больше уважаю, съ пупырками. Нѣтъ, го/с. 240/ворятъ, какъ можно, настоящій огурчикъ — съ сѣмечками который, зрѣлый: куда сытнѣй, хряпнешь — будто каша!

На розовыхъ рогожахъ зеленыя кучи огурца, пахнетъ зеленой свѣжестью. Въ долгомъ корытѣ моютъ. Корыто — не корыто, а долгая, будто, лодка съ перевоза. Въ этомъ корытѣ будутъ рубить капусту. Ондрюшка, искусникъ, выбираетъ крупные желтяки, вываливаетъ стамезкой «мясо», манитъ меня идти за нимъ на погребицу, гдѣ темнѣй, ставитъ въ пустые огурцы огарки… — и что за чудесные фонарики! желто-зеленые, въ разводахъ, — живые, сочные. Беретъ изъ песка свекольные бураки, выдалбливаетъ стамезной, зажигаетъ огарочки… — и что за невиданный никогда огонь! Малиново-лиловый, живой, густо-густой и… баратный!.. — вижу живымъ доселѣ. Доселѣ вижу, изъ дали лѣтъ, кирпичные своды, въ инеѣ, черныя крынки съ молокомъ, мѣловые кресты, Горкинымъ намѣленые повсюду, — въ неизъяснимомъ свѣтѣ живыхъ огоньковъ, малиновыхъ… слышу прѣлостный запахъ сырости, талаго льда въ творилѣ, крѣпкаго хрѣна и укропа, огуречной, томящей свѣжести… — слышу и вижу быль, такую покойную, родную, омоленную душою русской, хранимую святымъ Покровомъ.

А на солнцѣ плещутся огурцы въ корытѣ, весело такъ купаются. Ловкія бабьи руки отжимаютъ, кидаютъ въ плоскіе круглые совки… — и валятся бойкіе игрунки зеленые гулкимъ и дробнымъ стукомъ въ жерла промытыхъ кадокъ. Горкинъ стоитъ на лѣсенкѣ, снимаетъ картузъ и крестится.

— Соль, робята!.. чисты ли руки-те?.. Бережно разводи въ ведеркѣ, отвѣшено у меня по фунтикамъ… не перекладь!.. лей съ Господомъ!..

Будто священное возглашаетъ, въ тишинѣ. И что-то шепчетъ… какую же молитву? Послѣ довѣрилъ мнѣ, помню ее доселѣ, молитву эту — надъ солію»:

«….Самъ благослови и соль сію и приложи ю въ жертву радованія…»

Молитву надъ огурцами. Теперь я знаю душу /с. 241/ молитвы этой: это же — «хлѣбъ насущный»: «благослови ихъ, Господи, лютую зиму перебыть… Покровъ Мой надъ ними будетъ». Благословеніе и Покровъ — надъ всѣмъ.

Кадки наполнены, укрыты; опущены въ погреба, на ледъ. Горкинъ хруститъ огурчикомъ. Ласково говоритъ:

— Далъ бы Господь отвѣдать. Къ Филиповкамъ доспѣютъ, попостимся съ тобой огурчикомъ, а тамъ ужъ и Рождество Христово, рукой подать.

Наѣлись досыта огурцовъ, икаютъ. Стоитъ во дворѣ огуречный духъ, попахиваетъ укропомъ, хрѣномъ. Омоленные огурцы спятъ въ кадкахъ — тихая «жертва радованія».

А вотъ и другая радость: капусту рубимъ!

Послѣ воздвиженія принимаются парить кади подъ капусту. Горкинъ говоритъ — «огурчики дѣло важное, для скусу, а безъ капустки на проживешь, самая заправка наша, робочая». Опять на дворѣ дымятся кадки, столбами паръ. Новенькіе щиты, для гнета, блестятъ на солнцѣ смолистой елкой. Сѣчки отчищены до блеска. Народу — хоть отгоняй. Пришли всѣ плотники: какая теперь работа, Покровъ нанасу — домой! Пришли землекопы и конопатчики, штукатуры и маляры, каменщики и кровельщики, даже Денисъ съ Москва-рѣки. Горкинъ не любитъ непорядковъ, серчаетъ на Дениса — «а ты зачемъ? на портомойкѣ кто за тебя остался… Никола-Угодникъ-батюшка?!..» Денисъ, молодой солдатъ, съ сережкой въ ухѣ, — всѣ говорятъ — красавецъ! — всегда зубастый, за словомъ въ карманъ не лѣзетъ, сегодня совсѣмъ тихій, будто даже застѣнчивый: въ глаза не глядитъ, совсѣмъ овечка. Горничная Маша, крестница Горкина, смѣется: «капустки Денису зажелалось… пусть пожуетъ, малость оттянетъ, можетъ!» Всѣ смѣются, а Денисъ и не огрызнется, — какъ бывало. Мнѣ его что-то жалко, я про него все знаю, на/с. 242/слушался. Денисъ выпиваетъ съ горя, что Маша выходитъ за конторщика… а потому Маша выходитъ за конторщика, что Денисъ пьяница… Что-то давно выходитъ, и все не выйдетъ, а въ водополье — при насъ это было съ Горкинымъ — принесла Денису пирогъ съ морковью, въ-украдочку, сунула безъ него и убѣжала: «это за пескарей ему». Ничего не понять, чего такое. И всѣ-то знаютъ, для какой капусты пришелъ Денисъ.

— Я, Михалъ Панкратычъ, буду за троихъ, дозвольте… а на портомойкѣ Василь-Василичъ Ондрейку оставилъ безъ меня, дозволилъ… ужъ и вы дозвольте.

Совсѣмъ — овечка. Горкинъ трясетъ бородкой: ладно, оставайся, руби капусту. И Горкину нравится Денисъ: золотыя руки, на все гожій, только вотъ пьяница. А потому пьяница, что…

— Ихъ не поймешь… какъ журавь съ цаплей сватаются, вприглядку!

Двадцать возовъ капусты, весь дворъ заваленъ: бѣло-зеленая гора, рубить — не перерубить. Василь-Василичъ заправляетъ однимъ корытомъ, другимъ — я съ Горкинымъ. Корыта изъ толстыхъ досокъ, огромныя, десять сѣчекъ съ каждаго боку рубятъ, весело слушать туканье, — какъ пляшутъ. Въ томъ корытѣ сѣрую капусту рубятъ, а въ нашемъ — бѣлую. Туда отбираютъ кочни позеленѣй, сдаютъ зеленыя листья съ нашей, а въ наше корыто кидаютъ бѣленькую, «молочную». Называютъ — «хозяйское корыто». Я шепчу Горкину — «а имъ почему зеленую?» Онъ ухмыляется на меня:

— Зна-ю, чего ты думаешь… Обиды тутъ нѣтъ, косатикъ. Ваша послаше будетъ, а мы покрѣпчей любимъ, съ горчинкой, куда вкуснѣй… и какъ заквасится, у ней и духъ пронзѣй… самая знаменитая капуста наша, сѣрячокъ-то.

Все надо по порядку. Сперва обсѣкаютъ «сочень», валятъ въ корыто кочни, а самое «сердечко» въ корыто не бросаютъ, въ артель идетъ. Когда ссѣкаютъ — будто сочно распарываютъ что-то, совсѣмъ /с. 243/ живое. Какъ наполнится полкорыта, Горкинъ крестится и велитъ:

— Съ Богомъ… зачинай, робятки!

Начинается сочное шипѣнье, будто по снѣгу рубятъ, — такъ жвакаетъ. А потомъ — туп-туп-туп… тупы-туки… тупы-туки… — двадцать да двадцать сѣчекъ! Молча: нельзя запѣть. И Горкинъ не запретилъ бы, пригодную какую пѣсню, — любитъ работу съ пѣснями, — да только нельзя запѣть, «духу не выдержать». Денисъ — сильный, и онъ не можетъ Глупая Маша шутитъ: «спой ты хоть про капусту, въ карманѣ, молъ, пусто!..» А Денисъ ей: «а ты косила?» — «Ну, косила, ложкой въ ротъ носила!» Совсѣмъ непонятный разговоръ. — «А что тебѣ, косила, тебя не спросила!» — «А вотъ то, знала бы: что косить — что капусту рубить, — не спѣть». А она все свое: «пьютъ только подъ капусту!» Горкинъ даже остановилъ: «чисто ты червь капустный, тебя не оберешь».

— Годи, робята…

Горкинъ черпаетъ изъ корыта, трясетъ въ горсти: мелко, ровно, капустинка-то къ капустинкѣ. Опять начинаютъ ссѣчку, хряпаютъ звонко кочерыжки. Горкинъ мнѣ выбираетъ самые кончики отъ хряпки: надавишь зубомъ — такъ и отскочитъ звонко, какъ сахарокъ. Пріятно смотрѣть, какъ хряпаютъ. У молодыхъ, у Маши, у Дениса — зубы бѣлые-бѣлые, какъ кочерыжки, и будто прикусываютъ сахаръ, будто и зубы у нихъ изъ кочерыжки. Рѣдиской пахнетъ. Швыряются кочерыжками — объѣлись. Веселая — капуста эта! Ссыпаютъ въ кадки, перестилаютъ солью. Горкинъ молитву шепчетъ… — про «жертву радованія»?..

Въ канунъ Покрова, послѣ обѣда — самая большая радость, третья: мочатъ антоновку.

Погода разгулялась, большое солнце. Въ столовую, на паркетъ, молодцы-плотники, въ розовыхъ /с. 244/ рубахахъ, чистые, русые, ясноглазые, пахнущіе березой банной, втаскиваютъ огромный рогожный тюкъ съ выпирающей изъ него соломой, и сразу слышно, какъ сладко запахло яблокомъ. Ляжешь на тюкъ — и дышишь: яблочными садами пахнетъ, деревней, волей. Не дождешься, когда распорютъ. Порется туго, глухо, — и вотъ, пучится изъ тюка солома, кругло въ ней что-то золотится… — и катится по паркету яблоко, большое, золотое, цвѣта подсолнечнаго масла… пахнетъ какъ-будто масломъ, будто и апельсиномъ пахнетъ, и маслится. Тычешься головой въ солому, запустишь руки, и возятся подъ руками яблоки. И всѣ запускаютъ руки, всѣ хотятъ выбрать крупное самое — «царя». Вся комната въ соломѣ; подъ стульями, подъ диваномъ, подъ буфетомъ, — вездѣ закатились яблоки. И кажется, что они живыя, смотрятъ и улыбаются. Комната совсѣмъ другая, яблочная. Вытираемъ каждое яблоко холстиннымъ полотенцемъ, оглядываемъ, поминки нѣтъ ли, родимыя ямки-завитушки заливаемъ топленымъ воскомъ. Тутъ же стоятъ кадушки, свѣжія-бѣлыя, изъ липки. Овсяная солома, пареная, душистая, укладывается на дно кадушки, на нее — чтобы бочками не касались — кладутся золотистыя антоновки, и опять, по рядку, солома, и опять яблоки… — и заливается теплой водой на солодѣ.

На «яблокахъ» всѣ домашніе: даже и отецъ радуется съ нами, и матушка, на креслахъ… — ей запрещаютъ нагибаться: она ходитъ тихо и тяжело, «вынашиваетъ», и ее всѣ остерегаютъ, даже Маша: «вамъ, барыня, нельзя, я вамъ достану яблочко». Кругомъ креселъ, всѣ мы ее обсѣли: и Сонечка, и Маня, и братъ Коля, и старая кривая Васса, которая живетъ въ темненькой и не отличитъ яблока отъ соломы, и Горкинъ съ Марьюшкой. Маша все ужасается на яблоки и вскрикиваетъ, какъ-будто испугалась: «да барыня… ка-кое!..» Сонечка даетъ ей большое яблоко и говоритъ: «А ну, откуси, Маша… очень ты хорошо, послушаемъ». Маша на яблоко смѣется, закусываетъ крѣпко-звонко бѣлыми-бѣлыми зубами, /с. 245/ сочными, какъ миндаль, и такъ это хорошо выходитъ — хру-хру… хру-хру, чмокается во рту, и видно, какъ сокъ по губамъ сочится. И всѣ начинаемъ хрупать, но Маша хрупаетъ лучше всѣхъ. Я сую ей украдкой яблоко, самое-самое большое, ищу карманъ. Она перехватываетъ мою руку и щуритъ глазъ, хитро-умильно щуритъ. Такъ мнѣ нравится на нее смотрѣть, что я сую ей украдкой другое яблоко. А на всѣхъ насъ, на яблоки, на солому, на этотъ «садъ», вытянувъ головку, засматриваетъ изъ клѣтки затихшій чего-то соловей, — можетъ быть хочетъ яблочка. И на всю эту радость нашу взираетъ за голубой лампадкой старинная икона Владычицы Казанской едва различимымъ Ликомъ.

Плотники поднимаютъ отяжелѣвшія кадушки, выносятъ бережно. Убираютъ солому, подметаютъ. Многіе дни будутъ ходить по дому яблочные духи. И съ какой же радостью я найду закатившееся подъ шкафъ, ставшее духовитѣе и слаже антоновское «счастье»!..

Вотъ и Покровъ пришелъ, праздникъ Владычицы Пречистой, — во всю землю Ея Покровъ. И теперь ничего не страшно. Все у насъ запасено, зима идетъ, а мы ухитимся потеплѣй, а надъ нами Владычица, — тамъ, высоко, за звѣздами.

Я просыпаюсь рано, — какой-то шумъ..? Будто загромыхали ванной? Маша просовываетъ въ дверь голову, неубранную, въ косахъ. Подбѣгаетъ къ моей постелькѣ, тычется головой въ подушку, кусаетъ меня за щечку и говоритъ, въ улыбкѣ:

— Ду-сикъ… глазастенькій, разунь глазки… маменька Катюшу подарила, нонче ночью! Вчерась яблочко кушала, а вотъ и Катюша намъ!..

Щекочетъ у моего носа кончикомъ косы, и весело такъ смѣется, и все называетъ — «ду-сикъ». Отмахиваетъ розовую занавѣску, — и вотъ солнце! Праздничное, Покровъ.

/с. 246/ Въ столовой накрыто парадно къ чаю. Отецъ — парадный, надушенный, разламываетъ горячій калачъ надъ чаемъ, намазываетъ икрой, весело смотритъ на меня.

— Маленькая Катюшка… — говоритъ онъ особенно, прищурясь, и показываетъ головой на спальню. — Теперь мальчонка, у насъ пятокъ! Радъ сестренкѣ?..

Я бросаюсь къ нему, охватываю его руками и слышу, какъ пахнетъ икрой чудесно, и калачомъ, и самоварнымъ паромъ, и бульканьемъ, и любимыми, милыми духами, — флер-д-оранжемъ.

— Вотъ тебѣ отъ Катюшки нашей… розовая обновочка!..

И только теперь я вижу — новыя, розовыя чашки, розовый чайникъ съ золотымъ носикомъ, розовую полоскательную чашку, розовую, въ цвѣточкахъ, сахарницу… — и все въ цвѣточкахъ, въ бѣло-зеленыхъ флер-д-оранжахъ! Все такое чудесно-розовое, «катюшино»… совсѣмъ другое, что было раньше. Чашечки не простыя, — совсѣмъ другія: уже и уже кверху, «чтобы не расплескалось», — весело говоритъ папашенька: «такъ и зови — «катюшки».

И вдругъ, слышу, за дверью спальни, — такое незнакомое, смѣшное… — «уа-а… у-а-а….»

— Новый-то соловей… а? Не покупной соловей, а свой! — весело говоритъ отецъ. — А самое глвное… мамашенька здорова. Будешь молиться — Катюшеньку прибавляй, сестренку.

И намазываетъ мнѣ икрой калачикъ.

Большое солнце, распѣлись канарейки, и въ этомъ трескучемъ ливнѣ я различаю новую теперь, нашу, пѣсенку — «у-а-а… у-а-а-а…» Какой у насъ свѣтъ, какая у насъ радость!.. Подъ самый Покровъ Владычицы.

Разъѣхались плотники по домамъ, въ деревню, зиму перебывать. И у нихъ запасено на зиму. Ухитятся потеплѣ, избы закутаютъ соломой, — и надъ /с. 247/ ними Покровъ Ея, и теперь ничего не старшно. И Василь-Василичъ отмаялся, укатилъ въ деревню, на недѣльку: нельзя, Покровъ. Горя съ народомъ принялъ: каждаго тоже разсчитать, всѣ гривеннички помнить, что забрали за полгода работы, никого чтобы не обидѣть, не утѣснить: ни отецъ этого не любитъ, ни Горкинъ. Намаялся-таки, сердешный, цѣлую недѣлю съ утра до ночи сидѣлъ въ мастерской за столикомъ, ерошилъ свои вихры, пострѣливалъ косымъ глазомъ и бранился: «а, такіе… спутали вы меня!..» Народу до двухсотъ душъ, а у него только каракульки на книжкѣ, кружочки, елочки, хвостики… — какъ ужъ разбирается — не понять. Всѣмъ вотъ давалъ впередъ, а теперь и самъ тотъ не разберетъ! Горкинъ моршится, Василичъ все — тотъ да тотъ. Ну, теперь всѣмъ развяза: пришелъ Покровъ.

И землѣ ухититься тоже надо: морозъ ударитъ. Благослови ее, Господи, отдохнуть, лютую-зиму перебыть. Покровъ и надъ нею будетъ.

А у Горкина новая шуба будетъ: «земной покровъ». Отецъ подарилъ ему старую свою, хорьковую, а себѣ заведетъ новинку, «катюшкину». Скорнякъ уже пербралъ, подпустилъ парочку хоря, и теперь заправская будетъ шуба, — прямо, купецъ съ Рядовъ И мнѣ тоже «земной покровъ»: перетряхнули мой армячокъ бараній, подправили зайчикомъ въ рукава, — катай съ горки съ утра до вечера, морозу не добраться. И — очень порадовался Горкинъ: съ канителью развяза наступила. Дениса не узнаешь: такимъ-то щеголемъ ходитъ, въ запашной шубѣ, совсѣмъ молодчикъ, — вчера показывалъ. Сватанье-огрызанье кончилось: сосватались, слава Богу, съ Машей, свадьба на Красной Горкѣ, нельзя раньше, — приданое готовить надо, и по дому много дѣла, теперь Катюшка, а мамашенька привыкла къ Машѣ, просила побыть до Пасхи.

— Дениса старшимъ приказчикомъ беретъ папашенька, Василичу правая рука. Вотъ и Маша покроется… какъ хорошо-то, косатикъ, а?..

/с. 248/ Да, хорошо… Покровъ. Тамъ, высоко, за звѣздами. Видно въ ночномъ окнѣ, какъ мерцаютъ онѣ сіяньемъ, за голыми прутьями тополей. Всегда такія. Горкинъ говоритъ, что такія и будутъ, во всѣ вѣка. И ничего не страшно.

Я смотрю на лампадку, за лампадку… въ окно, на звѣзды, за звѣздами. Если бы все увидѣть, какъ кто-то видѣлъ, въ старинномъ градѣ!.. Стараюсь вспомнить, какъ Горкинъ училъ меня вытвердить молитву, новую, Покрову… длинную, трудную молитву. Нѣтъ, не помню… только короткое словечко помню — «О, великое заступленіе печальнымъ… еси…»

Источникъ: Ив. Шмелевъ. Лѣто Господне. Праздники — Радости — Скорби. — Парижъ: YMCA-PRESS, 1948. — С. 236-248.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ

>«Лето Господне», анализ произведения Шмелева

Краткая история создания

В 1922 году Иван Сергеевич Шмелев навсегда уехал из России. Сначала он прибыл в Берлин, потом поселился в Париже, где и прожил вплоть до смерти в 1950 году. Будучи в эмиграции, писатель создал автобиографическую трилогию. В нее вошли «Богомолье», «Лето Господне» и сборник «Родное». В этой трилогии роман «Лето Господне», который нередко называют энциклопедией православной жизни, занимает центральное место. Над ним Шмелев работал около пятнадцати лет.

В основе произведения лежит устный рассказ писателя о русском Рождестве своему семилетнему крестнику. Рассказ этот прозвучал в декабре 1927 года. Полностью роман был напечатан в 1948 году. Его опубликовало известное парижское издательство YMCA-Press, специализировавшееся на русской литературе. Первое полное издание романа «Лето Господне» в России относится к 1988 году.

Название, эпиграф и посвящение

Словосочетание «лето Господне» взято Шмелевым из 2 стиха 61 главы книги пророка Исайи: «…проповедовать лето Господне благоприятное и день мщения Бога нашего, утешить всех сетующих». Согласно Евангелию от Луки, это место прочитал Иисус Христос перед молящимися, когда пришел в назаретскую синагогу.

Произведению предпослан эпиграф – четверостишие из стихотворения Пушкина, которое написано предположительно в первой половине октября 1830 года и при жизни поэта не публиковалось:

Два чувства дивно близки нам –
В них обретает сердце пищу –
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.

Под «родным пепелищем» здесь нужно понимать Отечество, под «отеческими гробами» — могилы предков. Уже в эпиграфе Шмелев заявляет ключевую тему романа «Лето Господне» — тему исторической памяти.

Книга посвящена двум людям – философу Ивану Александровичу Ильину и его супруге Наталье Николаевне. С Ильиным Шмелев подружился, будучи в эмиграции. Их переписка началась в 1927 году. Продолжалась она до смерти Ивана Сергеевича. В результате Шмелев написал около 400 писем, Ильин – чуть меньше 250.

Композиция и сюжетные линии

Роман называется «Лето Господне» («лето» — славянское «год»), так как композиционно строится в соответствии с кругом церковных праздников. Книга включает в себя три больших части: «Праздники», «Радости» и «Скорби». Эти части состоят из глав. Каждая из них посвящена отдельному событию и представляет собой миниатюрное завершенное произведение.

В книге три сюжетных линии. Первая – движение церковного года через все праздники. Действие начинается в Чистый понедельник, первый день Великого поста. Вторая часть романа завершается главой «Радуница». Круг замыкается. Вторая сюжетная линия связана со смертью отца Вани. Третья – с духовным взрослением мальчика.

Читатель наблюдает за формированием нравственных качеств ребенка. Мальчик понимает суть каждого праздника, оценивая с эмоциональной точки зрения его название, и знакомясь с обыденной жизнью. Роман заканчивается смертью Ваниного отца. Ребенок скорбит, но несмотря на это, благодаря религиозному воспитанию, он обретает свет и находит в жизни новый смысл.

Основные персонажи романа

Главный герой произведения – мальчик Ваня, которому нет семи лет. От его имени ведется повествование, то есть читатели видят мир романа глазами ребенка. Ваня растет в большой купеческой семье, в которой религия играет важнейшую роль. В доме, где живет мальчик, царит доброжелательная атмосфера. Окружающие ласково называют ребенка «голубком», «косатиком», «миленьким» и так далее. Имена других людей нередко произносятся с уменьшительно-ласкательными суффиксами – например, «Мартынушка», «Антипушка», «Гаврилушка». Ваня – эмоциональный, веселый, способный мальчик, плачущий над «Вещим Олегом» и без особых проблем выполняющий грамматическое задание гувернантки. Ему с детства знакомо ощущение праздничности бытия: «Теперь потускнели праздники и люди как будто охладели. А тогда… всё и все были со мною связаны, и я был со всеми связан…».

Отец Вани – представитель хозяев «старого уклада» Сергей Иванович, человек вспыльчивый, но отходчивый и очень совестливый. Он глубоко религиозен, но при этом страстно любит творчество Пушкина и даже помогает организовать открытие памятника поэту. В книге рассказывается о добрых делах Сергея Ивановича. В частности, отец Вани устраивает обеды для бедных, дает милостыню, заботится о своих прежних работниках в тайне от них самих. Благодаря доброте Сергей Иванович снискал народную любовь. Простые люди искренне сочувствуют ему, когда он заболевает. Терпя страшные боли, отец Вани продолжает верить. Врачу Сергей Иванович говорит, что на все воля Божия.

Михаил Панкратович Горкин – духовный наставник Вани, старый плотник, который уже не работает, а просто живет «при доме». Этого персонажа, фигурирующего также в «Богомолье» Шмелева, философ Ильин назвал «русским верующим простецом». По мнению Горкина, православная вера – «самая хорошая, веселая». Старик считает, что она «и слабого облегчает, уныние просветляет, и малым радость».

Василий Васильевич по прозвищу Косой (получено за любовь к спиртному) – «старший прикащик» у Сергея Ивановича, этакий русский богатырь, в котором сила гармонично сочетается с ремесленным мастерством. Он предан хозяину, никогда не забывает о рабочем долге и не помнит плохого. После смерти отца Вани Василий Васильевич обещает матери мальчика, что продолжит служить ей, как покойному Сергею Ивановичу.

Языковые особенности

Роман «Лето Господне» характеризуется обилием церковнославянизмов. С одной стороны, с их помощью автору удается придать повествованию торжественное звучание. С другой – церковнославянская лексика органично переплетается с бытовой. Благодаря этому повседневное в произведении становится наделено духовным смыслом. Быт в книге предстает одухотворенным.

Еще одна важная языковая особенность романа – наличие элементов устного фольклора. В книге часто встречаются отрывки из народных песен, пословицы, дразнилки, загадки и так далее. Кроме того, нередко Шмелев использует сдвоенные прилагательные, глаголы, существительные, придающие тексту эмоциональную насыщенность.

  • «Лето Господне», краткое содержание по главам произведения Шмелева
  • «Солнце мертвых», краткое содержание по главам произведения Шмелева
  • «Солнце мертвых», анализ произведения Шмелева
  • «Неупиваемая Чаша», краткое содержание по главам произведения Шмелева
  • «Неупиваемая Чаша», анализ повести Шмелева
  • «Как я стал писателем», анализ рассказа Шмелева
  • «Русская песня», анализ рассказа Шмелева
  • Шмелёв Иван Сергеевич, краткая биография
  • «Мартовская капель», анализ рассказа Шмелева

По произведению: «Лето Господне»

По писателю: Шмелёв Иван Сергеевич

Анализ повести Шмелева «Лето Господне»

1. История создания произведения.
После революции Иван Сергеевич Шмелёв эмигрировал из России. В эмиграции (Берлин, Париж) он писал о России. О той России, которая осталась в прошлом. Работа над романом «Лето Господне» заняла у Шмелёва почти пятнадцать лет.
Начало этому произведению положил рассказ Ивана Сергеевича своему крестнику о русском Рождестве (1927). Впервые «Лето Господне» было опубликовано в 1948 году в Париже. В России выход романа в свет состоялся только в 1988 году.
2. Жанр произведения. Признаки жанра (жанров).
Автор сам не определил жанра своего произведения. Условно «Лето Господне» — роман, так как в произведении затронуто много проблем, показано становление человека. А поскольку становление ребёнка — духовное, то среди литературоведов на фоне различных толкований о жанровой принадлежности «Лета Господня» есть мнение, что жанр этой книги — духовный роман.
3. Название произведения и его смысл.
Название «Лето Господне» имеет библейское происхождение. Это словосочетание можно найти в книге пророка Исайи («нарещи́ лѣ́то Госпóдне прiя́тно и дéнь воздая́нiя, утѣ́шити вся́ плáчущыя») и в Евангелии от Луки (чтение Христом из пророчества Исайи). На церковное Новолетие (православный праздник) читают эти слова из обоих источников. «Лѣто Господне» (церк.-слав.) переводится на русский язык как «год Господа». Перевод проясняет смысл названия: роман построен на годовом цикле православных праздников и постов.
4. От чьего лица ведётся повествование? Почему?
Повествование ведётся от первого лица. Писатель изображает жизнь благочестивой купеческой семьи дореволюционной России глазами мальчика Вани семи лет. Чистый ребёнок, видя мир по-особому, создаёт свою маленькую вселенную, которая наполнена светом истины. Христос призывал обратиться и быть, как дети, чтобы спастись. Эта евангельская метафора и воплощена автором через восприятие мира ребёнком.
5. Тема и идея произведения. Проблематика.
Тема: Память о своей истории, о своих предках.
Идея: Любовь к своей истории, бережное отношение к духовным ценностям предков (христианству) — залог величия народа, благополучия страны.
Православный образ жизни помогает людям быть нравственными, духовными, их жизнь наполняется глубоким смыслом.
Из своего эмигрантского далека московское детство видится Шмелёву утраченным раем. Его роман «Лето Господне» побуждает обратиться к прошлому, чтобы найти причины политической и духовной катастрофы России, увидеть путь её возрождения — христианство.
Проблематика: Тема отцовства в романе звучит лейтмотивом. Отец видится мальчику идеальным человеком. В этом ключе «отцовство» в романе представлено земным и небесным назначением, ведь если семья — это малая Церковь, то отец — глава её (по подобию Христа).

6. Сюжет (сюжетные линии) произведения. Конфликт. Ключевые эпизоды.
В романе прослеживаются три сюжетные линии.
1. Ход года церковного, отмеченный постами и праздниками — от Чистого понедельника до Радуницы.
2. Отец Вани, его смерть.
3. Духовное становление Вани.
Читатель прослеживает, как постигает мальчик, что хорошо и что дурно. Он знает смысл каждого православного праздника, эмоционально воспринимая его название. Обыденная жизнь семьи подчинена церковному календарю, и Ваня с детства проникается связью обыденного и высокого. Отец Вани в конце повествования умирает. Мальчик переживает скорбь, но православное воспитание облегчает его горе.
7. Система образов произведения.
Ваня — главный герой, рассказчик. Ему около семи лет. Это жизнерадостный ребёнок, «забавник», по словам окружающих. Ваня чувствительный и способный: он с лёгкостью справляется с заданиями гувернантки, «Вещий Олег» вызывает у него слёзы. Мальчик чувствует себя счастливым в уютной обстановке патриархальной семьи, он во всём находит радость: в молитве, в приятных запахах, в постной еде. Смерть отца — первая трагедия в его жизни. Ване помогает справиться с бедой его духовный руководитель Горкин. Мальчик открыл для себя новый смысл в жизни.
Сергей Иванович — Ванин отец. Это человек благочестивый, стремящийся жить по божеским законам. Он помогает бедным, не остаётся в стороне от забот о храме. Хотя занимается сугубо практическими делами (подрядчик), любит Пушкина и себе в убыток принимает участие в открытии памятника. С Сергеем Ивановичем произошёл несчастный случай (сбросила лошадь), он серьёзно заболевает. Приближение смерти он принимает смиренно, по-христиански.
Горкин — старик-плотник, который по возрасту отошёл от дел, а просто живёт при доме. Это простой русский человек крепкой веры, он стал духовным наставником Вани. Горкин доходчиво разъясняет ребёнку внутренний смысл обрядов и всего происходящего. Этот человек далёк от суровости, он не запугивает ребёнка. По его мнению, вера православная — самая лучшая, весёлая. Потому что всем она приносит радость и облегчение. Так считал и сам Шмелёв.
8. Композиция произведения.
Композиционная структура романа — сорок один очерк, каждый из которых является самостоятельным законченным произведением. Композиция романа построена по принципу кольцевания, то есть человеческая жизнь описывается по временным циклам, соответствующим годовой цикличности православных праздников.
9. Художественные средства, приёмы, раскрывающие идею произведения.
Язык произведения отличителен простотой и чистотой слога, присущего народному языку. Сочность и яркость языка в романе Шмелёва — выражение русской души. Эмоциональная насыщенность «Лета господня» передаётся в детских ощущениях: восторг, радость, чистота помыслов.
Бытовая лексика в романе органично сочетается с торжественной церковнославянской лексикой. Таким образом, писатель придаёт повседневности духовный смысл, одухотворяет быт.
10. Отзыв о произведении.
Философ И.А. Ильин с восторгом отзывался о книге Шмелёва. Он считал, что пером писателя книгу написала о себе сама Россия. Ильин был убеждён, что в романе Шмелёва не то, что было в прошлом, а то, что «есть и пребудет». Очень хочется с ним согласиться.

Понравилось сочинение? А вот еще:

  • Анализ рассказа Шмелева «Как я стал писателем»
  • Анализ повести Шмелева «Человек из ресторана»
  • Добавить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *