Ирина Денисова регент биография

В Минске музыкант Ирина Денисова — личность известная.

Её решение уйти в монастырь многие восприняли как эпатаж. Коллеги не понимали: ведь недавно они весело праздновали её 50-летний юбилей. И вдруг та бросила курить, перестала носить джинсы, собрала вещички и отправилась в монастырь!

ВРЕМЯ ОСТАНОВИЛОСЬ. В действительности это «вдруг» случилось с Ириной пятнадцатью годами раньше, после чудесного исцеления младшего сына. «В 4 годика у Игната обнаружили опухоль почки, — говорит Ирина. — По размеру она была в два раза больше самой почки. Рак в последней стадии. Когда врачи делали операцию, опухоль треснула, раковые клетки пошли в брюшную полость. Ситуация катастрофическая. Игнат проходил тяжелейший курс химиотерапии и облучения, но врачи ничего не обещали…

Я к тому времени была крещёная, но в церковь не ходила. Зато посещала астрологическую школу Глобы. Составила гороскопы на всех членов семьи. Думала, что всё знаю, что мне открывается духовный мир.

Потом поняла, что, когда попадаешь в духовный мир с чёрного хода, это чревато последствиями. Меня стали мучить ночные кошмары. Я спала с включённым светом, а под подушкой держала «Молитвослов», из которого наизусть знала только «Отче наш».

Но, когда заболел Игнат, мне хватило ума понять, что спасение не в гороскопах, а в Боге.

И мы поехали за 200 км от Минска в Жировицкий монастырь, где находится чудотворная икона Божией Матери. К иконе тянулась большая очередь.

И вот мой маленький, тоненький, лысенький (действие химии) Игнаша поднялся по ступенькам к образу Богородицы и стал что-то шептать.

Это был момент вечности. Время остановилось…

Господь послал мне такую пламенную веру, которой, быть может, у меня даже сейчас нет. Я ни на секунду не сомневалась, что Бог исцелит Игната.

Но больше всех верил сам сын. Он рассказал, что попросил у Божией Матери выздоровления и… 300 долл. на конструктор «Лего». Оказывается, увидел в витрине игрушечный аэропорт. А на коробке цена — 300 долл. Для нас это была огромная сумма.

Я, грешная, не поверила, что Богородица и в этом поможет. Стала думать, у кого занять денег, потому что Игнату нравилось фантазировать: «Я думаю, Богородица мне пришлёт маленькую машинку, а под ней 300 долларов». Вскоре позвонила мама моей школьной подруги, с которой мы не общались больше 10 лет, потому что она эмигрировала за границу. Каким-то образом она узнала о болезни Игната, передала письмо. Там было ровно 300 долларов…

Может, это и лишнее — вспоминать про доллары. Но ведь так оно и было! И для 4-летнего ребёнка, измученного химией и облучением, игрушечный аэропорт, о котором он мечтал, стал невероятной радостью.

Спустя 10 лет после нашей поездки в монастырь Игнат, будучи студентом музыкального колледжа, давал в филармонии концерт, на который мы пригласили докторов из онкоцентра.

Лечащий врач сына Рэйман Садекович, обхватив Игната руками, радостно говорил: «Это же чудо! Его Бог спас!» Сейчас сын учится на пятом курсе Московской консерватории».

Вместе с болезнью сына Ирину ждало ещё одно испытание — из семьи ушёл муж: «Тогда я восприняла это как предательство — у нас трое детей, мы прожили вместе 12 лет. Мне казалось, что у нас высокая, духовная связь.

На самом деле я всё это себе насочиняла ещё до встречи с мужем. И, кто бы ни стал моим избранником, он был обречён на идеализацию. А мой муж был таким, какой есть.

Сейчас я вижу свой семейный путь как необходимый этап в моём приходе в монастырь.

Я по жизни была первым номером, мне многое давалось легче, чем остальным, — и в школе, и в консерватории. А я не понимала, что талант — это дар Бога. Думала, это исключительно моя заслуга. Была высокомерной, гордой, тщеславной, эгоистичной. Такого человека Богу спасти очень трудно, поэтому Господь с разных сторон ко мне подходил, чтобы у меня появилась возможность исправиться.

Тогда, 20 лет назад, я осталась одна с тремя детьми. Денег хватало только на еду. Детей одевала благодаря гуманитарной помощи. Они часто болели. Я страшно переживала развал семьи.

Однажды стою в храме, плачу. После службы ко мне батюшка подошёл, спрашивает: «Ну что такое случилось?» Это был отец Андрей, человек, который в будущем благословит меня принять монашеский постриг.

Тогда я батюшке про всю свою жизнь рассказала.

А он мне: «Но ведь ты мужа когда-то полюбила, значит, увидела в нём образ Божий». Это теперь я за него каждый день молюсь, а тогда много времени ушло на то, чтобы простить».

БЛАГОСЛОВЕНИЕ СТАРЦА. С матерью Иулианией (это имя Ирина получила при постриге) мы общаемся на территории монастыря. Это район на окраине Минска, где располагаются республиканская психиатрическая больница, тубдиспансер, интернаты (детский и взрослый) для людей с отклонениями. Своего рода район отверженных. Для них-то в своё время и задумал построить часовню отец Андрей.

Поехал за благословением к своему духовнику, старцу Николаю Гурьянову на остров Залит Псковской области. Батюшка Николай cказал: «Молитвами больных вы спасётесь».

И добавил: «Не часовня.Монастырь будет». — «Так ведь денег совсем нет». Батюшка протянул одну купюру: «Вот. Остальное люди дадут. Только пусть сёстры каждый день Акафист святителю Николаю Чудотворцу читают».

И сегодня в «районе отверженных», на месте, где 15 лет назад был пустырь, стоит Свято-Елисаветинский монастырь — самый крупный православный женский монастырь в Беларуси. Отец Андрей — духовник обители. А мать Иулиания руководит монастырским хором, который вышел за сугубо церковные рамки и стал культурным явлением.

«Когда я уходила в монастырь, коллеги говорили: «Ты зарываешь талант в землю». Но вышло наоборот, потому что монастырь — место творческое».

По благословению отца Андрея мать Иулиания занимается не только духовной музыкой. Один день в неделю она проводит на подворье монастыря, где бывшие алкоголики, наркоманы, бомжи становятся на путь исправления. С ними матушка разучивает песни, какие — братья выбирают сами.

И можно увидеть такую картину: матушка за синтезатором и братия подворья с гитарами репетируют песню Макаревича «Новый поворот». «Для них сейчас и правда новый поворот. Что он им несёт — сорвутся снова в пропасть или пойдут ввысь, к Богу?»

Недавно мать Иулиания приезжала с хором монастыря на фестиваль духовной музыки в Санкт-Петербург — город, где она окончила консерваторию.

Спустя 30 лет вернулась сюда в монашеском облачении и с другим именем: «В молодости я часто задумывалась: в чём смысл жизни? Неужели только в том, чтобы прожить её благопристойно, воспитать детей, написать энное количество музыки? А потом тебя закопают в землю. Ну скажут хорошие слова. Но тебе-то от этого что?

И лишь когда мне открылся Бог, возможность вечности и бессмертия души, тогда всё стало на свои места. В результате страшная болезнь Игната привела меня к свету.

И теперь я твёрдо знаю, что если Бог и попускает совершиться злу, то только для того, чтобы потом это пошло на благо человеку».

>Монахиня Иулиания (Денисова): Идя в монастырь, мы рискуем жизнью

Содержание

Зачем сочинять пятьсот первую «Херувимскую»

– Расскажите, как рождаются песни.

– Разные песни по-разному. Звучит банально: что-то на тебя находит, ты не можешь от этого освободиться. Просто в голове возникает мелодия. Я могу сочинить 50 мелодий за сегодняшний вечер, дайте текст – я вам сразу напою на диктофон. Но разве это творчество? Нет.

Чтобы мелодия стала песней, этому надо долго учиться. Вот представьте, я училась в спецшколе, 11-летке, а потом в консерватории. Лет 30 преподавала детям, из чего строится мелодия, как разложить ее по полочкам на составляющие, а потом собрать, чтобы она стала произведением. Знаете, как конструктор.

И вот как конструктор у нас может любой ученик пятого класса мелодию создать. Но если к этому приложить талант, то получается что-то особенное, востребованное людьми. В таланте есть такая удивительная составляющая – соборность. Говорит о чем-то человек, а каждый думает, что это написано о нем лично.

Потому что, когда автор талантлив, он является выразителем чего-то большего, чего-то надмирного, надсущностного. А ученик 5-го класса является выразителем только того, чему его научили, и своего трудолюбия.

– Например, вам в голову пришло 50 мелодий, а можно каким-то образом одну из них взять, правильно выстроить – и что-то из нее стоящее сделать?

– А зачем? Этот вопрос встает перед любым творцом.

Если мелодия мучает – значит, тебе это нужно. А если нет – так и ты ее не мучай.

Бывает, что какая-то мелодия к тебе все время возвращается, ты не можешь от нее избавиться, не вылив в композиционно законченную структуру песнопения. Это надо сделать, надо завершить.

А сколько таких незавершенных? Я даже не считаю и не обращаю внимания – значит, они не нужны. Не все, что ты умеешь создать, должно быть записано и представлено: как я классно написал. Есть какой-то внутренний цензор. Он сидит во мне и не дает представить перед людьми то, что мне самой не нравится. Нужно, чтобы мне самой понравилось – до слез. И это главный признак.

– В церковной музыке на любой священный текст сегодня существует множество мелодий. Допустим, есть 500 мелодий «Херувимской», но ты пишешь 501-ю. Зачем?

– Не могу сказать, у меня тот же вопрос. Я не сторонник авторской музыки в Церкви. Зачем? Ведь все написано уже до нас. И причем не написано, а создано – это Богом данные мелодии, которые составляют свод знаменного или византийского распева. Они не имеют авторства, они Богом даны людям.

Это как иконы Рублева. Мы знаем, что это Рублев, а могли бы не знать, все равно это было бы достоянием человечества. Так и древний распев – в нем выражено все. Он надоедает только тому, кто не внимает, либо тому, кому в принципе жить скучно.

В храме нужна другая красота мелодий, не та, что выражена в наших порой чересчур чувствительных всплесках, гармонических поворотах. Тексты этого не требуют.

Например, «Милость мира, жертву хваления» – это же просто ответы на священнический возглас. А мы порой такое делаем из этих слов – какие-то глубинные чувства туда вкладываем, чуть ли не колокольный звон изображаем. Зачем? Здесь все должно быть скромно, аскетично, как и есть в знаменном распеве.

– Церковные хоры поют богослужебные песнопения и в храме, и на концерте. Можно ли считать, что во время службы хористы молятся, а не исполняют?

– Вопрос философский. Что есть молиться, что есть молитва? Стоя на клиросе, мы пытаемся очень много всего учесть: вовремя листать ноты, взять правильную интонацию, посмотреть на руку дирижера, донести текст, построить аккорд… Казалось бы – какая тут молитва?

С другой стороны, за труд, который предпринимают певчие, Бог дает людям слышать молитву. И даже на концерте. Я много раз слышала, как говорили про нас: «Они молятся», «Я сегодня был на концерте, как в храме».

А если бы мне в храме сказали: «Вы сегодня пели, как на концерте» – я бы сразу уволилась!

Церковный хор по принципу Бутусова

– Регент в церковном хоре – в первую очередь руководитель? У вас такой дружный коллектив, но, наверное, все равно нужна четкая субординация?

– У нас в хоре своеобразная ситуация, я не могу ее навязывать: делайте так, и у вас будет, как у нас. Нужно просто быть друзьями. У нас в коллективе все очень разные, но все хористы считают главным в хоре единство, соборность.

Мы делали альбом к 20-летию хора, и каждого снимали отдельно на видео, никто не знал, о чем говорил предыдущий. Но когда соединили – получилось, что все говорили об одном: мы друзья, мы семья. И мне это очень дорого. Как этого достичь? Просто любить.

Как у Бутусова в песне, которая мне очень нравится: «Все, что нужно, – это любовь». Там и расшифровка есть, что такое любовь: не вот это сопливое романтическое чувство, которое сегодня есть, а завтра нет, – а настоящая любовь.

– Бывает ли выгорание на клиросе?

– Конечно. Что делать? Никаких решений не предпринимать. Не ты себя сюда поставил, это не твой выбор. Это выбор Божий. Каждому певчему понятно, что он на клиросе неслучайно. Если тебе кажется, что это не твое, или тебе стало скучно, – надо потерпеть, нельзя такими вещами бросаться.

Но у нас в хоре такие вопросы не возникают. Именно потому, что здесь есть еще и другие скрепляющие вещи. Во-первых, это профессионализм, а во-вторых и в-главных, – человеческие отношения. У нас через хор прошло много людей, у некоторых не сложилось. Но те, кто есть сейчас, – прекрасное содружество, просто Божия милость.

Кто-то лезет в горы, а кто-то идет в монастырь

– А монашескую общину можно назвать семьей?

– Да, причем как раз монашеская община очень хорошо соотносится с этим понятием. Там устройство точно такое же, как в семье, только в этой семье 130 человек. Если не приходить в монастырь с целью влиться в семью – нет смысла в монашестве.

Все остальное, конечно же, тоже должно быть: аскеза, послушание, изменение образа жизни. Но если нет братского или сестринского отношения, – все будет впустую. Миряне, думая о монастыре, делают неправильный акцент на том, что «монастырь» – от слова «моно», что значит «один». Понятно, что наше монашество начиналось со святых отшельников, но испокон веков на Руси монастыри были общежительными.

В нашем монастыре мы даже не живем по одному в келье – кроме матушки игумении, которая живет в такой же келье, как и мы, в общем ряду, но только одна. И жить с сестрой в одной комнате – это самое трудное. Но в монастырь и идут за трудностями! Если тебе нужен комфорт, зачем тебе идти в монастырь?

У меня в миру было все: признание, достаток, дети – чего бы мне было убегать в монастырь, если бы я не чувствовала внутри какой-то огонь, призыв?

Эта причина обязательно должна быть – она по-разному у сестер выражается, но она не связана ни с чем материальным. Ни с какими страстями-мордастями, что тебя кто-то бросил. Есть такая точка в жизни, когда чувствуешь, что ты больше так, как сейчас, не можешь. И тебе нужно что-то, чтобы преодолеть себя.

Кто-то для этого лезет в горы и там рискует жизнью, а кто-то идет в монастырь и тоже рискует жизнью. Внутренней своей жизнью. Мы все рискуем – потому что это тяжелая внутренняя борьба, которая не видна никому.

Ты со своим тщеславием, самоуверенностью, самовлюбленностью идешь туда, где останешься с ними один на один. Ты еще не знаешь, как с ними бороться, но в монастыре есть шанс, что ты научишься их видеть и осуждать в себе. Победить-то их ты все равно не победишь до конца, разве что с Божией помощью, – но она там как раз и есть, в монастыре.

– Насколько я знаю, ваш монастырь организован по типу монастыря архимандрита Софрония (Сахарова)?

– Да, он и преподобный Силуан Афонский – наши духовные ориентиры. Весь смысл параллели с монастырем, основанным отцом Софронием (ставропигиальный монастырь святого Иоанна Предтечи в Англии. – Прим. ред.), – в общем собрании. Это сердце монастыря. Таких собраний почти нигде нет в русском монашестве, а у нас есть. И опыт показывает, что этими собраниями монастырь живет.

Иногда нас упрекают, дескать, – у вас такой монастырь открытый, к вам приходят ваши мамы-папы-дети. Так конечно приходят, – раз они прихожане нашего монастыря. Нам что, прятаться от них, избегать? Всех остальных мы любим, а ты, мой родной ребенок, – отойди от меня подальше! Это как минимум странно.

В нормальном православии должно быть все – и родственные связи, и открытость, и общее собрание.

У нас есть два вида собрания – сестринское и монашеское. Сестринское – это когда собирается «белое» сестричество (сестры милосердия, их сегодня у нас около трехсот) и 125 «черных», то есть монашествующих сестер. А монашеское собрание – там только духовник, игумения и монашествующие.

Собрания еженедельны, и проходят они очень по-разному. Это не производственные собрания на тему «Ну, давайте все подумаем над тем, запирать или не запирать монашеский корпус». Там обсуждение любого вопроса каждого, кто хочет, о внутренних проблемах.

Иногда кого-то просят ответить на вопрос, иногда мы сами вопросы задаем. Бывают и «бои», бывают слезные исповеди, бывают выяснения отношений. Лучше, если сестры разберутся здесь, при нас, – батюшка и матушка помолятся и помогут, и это стопроцентно работает, это то, что необходимо, чтобы действительно стать сестрой.

А просто запирать это все внутри и пробочкой сверху закупоривать, как джинна в бутылке, и ходить умилительно: «Спаси, Господи», не трогайте меня, я в домике, – это неправда. Гораздо здоровее и правильнее все высказать на собрании, и притом с намерением не обличить сестру, а найти, в чем я виновата. Это трудно, потому что наше естество хочет быть правым. И мы все время себя оправдываем. Иногда после собраний шокирующе открываются глаза, и ты видишь себя вдруг в истинном свете – это то, что необходимо в монастыре. Видеть себя.

– Может, такие собрания и в миру бы не помешали. Иногда какие-то свои мелкие недостатки ты никак не можешь искоренить, и они очень отравляют жизнь.

– Да, бывает, что ты на чем-то застрял на десятилетия, и твои исповеди превращаются в заезженную пластинку. Мне кажется, с этой ветряной мельницей иногда даже не надо бороться, с этим надо пожить. Надо остановиться и сказать: «Ну, сейчас вот так, я ее увидел, эту зазубринку, я в себе это осуждаю – но пока ничего не могу сделать. Ты, Господи, сделай, что можешь».

Потерпи себя таким, – может, год пройдет, может, 10 лет. Да, ты периодически предпринимаешь какие-то жестокие усилия по укрощению этого своего монстра, у тебя даже что-то получается, – но потом все возвращается на круги своя.

Грех сидит, как вирус, в человеке. От вируса сразу не избавишься, он может всю жизнь пребывать в организме в пассивном состоянии. А потом поднимает голову – и видишь, что ты ни с чем не справился, ты на том же месте. Главное тут – не заунывать.

Духовная жизнь очень интересна. И надо верить, что это не круг, а спираль. И когда-то она к чему-то приведет. Может, и не к окончательному идеальному результату – но главное – не результат, а путь.

Не ставить Бога между собой и ребенком

– Мы много говорили о хоре-семье, монастыре-семье. А что сейчас происходит с вашей семьей, с вашими детьми? Какое место они занимают в вашем сердце?

– Двое моих детей поют у меня в хоре, а третьего я уже три года не видела. Потому что он живет в Техасе. И у меня нет никакого горя по этому поводу. И я с ним не разговариваю каждый день по скайпу, и вообще у меня нет скайпа. Я не чувствую тут какой-то недостаточности – вот как Господь устроил, так и хорошо, Он устроил все мудро и правильно.

Мне достаточно, что сын и его семья в далеком Техасе при храме – он там и чтец, и певчий, и в совет приходской входит, и дети в воскресной школе учатся. Православие можно найти везде. Мне как монахине и матери важно, чтобы они были с Богом – и они каждый своим путем вырулили на эту дорогу. Тогда, когда я уже решила, что никого никуда тащить не буду – все уже сказано, все показано. Все были со мной и в хоре, и по монастырям со мной ездили. Все вы знаете – давайте, обретайте свою веру теперь.

Хотя прийти к такой установке матери очень непросто.

И меня молодые мамы часто спрашивают, что делать: вот, она красится, пирсинги делает, никак не хочет в Церковь идти. Я говорю – ну оставьте вы ее в покое, похвалите хоть раз этот пирсинг.

«Вчера тебе было как-то не очень, а сегодня уже ты посимпатичнее выглядишь». Она тогда поймет, что вы на ее стороне. А все время разграничивать, ставить Бога между собой и ребенком – ну что тогда от него ждать.

– У вас внуки, достаточно ли вам времени для общения с ними?

– Они знают, что я их бабушка, но называют меня мать Иулиания. Двое из них в Америке, а один здесь – Андрюшка, 11 лет. Он тоже прихожанин нашего монастыря. Дело не в том, сколько, когда и где мы видимся. Пристрастия можно иметь, даже если человек на Луну от тебя улетел.

Все время думать о нем, не выпускать из сердца, беспрестанно звонить и спрашивать, надел ли ты шарфик сегодня, доел ли вчерашнюю сгущенку – к чему это? Лишнее. Дети уже большие – это мудрые, хорошие, крепкие православные люди, которые самостоятельную веру обрели – не мамину. И это очень важно. И этого я желаю матерям, которые спрашивают: «Как? Почему она такая или он такой?»

– В чем тогда проявляется любовь к детям?

– Вот в этом: подставь плечо в любых обстоятельствах. Я тебя не могу одобрить в этом поступке, в этом выборе – но я тебя все равно люблю, все равно пожалею, приходи ко мне, я тебя защищу. С тобой вместе поплачу и не буду тебя осуждать.

Любовь – когда я не выпускаю человека из молитвы. На большее (или меньшее?) я сейчас уже не способна, все эти сюси-пуси – они человеку не нужны.

Может быть, кто-то скажет, что это холодность, черствость – но это не так, спросите об этом моих детей. Надо сделать детей своими друзьями. Это можно сделать, только добившись их доверия и полностью принимая их. А не навязывая им свои советы.

– Вы счастливы?

– Такого слова в Евангелии нет. Для меня это важный признак: значит, в том пространстве, в каком я нахожусь, в каком служу, этот термин необязателен. Я его вообще не употребляю в жизни. И мне неинтересно о нем рассуждать, потому что можно увязнуть в мириадах трактовок.

Счастье – это когда тебя понимают – и это правильно. Счастье – когда ты живешь полноценной творческой жизнью – и это правильно. Счастье – когда у тебя все живы и здоровы – и это так. Но это не полнота. Мне этого слова мало, чтобы выразить то, чем я живу.

Беседовала Анна Ершова

Фото: Марина Куракина

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *