Изложение наш Пушкин

Изложение,наш Пушкин национальный мир

НАШ ПУШКИН — Национальный МИР

Сейчас Пушкина читают мало — и это, конечно, плохо. Но неужели в XIX веке его читали больше? Пушкина читали немногие по причине неграмотности большинства жителей России. Но все же именно образованная часть населения всегда определяла вектор культурного развития всего народа. И потом, имя Пушкина было тогда популярным даже в среде людей малограмотных и вовсе не знакомых с его творчеством.

Популярность эта возникла сказочным образом, появился ряд «мифов о Пушкине». Среди неграмотных людей в России бытовали слухи о Пушкине как о народном герое. Говорили, что именно он посоветовал царю освободить крестьян, поскольку царь прислушивался к его мнению. По второй версии, Пушкин умер не на дуэли, а… в темнице, закованный в цепи за стремление освободить крепостных крестьян. Были и совершенно сказочные истории о том, что Пушкин живет в глухом лесу и иногда выходит на опушку, где поет свои то ли стихи, то ли песни. Такой вот образ поющего лешего. Но другие слухи гласили, что Пушкин не леший, а наоборот — Божий угодник.

В советское время, в эпоху всеобщей грамотности, ситуация, разумеется, изменилась. Французским крестьянам и советским колхозникам был задан вопрос: кто самый главный поэтих народа. Ответы русских были просты и очевидны: главный поэт — Пушкин. А у французов главного поэта нации определить не получилось. Поэтому я всегда говорю, что Пушкин — это наш национальный миф. Миф не как сказка, а как сосредоточение важнейших национальных ценностей и смыслов.

Сейчас бытует мнение, что Пушкин устарел и не отвечает чаяниям современного читателя. Причем так думают люди, плохо знающие творчество Александра Сергеевича.

Очень жаль, что современные мальчики и девочки, такие умные, талантливые, могут лишить себя этого бесценного дара — классической русской литературы, которую наше поколение сумело сохранить и пронести сквозь все ужасы истории XX века.

Мне не Пушкина сейчас жалко. Безумно жалко людей, которые растут и живут без него. Потому что они теряют такие ценности, без которых человеку очень трудно оставаться человеком.

Изложение,наш Пушкин государственный мир

НАШ ПУШКИН Государственный МИР

На данный момент Пушкина читают мало и это, окончательно, плохо. Но неуж-то в XIX веке его читали больше? Пушкина читали немногие по причине неграмотности большинства жителей Рф. Но все же именно интеллигентная часть народонаселения всегда определяла вектор культурного развития всего народа. И позже, имя Пушкина было тогда модным даже в среде людей малограмотных и вовсе не знакомых с его творчеством.

Популярность эта появилась сказочным образом, появился ряд легенд о Пушкине. Посреди безграмотных людей в Рф бытовали слухи о Пушкине как о народном герое. Говорили, что конкретно он порекомендовал королю высвободить фермеров, поскольку король прислушивался к его воззрению. По 2-ой версии, Пушкин погиб не на дуэли, а в темнице, закованный в цепи за стремление освободить крепостных крестьян. Были и абсолютно сказочные истории о том, что Пушкин живет в глухом лесу и время от времени выходит на опушку, где поет свои то ли стихи, то ли песни. Такой вот образ поющего лешего. Но иные слухи говорили, что Пушкин не леший, а напротив Божий угодник.

В русское время, в эру всеобщей грамотности, ситуация, очевидно, поменялась. Французским крестьянам и русским колхозникам был задан вопрос: кто самый основной поэтих народа. Ответы российских были ординарны и очевидны: главный поэт Пушкин. А у французов основного стихотворца цивилизации найти не вышло. Поэтому я всегда разговариваю, что Пушкин это наш государственный миф. Миф не как притча, а как сосредоточение наиглавнейших национальных ценностей и смыслов.

Сейчас бытует сужденье, что Пушкин устарел и не отвечает чаяниям современного читателя. При этом так думают люди, плохо знающие творчество Александра Сергеевича.

Очень жалко, что современные юноши и девочки, такие разумные, профессиональные, могут лишить себя этого бесценного подарка классической российской литературы, которую наше поколение смогло сохранить и пронести через все страхи истории XX века.

Мне не Пушкина сейчас жалко. Безумно ничтожно людей, которые вырастают и живут без него. Поэтому что они теряют такие ценности, без которых человеку очень тяжело оставаться человеком.

ПОЧЕМУ «ПУШКИН — НАШЕ ВСЁ»?

Мысль о том, что «Пушкин — наше всё», была высказана в 1859 году Аполлоном Григорьевым и до сих пор остается до конца не распознанной. Аполлон Григорьев, русский писатель и оригинальный мыслитель, считал, что поэты — «глашатаи великих истин и великих тайн жизни», и видел в Пушкине воплощение всего самобытного, особенного, что есть в русском народе, что отличает его сознание и даже образ жизни от представителей других миров.
Как древние греки узнавали себя в «Илиаде» и «Одиссее» Гомера, немцы — в сочинениях Иоганна Вольфганга Гете, французы — у Виктора Гюго, так русский человек находит себя в пушкинских героях — нередко в идеальном облике. Как заметил Николай Гоголь, Пушкин — «русский человек в своем развитии», «в нем русская природа, русская душа, русский язык, русский характер отразились в такой же чистоте, в такой очищенной красоте, в какой отражается ландшафт на выпуклой поверхности оптического стекла».
Со временем Пушкин разошелся на цитаты, был принят в бытовой обиход. Его мысль пронизывает сознание представителей самых разных социальных групп и профессий. У деревенского мальчишки или студента, профессора истории или философии, лингвиста, писателя — у каждого свой Пушкин: кому-то интересны его сказки, кто-то наслаждается его лирикой или ясностью мысли, высказанной в прозе. Но одновременно он и один на всех. Почему?
Возможно, потому, что творчество Пушкина и его жизнь пришлись на время формирования отечественной культуры Нового времени, когда определились ее язык и ее будущность. Именно Пушкину предстояло завершить формирование литературного языка, начатое его предшественниками в XVIII веке. Как писал Иван Тургенев, «ему одному пришлось исполнить две работы, в других странах разделенные целым столетием и более, а именно: установить язык и создать литературу».
Культура живет национальной памятью и вечно возобновляемым потоком традиции. В этом смысле Пушкин, с которым наша культура уже почти два века состоит в своеобразном диалоге, неизменно предстает в ней желанным собеседником, хотя не всегда обе стороны выступали как равноправные в этом диалоге.
В течение нескольких десятилетий после смерти Александра Пушкина в 1837 году многим казалось, что историческая роль поэта исчерпана и его следует отнести к разряду завершенных — классических — явлений литературы. Поэт Владислав Ходасевич позднее назвал это время «первым затмением пушкинского солнца». Критики утверждали тогда, что пушкинское творчество — значимая, но перевернутая страница истории, а Аполлон Григорьев, напротив, призывал присмотреться к Пушкину как к выразителю народной души.
Бурные 1860-е годы поставили перед поэзией новые общественные задачи, и уже поэт новой эпохи Николай Некрасов объявил Пушкина «собратом по борьбе за свободное слово». Следом разгорелся жаркий спор западников и славянофилов, в котором Пушкина представляли то носителем европейской культуры, то хранителем «русского духа», преодолевшим «иноземные влияния». Постепенно на передний план общественного сознания выступила «литература совести», устремленная к идеалу, взыскующая в слове писателя утешения и надежды. И вновь внимание общества обратилось к Пушкину — к тому, кто наиболее последовательно и определенно выразил этот нравственный идеал. В пространстве культуры станут эталонными и жизнь, и судьба, и слово поэта: «Оставь герою сердце! Что он будет без него? Тиран!»
Мог ли предвидеть Аполлон Григорьев, что в начале XX века перед лицом неминуемой гибели, краха старого мира поэты условятся перекликаться («аукаться») именем Пушкина «в надвигающемся мраке»? Мог ли представить Владислав Ходасевич, который и предложил в 1921 году отыскивать единомышленников, «своих», через отношение к Пушкину, что в лютые блокадные дни 1942 года в Ленинграде у дома на Мойке, 12, сойдутся несколько человек, чтобы 10 февраля отметить годовщину смерти Пушкина, и что единственно произнесенные тогда слова «Красуйся, град Петров, и стой / Неколебимо как Россия…», приобретут новый, всепобеждающий смысл?
Нет в нашей истории другого поэта, с которым общественное сознание так легко продолжало бы давно начатый разговор «по душам», так живо «аукалось». Причина тому не только в гениальности Пушкина–художника и мыслителя, но в гармоничной цельности его миросозерцания. Кажется, что его тексты содержат естественный отклик и точные ответы едва ли не на все вопросы, встающие перед человеком со дня его рождения до смерти. Пушкин для русского сознания — это и «смутное влеченье чего-то жаждущей души», и «сказка ложь, да в ней намек», и иронично-мудрое «чорт догадал меня родиться в России с душою и талантом», но также и сердечное «веленью Божию, о Муза, будь послушна!» и пронзительное «я жить хочу, чтоб мыслить и страдать»!
Потому и остается он олицетворением всего того загадочного, что до времени хранит русская душа, всегда жаждущая приподняться над обыденностью и суетой повседневности. В свое время это остро почувствовал польский поэт Адам Мицкевич, когда 25 мая 1837 года, в канун 38-й годовщины со дня рождения Пушкина, не дожившего до этого дня, написал во французском журнале Le Globe: «Пуля, поразившая Пушкина, нанесла интеллектуальной России ужасный удар. Ни одной стране не дано дважды рождать человека со столь выдающимися и столь разнообразными способностями».

Как говорил Пушкин

Услышать, увы, нельзя, но представить можно.
Сто-двести лет назад в русском языке было аристократическое произношение, в лингвистике оно называется «старшая московская норма». Можно послушать аудиозаписи графа Льва Толстого – вот там как раз она. Основные отличия от младшей московской нормы (речь образованных москвичей последних 50 лет) – в примерах. Все сильно упрощаю, конечно.
– Мягкие шипящие – Дождь – дожди , позже
– Твердые окончания в прилагательных – Высокий , тихий
– «Ы» вместо «а» после шипящих – Шаги , жакет , лошадей
– Твердые «к», «г», «х» в суффиксах глаголов – Подскакивает , подпрыгивает
– «Шн» вместо «чн» – Булочная , горничная
– Мягкие согласные перед мягкими – Дверь , зверь , четверг
– «Ю» вместо «я» в глаголах – Гонят , пилят
– Твердое «с» в глаголах – Боюсь , призналась
– «Х» вместо «к/г» в словах «Бог» , «когти» , «ногти» , «Господи» .
Любопытно, что у старшей московской нормы есть исторический локус – речь жителей района так называемой Собачьей площадки (это примерно около кинотеатра Октябрь на Новом Арбате), а также кодифицирующий институт – Малый театр в Москве.
UPD. Поясню, что эта норма была образцовой не только для Москвы, а для всего русского языка. Императоры, двор и Пушкин, жившие в Питере, говорили в 19 в. именно так. Об этом есть классическая книга М.В.Панова «История русского литературного произношения».
FB
Добавлю несколько слов от себя. В Малом театре это произношение можно было услышать еще лет двадцать назад у «актеров старой школы» – Царев, Анненков, Любезнов, Гоголева и др. Элементы произношения присутствовали в спортивных репортажах Николая Озерова и даже – как ни странно! – у Никиты Михалкова.
Ну, а произношение «дощ» можно услышать до сих пор у дикторов телевидения, которые получали профессию не на месячных коммерческих курсах J И последнее: как отметил один из комментаторов, «У Высоцкого почти во всех песнях слышатся все перечисленные в посте «устаревшие» нормы, особенно в песнях от лица московских народных персонажей. Есть и еще одна исчезающая норма: ударения на предлог с уводом ударения с основного слова (как когда-то говорили пошлИ пО грибы, пО воду, нА реку) «Мне хтой-то нАплечи повис, Валюха крикнул — берегис! Валюха крикнул берегис, но было позна.»

Пушкин это наш мем

Учитель Сергей Волков – о том, устарел ли Пушкин, о чём на самом деле повествует «Евгений Онегин» и при чем тут постмодернизм

А.С.Пушкин, автопортрет в картузе. Изображение с сайта pushkinskindom.ru

Сергей Волков в прошлом — учитель русского языка и литературы московской школы №57 и главный редактор журнала «Литература», ныне доцент НИУ ВШЭ, преподаватель Школы-студии МХАТ. Завкафедрой словесности ОАНО «Новая школа».

Все ли читают «наше всё»

— Есть опросы, какой процент населения у нас читает Пушкина?

— Про опросы не знаю, но у меня есть ощущение, что Пушкина в своей жизни так или иначе читает каждый. Потому что все мы учились в школе – чему-нибудь и как-нибудь. А потом в школу идут дети и внуки, и Пушкина вспоминают опять. Вообще когда в семье появляется ребёнок, взрослые берут в руки детские стихи Пушкина или его сказки. Ну или читают по памяти, что вспомнится: хоть про лукоморье, хоть про ступу с бабою Ягой.

По опросу «Левада-центра» в 2014 году самыми читаемыми произведениями Пушкина были сказки. Почти треть респондентов (30%) в последние два-три года читали их своим детям. Четверть опрошенных (26%) сказали, что в последнее время смотрели пьесы, кинофильмы по произведениям Пушкина, каждый пятый (19%) — телепередачи, посвященные поэту. 13% читали и перечитывали те или иные стихотворения Пушкина, 12% — роман «Евгений Онегин» или поэму «Медный всадник», 11% — повести.

Больше трети россиян (36%) честно сказали, что в последние годы ничего из творчества Пушкина не читали. Таких «отказников» за пятнадцать лет стало больше (28% в 1999 году).

Что создал Пушкин

Сергей Волков. Фото: Павел Смертин

— Автора фразы «Пушкин — наше всё» Аполлона Григорьева сейчас мало кто и помнит. Ещё меньше людей помнят его непростое обоснование этого утверждения. А что «всё» -то?

— Пушкин фактически создал современную русскую поэзию. Когда он входил в литературу, стихи были тяжеловесными, по-своему мощными, но напоминали «угловатую шаткость танцующего старика» — так сказал о Державине Ходасевич. Пушкин тоже умел писать, как старые поэты. Знаменитое «Воспоминание о Царском селе», которое он читал Державину на экзамене, всё написано под Державина, и потому ему и понравилось. Но это – архаичный язык:

Утешься, мать градов России,

Воззри на гибель пришлеца,

Отяготела днесь на их надменны выи

Десница мстящая творца.

Это, между прочим, Пушкин.

А потом Пушкин пишет так, что у нас создаётся впечатление (иллюзорное, конечно, но тем не менее), что мы его понимаем. То есть, проходит двадцать лет (Пушкин писал-то всего двадцать лет) – и мы опознаём написанное поэтом как своё, современное.

Хотя сам Пушкин прожил недолго, он оставил нам представление о разных возрастах человека. У него есть прекрасные образы стариков – старый цыган, барон в «Скупом рыцаре». И испанская ночь в «Доне Гуане» очень точно «пахнет лимоном и лавром», хотя сам Пушкин никогда в Испании не был. Такое ощущение, что в литературе Пушкин сумел пережить много такого, чего сам увидеть не мог. И дальше вся русская литература буквально вырастала из него.

Молодой человек, старушка, убийство и акация

31 мая аэропорту Шереметьево присвоено имя Александра Пушкина. Фото: Алексей Куденко / РИА Новости

— Например, сюжет «молодой человек, старушка, убийство, рядом Лиза» — это и «Пиковая дама», и «Преступление и наказание». А в «Отцах и детях» все персонажи либо клянутся Пушкиным, либо отрекаются от него. Роман завершается цитатой из пушкинского стихотворения «Брожу ли я вдоль улиц шумных». И когда Аркадий вынимает из рук отца книжку, это тоже будет Пушкин, и, кстати, не случайно «Цыганы».

Младшее поколение у Тургенева Пушкина не признаёт, но именно на эту удочку оно и попадётся. Когда погибает Базаров, впору вспомнить финал как раз «Цыган»:

И всюду страсти роковые,

И от судеб защиты нет.

А ещё в романе Тургенева есть момент, когда отец Базарова говорит: «Вот здесь я посадил растение, которое очень любил Гораций». Что за деревья? Да акацию. К чему этот маленький, проходной диалог, непонятно.

Как-то в одной умной статье я прочёл, что Гораций очень любил называть деревья по породам, но именно акации в его стихах нет. Получается, что отец Базарова что-то перепутал? У меня есть версия, что и тут без Пушкина не обошлось. Потому что «Гораций» и «акаций» — это рифма, которая пришла из «Евгения Онегина». Один из героев романа удалился

Под сень черемух и акаций.

Капусту садит, как Гораций.

То есть, пушкинская рифма оказывается настолько сильна, что сама организует ситуацию и вместо капусты связывает Горация с акацией.

А в «Белой гвардии» Булгакова эпиграф взят из «Капитанской дочки». И весь роман повествует о том, как жить, когда вы попали в сильный буран. «Капитанская дочка» есть и среди прекрасных «пахнущих шоколадом» книг, на которых воспитывалась семья Турбиных. Причём в романе она упомянута без кавычек, так же, как и «Война и мир», названная Наташей Ростовой. Это книги-люди, они входят в жизнь своих читателей как собеседники.

«Борис Годунов» и «Медный всадник» сами по себе звучат удивительно современно. Там вечный конфликт государства и человека, который в нашей стране актуален во все времена.

И, кстати, есть рассказ Татьяны Толстой «Сюжет». В нём Пушкин на дуэли выживает, но в горячечном бреду в его сознании сплетаются собственные строки со строками Лермонтова, Достоевского, Тютчева, Хармса, Мандельштама… В общем-то, Толстая зафиксировала такое важное свойство Пушкина: его всё время подхватывают, обыгрывают, цитируют, перефразируют, на него равняются и с ним спорят.

Вспомните Маяковского. Сначала вместе с футуристами он собирался «бросить Пушкина с парохода современности». А потом герой его стихотворения «Юбилейное» приходит ночью к памятнику Пушкину, чтобы стащить его с пьедестала и мчать с ним по улицам, болтая о самом важном. Потому что больше поговорить «в стране Советов» не с кем. Потому что Пушкин – живой, хоть и памятник. То есть, Пушкин стал собеседником для последующих наших поэтов. Его «номер один» так и не отменён, навсегда застолблён за ним.

Переложить, но на что?

Фото: Павел Смертин

— Хорошо, «всё» примерно очертили. Но «наше» ли? Всё-таки русская литература росла вместе с Пушкиным. А сам он был, в значительной мере, читателем европейских авторов.

— Конечно, многие европейские литературы во время Пушкина были развиты гораздо сильнее, чем русская. Конечно, он читал и Гомера, и Феокрита, и Апулея с Цицероном, и Данте, и Вальтера Скотта, и французов с немцами. А Байрона, как сказал один мой ученик, так любил, что даже повесил его над кроватью. Действительно, «лорда Байрона портрет» не случайно в комнате Пушкина – он многим вдохновлялся в его поэзии, многое даже заимствовал.

И слава Богу, что Пушкину было что читать и чем вдохновляться. Не только в западной литературе, скажем честно: достаточно вспомнить хотя бы его старшего современника Карамзина, который своей «Историей государства Российского» формировал и национальный язык, и национальное сознание. Он тоже вдохновил Пушкина на многие его исторические сюжеты.

Но надо понимать, что поэт – это, в первую очередь, инструмент языка. Через поэтов язык создает сам себя. Пушкин оставляет нам язык, наполненный понятиями, которых до него не было. Со времени Пушкина русский язык становится всё более гибким. Причём Пушкин действует хитро. Например, он говорит: «Ну не пишут у нас любовных писем по-русски – всё по-французски. Вот и Татьяна Онегину тоже… Ох, придется для вас на русский перевести – слабо и бледно, но уж как есть». И дальше даёт шедевр — совершенный образец любовного письма по-русски. С таким видом, что а чо я? а я ничо. Это ж французское…

И в общем-то, какая разница, какое это в источнике – французское или английское, если в итоге получаются совершенные русские стихи? И проза тоже.

Русские поэты начала XIX века, в основном, Батюшков, очень страдали от того что русский язык не похож на итальянский. Итальянский певучий, в нём много гласных и сонорных, а в русском постоянно спотыкаешься об эти «кры-, пры-, вши-«. И тогда они стали последовательно создавать поэтический язык, в котором было бы благозвучие. То есть, начинается тонкая настройка языка, как будто постановка голоса и слуха.

В книге санкт-петербургского педагога Евгения Ильина мне запомнился вопрос. Татьяна приходит в кабинет Онегина и видит «стол с померкшею лампадой». Ильин спрашивает: «Почему Пушкин использует слово «померкшая», а не синонимы «погасшая» или «потухшая»?»

Его ученики начинают давать ответы, но все они из области смыслов. А если посмотреть на эту строчку с точки зрения фонетики, в ней есть слова «стол» и «лампада», в которых – три сонорных звука – «л-л-м». И никакие «г-х» между ними просто не влезали, нужно было слово, которое бы максимально сочеталось, где звуки перетекали бы один в другой.

Пушкин научил русский стих быть музыкальным. В черновом варианте «Памятника» в числе пушкинских заслуг первой стоит

И долго буду тем любезен я народу,

Что звуки новые для песен я обрел.

Потом эту строку Пушкин уберёт, там останется перечисление содержательных задач («чувства добрые я лирой пробуждал»), но мне все-таки кажется: главная его заслуга в том, что он дал нам наш язык. А все идеи, которые он черпал из европейской литературы, были в его творчестве только строительным материалом для всего нашего. Не очень, кстати, понятного иностранцам.

«Роман требует болтовни»

Фото: Павел Смертин

— В последние годы очень убыстрился темп жизни. Изменилось восприятие – оно стало визуальным и клиповым. И тут Пушкин – балы, эпиграммы, мадригалы, премудрости онегинской строфы. Медленно, сложно. «Постарел» ли Пушкин за последние 20 лет?

— Мне не кажется, что Пушкин постарел. Его, например, активно ставят в театрах – причем не драматические вещи. В Москве идет несколько «Онегиных» — и не только опера с балетом, но и блестящие спектакли Крымова и Туминаса. Задумайтесь, режиссёры ставят «Евгения Онегина», хотя он даже не пьеса.

То есть, Пушкин – поэт очень живой и в чём-то даже постмодернистский, с ним много что делала последующая литература, его удобно представлять собеседником.

Другое дело школа. В массовой школе Пушкин не то, что постарел – он давно там умер. Каждый год ко мне приходят студенты, которые ЕГЭ по литературе сдавали (я работаю, кроме школы, еще в театральном вузе). У всех этих детей интерес к литературе убит; им казалось, что литература – это мёртвые формы, про которые нужно заучить мёртвые слова. Пушкин в их головах заучен, как мёртвая обязаловка.

И каждый раз, когда мы начинаем читать, они говорят: «Так вот оно, значит, про что!» Оказывается, в «Онегине» передан опыт человека, который знает, что такое быть свободным в мире, который весь состоит из условностей и ограничений. Ведь там с одной только онегинской строфой происходит целый сюжет.

Пушкин сам писал: «Роман требует болтовни». Болтовня – это свободная, неупорядоченная речь, и вдруг он сам вводит такое жёсткое ограничение – четырёхстопный ямб, по четырнадцать строк да ещё с определённым чередованием рифм. Представьте, что мы начнём говорить исключительно четырёхстопным ямбом. Скорее всего, мы в ответ помолчим.

Параллельно Грибоедов пишет «Горе от ума», откуда в живую речь вошли десятки крылатых выражений. Вот уж точно болтовня! Комедия тоже написано ямбом – но он разностопный. Строчки разной длины. Это более естественно для свободной речи, здесь Грибоедов дает интуитивно логичный способ приблизиться к ней. И достигает успеха.

Это всё равно как спросить балерину:

— Что нужно, чтобы изобразить на сцене свободный танец?

— Нужен минимум одежды, она должна быть свободной и не стеснять движений. И можно босиком.

То есть, Грибоедов похож на порхающую Айседору Дункан. А Пушкин как будто ставит балерину и говорит ей: «У тебя в одной руке – кирпич, в другой – сетка с яйцами, на одной ноге – конёк, на другой – валенок. А теперь танцуй так, чтобы мы почувствовали свободу танца». Кажется, что миссия невыполнима.

Но, читая Онегина, через какое-то время мы забываем, что перед нами гиперискусственная речь. Потому что, объявив все правила, Пушкин сам начинает их нарушать.

Пушкин, максимально удаляясь от свободной речи, придумывая кучу ограничений, каким-то волшебным способом к ней приближается. Как? Почему?

Ну, например, потому что, объявив все правила, Пушкин сам начинает их нарушать. Четырехстопный ямб у него имеет восемь интонационных разновидностей – за счет пропусков ударений, которые, кстати сказать, в XVIII веке порицались. Длина строк не совпадает с длиной предложений, возникают переносы из строки в строку и даже из строфы в строфу. Мы ждем точки и паузы – а не получаем ее. Как ступеньки лестницы – ставим ногу, а ступеньки нет. И в этот момент мы начинаем чувствовать странное головокружение. Здесь все может быть. Здесь — свобода. Потому что свобода – это не когда вокруг ничего нет, а когда ты видишь границу, но можешь её переступить. Ощущение полета именно от того, что границу можно нарушить.

Без начала и конца

Фото: Павел Смертин

И такая игра происходит не только на уровне метра, но на уровне сюжета. Потому что роман начинается не с начала. (Начало будет в седьмой главе, когда Пушкин хлопает себя по лбу: «Ой, я не написал вступление!» — и пишет его, выделяя курсивом, чтоб мы не пропустили). А в конце романа он пишет слово «конец». Слушайте, ну никто не пишет на последней странице книги – «конец», и так же ясно, что всё. Зачем Пушкин это делает. А затем, что это никакой не конец. Стоит вам перелистнуть страницу, как начинаются его же собственные примечания к роману, а потом ещё целая огромная глава, про которую поэт объясняет, что она была восьмой, но он решил её зачем-то вынуть в отдельное приложение. Это – постоянная пушкинская игра, в которой он сам расставляет барьеры и сам их с лёгкостью берёт.

И роман ведь заканчивается не тем, чем в наших головах заканчивается сюжет, — объяснением Онегина и Татьяны. Роман заканчивается описанием путешествия Онегина в Одессу, которое, конечно, не про Онегина, а про самого автора, про «я», которому в романе посвящено больше всего строф.

Повествование здесь как бы рифмуется с описанием дня Онегина в Петербурге. Но только герой, которому ничего уже неинтересно, бессмысленно влачится из ресторана в театр, а потом на бал, а для Пушкина в Одессе всё «упоительно» — и устрицы, и вино. В театре он слушает «упоительного Россини», а в одной из дам – «негоциантке молодой» — скрывается возлюбленная поэта на юге. Онегин в Петербурге зевает и спит — в Одессе мы не видим Пушкина спящим. Он встаёт раньше «заревой пушки», бежит к морю, а в самом финале стоит на берегу моря и слушает его вечный гул. Роман оканчивается не маленьким будуаром Татьяны, где герои опять оказались в тупиках, а распахнутым, огромным космическим пространством:

Одесса спит,

Лишь море чёрное шумит.

В XX веке Мандельштам подхватит:

И с тяжким грохотом подходит к изголовью. Вставив в предшествующую строчку слово «витийствуя», как бы давая морю пушкинский голос.

Евгений забрался на стульчик

Памятник А.С.Пушкину на Пушкинской площади в Москве. Фото: Евгений Биятов / РИА Новости

«Евгений Онегин» — роман-вопрос о том, можно ли быть счастливым в России. Почему-то на протяжении романа два хороших человека никак не могут поговорить между собой, а всё время произносят монологи. Причём монологи эти устроены так, что когда спустя время другой начинает рассказывать о своём видении того, что было, другой впадает в ступор: «Это ты сейчас про меня?»

Например, прочитав письмо Татьяны, Онегин приходит перед ней исповедоваться и говорит: «Если женюсь, я буду вас мучить, потому что на третий день мне станет с вами скучно». Прочитав первую главу, мы знаем, что всё это правда. Сам он называет это словом «исповедь». И вдруг в финале она ему заявляет:

Как только вспомню взгляд холодный

И эту проповедь…

Исповедь – это всегда изнутри горячего сердца, а проповедь – с учительской кафедры.

— Ну, там в финале объяснения он ещё посоветовал ей попридержать чувства. А она тоже исповедовалась в письме.

— И был, кстати, прав, потому что, прочти он это письмо её родителям или своим дружкам, девушка была бы скомпрометирована.

Впрочем, Пушкин и сам говорит:

Так проповедовал Евгений,

Но в какой момент Евгений вдруг забрался на стульчик и начал проповедовать? Здесь ситуация явно описана глазами Татьяны. В прошлом году главную премию «Большая книга» взяла книга Марии Степановой «Памяти памяти» — об эффекте «ложной памяти», о том, как наша память подсовывает нам картинки, которых не было. И каждый из нас смотрит на жизнь через свою призму. Так и здесь.

Татьяна читала романы, поэтому ей от Онегина нужно было «как в романах». Если «поматросил и бросил», значит, Ловлас, если позвал замуж, — значит, Грандисон. И на следующий день после отказа Онегина она просыпается и не знает, как жить, потому что в её книжках такого нет. А Онегин книжки читал не очень, но изучал жизнь. И он ей рассказывает, не без некоторого самолюбования: «Я уже старый, мне 26 лет, я отгорел, а вы полюбите другого». Но ошибаются оба – Онегин полюбит Татьяну, а Татьяна не полюбит больше никого.

Персонаж «этажом выше»

Книжный фестиваль «Красная площадь 2019» приурочен к Дню русского языка и дню рождения Александра Сергеевича Пушкина. Фото: Рамиль Ситдиков / РИА Новости

И получается, что роман – вообще не про них. В романе, честно говоря, и с сюжетом-то, на первый взгляд, негусто: «Таня любит Женю, Женя любит Таню». Но больше всего строф там о самом авторе. Этот персонаж словно бы живёт «этажом выше», и каждый раз, когда его герои заходят в тупик, он вынимает из рукава новый сюжетный ход, который всё разрешает.

Это – очень полезная для нас практика. Мы сами часто ходим в тупиках непонимания. Нам кажется, мы знаем жизнь и говорим умные вещи. А потом выясняется, что там выше есть Кто-то, Кто может приоткрыть дверку и что-то нам подкинуть. То есть, чтение «Евгения Онегина» «по-серьёзному» — огромный экзистенциальный опыт о том, как можно оставаться свободным человеком в мире из ограничений, как вредны стереотипы, что такое поиск самого себя.

>Писатель Алексей Варламов: современные дети стихи Пушкина плохо понимают

Лукоморье — это где?

Валентина Оберемко, «АиФ»: — Алексей Николаевич, артисты, преподающие в творческих вузах, в один голос говорят, что абитуриенты приходят как чистый лист: они не читали и не смотрели классику, не признают авторитетов прошлого. Это нормально для молодого поколения?

Алексей Варламов: — Возможно, к нам приходят другие абитуриенты. Не могу сказать, что их незнание катастрофично. Конечно, читают они меньше, чем мы в своё время. Но, по крайней мере, классику знают. Да, ситуация тревожная, но не так, чтобы «ужас-ужас».

К нам в Литинститут поступают дети, которые авторитеты признают. Встречаются и юные Маяковские, они хотят сбрасывать классиков с корабля современности. Но яро и строптиво ниспровергать Гомера, Шекспира, Пушкина, Достоевского, Толстого никто не стремится.

— В СССР был престиж профессии писателя, сегодня он девальвировался?

— Сейчас нет такой профессии — «писатель». Её нет даже в реестре профессий. Мы в дипломах пишем: «Литературный работник».

— Сергей Шаргунов в интервью «АиФ» говорил, что к писателю раньше приходили, как к батюшке, — это был человек, который разъяснял, наставлял. А кто сейчас занял эту нишу?

— Эту нишу батюшка и занял. В советские времена, когда Церковь была сильно подавлена, люди не имели возможности открыто проповедовать, вести миссионерскую деятельность. Сегодня, слава Богу, Церковь реабилитирована. Что касается писателей, то, с одной стороны, престиж писательской профессии девальвировался. Раньше существовала цензура — не только политическая, но и ремесленная. От политической цензуры мы, к счастью, избавились. А ремесленная пропала сама. Сегодня любой человек, если у него есть деньги, может издать книгу, даже очень плохо написанную, или выложить своё произведение в Интернете и назвать себя писателем.

Но к настоящим писателям всё равно приходят за советом. На творческих встречах мне задают вопросы в том числе и о смысле жизни.

— А вам не кажется, что литература постепенно смещается в область развлечений, куда уже по большей части переместились кино, театр?

— Есть литература, нацеленная на развлечение, а есть вполне серьёзная. И есть попытки соединять развлечение и смысл: под видом развлекательной литературы писать серьёзные вещи. Если взять яркие имена, которые появились в последние годы: Евгений Водолазкин, Гузель Яхина, Захар Прилепин, Дмитрий Быков, — нельзя сказать, что они пишут на потребу публике. По поводу театра и кино я бы тоже поспорил. Конечно, элемент развлечения есть, но не сказал бы, что весь театр поменялся в эту сторону. Серьёзное кино тоже остаётся. Разве фильмы, которые снимает, например, Звягинцев, очень просты? Тем не менее у них большая аудитория.

— У них аудитория большая. У сочинительниц детективов — ещё больше. А кто-нибудь из тех, кто сегодня издаётся большими тиражами, может претендовать на то, что именно они отражают чаяния народа в своих книгах?

— Я думаю, что сегодня среди писателей вряд ли кто-либо может претендовать на это звание. Ярких личностей не вижу. Ушли академик Лихачёв, Солженицын, Астафьев, Распутин, Белов. Сказать, что у нас есть равновеликие им, невозможно. Нет пока ни среди государственных деятелей, ни среди писателей и учёных того, кому можно доверить представлять целый народ. Пока нет.

— Вы говорите, что серьёзное искусство никуда не делось. Может быть, тогда стоило бы с его помощью поднять престиж, к примеру, профессии учителя, врача? Или это никому не нужно?

— Можно и нужно. Другое дело, что не только писатель должен поднимать престиж этих профессий. Если вы напишете книгу об учителе, да, это прибавит несколько очков этой специальности в глазах читателей, но масштабного эффекта, какой был в СССР, всё равно достичь не удастся. Сейчас жизнь диктует свои правила. Поэтому, если вы действительно хотите поднять престиж профессии учителя или врача, просто повысьте им зарплату. Это важнее красиво снятого фильма.

— Художник Михаил Шемякин хочет запустить серию мультфильмов, где каждый выпуск будет посвящён русским словам, которые сегодня забываются. На ваш взгляд, нужен такой проект детям сейчас?

— Я как раз сторонник языкового богатства. Меня тоже огорчает, что дети уже частично стихи Пушкина не понимают. Например, когда у него в стихах встречается слово «кибитка», они не знают, о чём идёт речь. Так что это благородная и правильная идея. Я бы ещё одно слово предложил для неё — лукоморье. Всем в детстве читают сказки Пушкина, но дети даже не задумываются, что же это такое — лукоморье. Тест: Хорошо ли вы знаете произведения Александра Пушкина? Подробнее

И в деньгах счастье?

— Герои вашей книги «Мысленный волк» спорят о многих нравственных категориях, в том числе о вседозволенности. Сегодня эта тема очень актуальна. Это понимаешь, когда листаешь инстаграм-странички детей богатых и высокопоставленных родителей. Получается, время изменилось, а мысленный волк всё тот же?

— Человек всегда находится под давлением соблазнов, искушений. Эти соблазны меняются, приобретают разные формы. Но они существуют, продолжают на нас действовать. Это и есть наш мысленный волк, некий символ, который вторгается извне в человеческое сознание и пытается его разрушить. От человека требуется внутренняя борьба, чтобы победить его. Хотя, конечно, мысленный волк сегодня другой, нежели век назад.

— Он захотел ещё больше денег? Совсем распоясался?

— Он всегда распоясанным ходит. Но, мне кажется, для сегодняшних молодых людей семья, к примеру, всё же важнее денег. По большому счёту ради семьи и нужны и деньги, и успех. Просто, когда я был совсем молодым, в моей среде считалось неприличным думать о деньгах. Потом времена изменились, деньги стали значить больше. Нет смысла опровергать жизнь, её развитие. Да, сегодня другие требования, в том числе и чтобы люди больше зарабатывали. А нравится нам это или не нравится, не так уж важно. Это данность, в которой мы теперь живём. Плохо, когда успех и деньги — это единственная цель жизни, а так, если они есть, если есть семья, счастье в семье, если есть Родина, в конце концов, то всё не так уж и плохо, согласитесь?

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *