Как говорят священники

— (1)Мне ка­жет­ся, что сей­час все люди на одно лицо… — ска­зал Роман. — (2)Зна­ешь, как я это за­ме­тил? (3)Пе­ре­стал раз­ли­чать дик­торш те­ле­ви­де­ния. (4)Все с глаз­ка­ми, все с но­си­ка­ми, и ни­ка­кой раз­ни­цы. (5)А потом огля­дел­ся: ба­тюш­ки, все люди, окру­жа­ю­щие нас, не про­сто бра­тья, а од­но­яй­це­вые близ­не­цы.

(6)Сашка по­до­зри­тель­но по­смот­рел на Ро­ма­на. (7)Такое за­яв­ле­ние об оди­на­ко­во­сти не­со­вер­шен­но­го че­ло­ве­че­ства впол­не может быть за­ду­ман­ной про­во­ка­ци­ей: вы­звать его, Сашку, на раз­го­вор, в ко­то­ром он ни бе ни ме, а Роман-то всю про­блем­ку уже об­ду­мал до зёрныш­ка.

— (8)Есть ин­ди­ви­ду­аль­но­сти, — про­бур­чал Сашка.

— (9)Их всё мень­ше, — ска­зал Роман. — (10)Очень долго не было си­ту­а­ции, при ко­то­рой лич­ность про­яв­ля­ет свой мак­си­мум. (11)Войны, на­при­мер, го­ло­да, оле­де­не­ния… (12)Все живут оди­на­ко­во, и все ста­но­вят­ся по­хо­жи­ми друг на друга.

— (13)Ну, ты даёшь! — разо­злил­ся Сашка. — (14)Все живут оди­на­ко­во? (15)Где ты это видел? (16)У одних ма­ши­ны, у дру­гих — от по­луч­ки до по­луч­ки, одни ничем не гну­ша­ют­ся, дру­гие всю жизнь в трам­вае стоят, по­то­му что стес­ня­ют­ся си­деть. (17)Одни верят во что-то, дру­гие ни во что не верят…

(18)Роман скри­вил­ся.

— (19)Нель­зя же по­ни­мать всё бук­валь­но… (20)Во все­об­щей оди­на­ко­во­сти тоже есть за­ко­ны роста от нуля до ста, к при­ме­ру. (21)Всё, что ты го­во­ришь, сюда укла­ды­ва­ет­ся. (22)Про­сто для того, чтобы стать лич­но­стью, надо выйти за эти за­ко­ны.

— (23)И что сде­лать?

— (24)В том-то и дело, что, когда ищешь, что сде­лать, это тоже по­ис­ки себя. (25)Что, по-тво­е­му, может при­ду­мать ор­ди­нар­ный че­ло­век?

— (26)Ну, зна­ешь, войны я не хочу, — ска­зал Сашка.

— (27)А я хочу? (28)Но ма­ши­на — это во­площённая пош­лость.

(29)Сашка пожал пле­ча­ми. (30)Да, он мог ска­зать, что когда у че­ло­ве­ка за­бот­ли­вая мать, когда у него нет про­блем с бра­тья­ми и сёстра­ми, когда рубль в кар­ма­не все­гда, то, ко­неч­но, при­ста­ло время по­ду­мать и о ми­ро­вых про­бле­мах. (31)Но он этого не ска­зал, по­то­му что по­лу­ча­лось, будто он ци­ти­ру­ет соб­ствен­ную мать. (32)Мать же так стре­ми­лась, чтоб всё у них было, как у всех, как у людей. (33)А ин­ди­ви­ду­аль­ность — это с жиру. (34)Это чтоб себя по­ка­зать. (35)Вот, ока­зы­ва­ет­ся, в чём был гвоздь.

(36)И Сашка мол­чал, хотя что-то в сло­вах Ро­ма­на вы­зы­ва­ло его не­воль­ный про­тест.

Печалясь и смеясь (27 стр.)

«Надо быть клиническим идиотом, надо быть законченным шкрабом, чтобы не уметь радоваться радости». (Татьяна Николаевна, учительница).

Все влюбленные во все времена мучились. Такая у Господа Бога хорошая традиция.

Начитанность, если она не делает человека мудрее и добрее, никакой цены не имеет.

Пришла странная мысль: надо учить уроки. Как пришла – так и ушла, бледная, такая невыразительная, не побуждающая мысль. Что такое уроки? Зачем уроки? Кому уроки?

Когда она надевает туфли на каблуках, все как будто становится на правильные места.

Молодежь во все времена одинакова! А первый признак старости, Веруня, брюзжание на ее счет.

– Она тебе совсем не нравится?

– Алена? Нравится. Как все большое. Останкинская башня. Слон. Панелевоз. МГУ.

Мне вообще кажется, что сейчас все люди на одно лицо… Знаешь, как заметил? Перестал различать дикторш по телевидению. Все с глазками, все с носиками, все с волосиками, и никакой разницы: кто есть кто. А потом огляделся – батюшки, все люди не просто братья, а однояйцевые близнецы.

«Любовь, любовь… Ха! Столько вокруг обожженных ею, казалось бы, сообрази и остерегись, а все равно летят на огонь, как сумасшедшие. Девочки и мальчики… Комсомолки и комсомольцы… Рабочие, студенты и колхозники… Дураки и дурочки…» (Соседка Юльки).

…учителя, которые в школе казались чудовищами, со временем меняют минус на плюс. Приятные во всех отношениях педагоги, как правило, ничего не стоят… и не остаются в памяти.

Если человек занимается делом, которое ему нравится, – это уже награда…

Он отрастил себе такое чувство долга, что его уже носить трудно.

«Нет ничего противней перенесенного в школу мира старой девы» (Татьяна Николаевна, учительница).

…жизнь складывается не только из любви. Только любовь – это, если хочешь, даже бедность.

В основе своей это поколение гипертоников, язвенников, сердечников. Других теперь не рожают. Не умеют. Потому что кто рожает? Гипертоники, язвенники, сердечники…

Лучшие педагоги не имели детей…Это им помогало, а не мешало. Не было своего узкого, личностного опыта, который может путать карты.

Где бы, мама, ни учиться, лишь бы не учиться.

Разочарование – очень мудрая штука. Надо разочаровываться, нет другого пути познания людей и жизни. Я постоянно в себе разочаровываюсь… Для меня это путь из вчера в завтра.

Люди видят то, что хотят. Какой поверну кран, такая польется вода. Для воров мир – история воровства. Для человека больного мир – длинная история болезни. Добрый нанизывает, как бублики, историю добрых поступков. Человек – заряженная частица. Он притягивает определенный заряд, определенную жизнь. Это просто-напросто физика.

Почему всегда чистота выглядит наивной и глуповатой, а цинизм всегда ходит в умниках? Почему доброта всегда слабость, а зло кажется неуязвимым?

Знаете, как говорится, иной дурак столько может задать вопросов, что и десять умных не ответят.

У простых дел есть особенность – они уничтожают течение времени. Если не хотите замечать, как оно бежит, – стирайте, гладьте, варите, поднимайте петли, выколачивайте половики. Шейте простыни!

Их (индивидуальностей) все меньше. Очень долго не было ситуации, при которой личность проявляет свой максимум. Войны там, голода, оледенения… Все живут одинаково, и все становятся похожими друг на друга.

Просыпаешься утром в понедельник, а вечером уже пятница. Ты не знаешь, куда делась неделя?

Не ходи в театр, плюнь! Пока не освободишься от комплекса. Читай! Это почти наверняка интересней – первоисточник, не искаженный чужим глупым голосом.

– Юль! – крикнул он и почувствовал кровь во рту. И закрыл рот ладонью, чтобы она не увидела и не испугалась. Она подбежала, смеясь:

– Что ты делаешь в газоне?

– Стою, – сказал он и упал ей на руки.

А со всех сторон к ним бежали люди… Как близко они, оказывается, были…

– Она из тех, кто уходит. Ты из тех, кто орет.

Семнадцать лет. Самое трудное в жизни. Время первых вопросов, на которые нет ответов… Потом их будет больше… И к этому привыкнешь, но в первый раз это мучительно – не получить отгадки. Вы не рассердитесь на жизнь за это?

Неменяющийся человек подобен дереву, лишенному возможности передвигаться. Как бы ни торжествовало дерево цветами, листьями, плодами, как бы ни размахивало ветками – увидеть, что там, за поворотом, ему не дано.

Нельзя в проблеме сохранения себя, своего здоровья полагаться на общество и тем более – на государство. Надо всегда помнить, ты у себя один.

Все истинно прекрасное приглушено, разбавлено… Прекрасен англичанин Констебл… Прекрасны старые, потускневшие иконы… Хорош разбавленный вермут… Великолепна средняя Россия… Потому что она – средняя, пополамная.

В этом возрасте симпатии отдаются не самым умным и не самым сильным, а тем, кто в данный момент эмоционально убедительней.

Я не буду на нее обижаться. Не буду. Она не виновата, что у нее все плохо. Но ведь и я не виновата, что у меня все хорошо.

Только любовь вправе побуждать.

Как тесен мир… А самолеты совсем превратили пространство в фикцию.

Теперь любовь только пополам с лесоповалом, выполнением норм, общественной работой…

А какие у нее девчонки? Она толком их и не увидела. Правда, против секса они завизжали дружно, что ни о чем еще не говорит. Это вполне может оказаться жеманством, а не целомудрием, лицемерием, а не добропорядочностью.

…когда у человека нормальный, непьющий отец и заботливая мать, когда у него никаких проблем с братьями и с сестрами, когда рубль в кармане всегда, а случается и трояк, то, конечно, есть время подумать и о глобальном оледенении.

…сама с собой сплетничает, копается в этой любви, будто коза в капусте.

– Поздравляю… – сказала Таня. – Дай тебе Бог…

– Бог! Запомни! Он никому ничего не дает. Он только отбирает.

Она была совершенной девочкой, и даже то, что временами она слегка косила, воспринималось так: «А как она мило, очаровательно косит!»

Наступила жизнь удивительная, полная чудесных превращений. И начало этой жизни – Ира Полякова. И конец ее – тоже Ира Полякова. И вообще Ира – конец и начало его, Мишкиной, жизни. Это для него бесспорно. Его жизнь – некий отрезок, ограниченный с двух концов одной и той же девочкой. И ему ничуть не тесно в ограниченном Ирой пространстве, ничуть! Наоборот, это счастье – сознавать, что у него нет из отрезка выхода.

Нельзя защищаться чужим благородством и чужой порядочностью.

Когда-нибудь в чем-нибудь для тебя неожиданно, но обязательно появится на свет результат твоей бесхарактерности. Там, где человек закрывает глаза на окружающее, возникает неожиданность…

Ведь игра есть игра. Когда-нибудь кто-нибудь скажет: хватит. Вот она и ушла – девчонка. Бросив фишки-фантики. Собирай их, Тимоша, собирай! Если, конечно, хочешь; не хочешь – брось. Никто не неволит, ведь никому брошенной игры не жалко. Ну, рассыпали – проблема! То, что для тебя эта игра была чем-то большим, – твое личное, частное дело. Никому не интересное.

Детство и старость – это ведь единственное личное человеческое время.

Каждому свой маскарад.

– Все живут одинаково? Где ты это видел? Ты что – дурак? У одних машины, у других – от получки до получки, одни ничем не гнушаются, а другие всю жизнь в трамвае стоят, потому что стесняются сидеть. Одни верующие во что-то до тошноты, другие ни в бога, ни в черта…

А я иду к тебе после работы усталый, измученный, мне хочется забыться и заснуть в объятиях любимой, а мне приходится думать: все ли у меня прекрасно? Ничего у меня прекрасного нет после работы! Штаны мятые, рубашка несвежая, на душе погано, а мыслей нет вообще… Собаки съели. Ты меня пожалей, приголубь… Именно такого. Несмотря на штаны, на отсутствие мыслей, на то, что я пришел к тебе с приветом…

– Юлька! Ты все-таки потихонечку учись…

– Зачем, Роман, зачем? Я не вижу в этом никакого смысла.

– Ради меня…

– Я ради тебя живу, а ты говоришь – учись…

Юлька! Слушай мою таблицу умножения. Дважды два будет четыре, а трижды три – девять… А я тебя люблю. Пятью пять, похоже, – двадцать пять, и все равно я тебя люблю. Трижды шесть – восемнадцать, и это потрясающе, потому что в восемнадцать мы с тобой поженимся. Ты, Юлька, известная всем Монголка, но это ничего – пятью девять! Я тебя люблю и за это. Между прочим, девятью девять – восемьдесят один. Что в перевернутом виде опять обозначает восемнадцать. Как насчет венчального наряда? Я предлагаю серенькие шорты, маечку-безрукавочку, красненькую, и босоножки рваненькие, откуда так соблазнительно торчат твои пальцы и пятки. Насчет венчального наряда это мое последнее слово – четырежды четыре я повторять не буду. В следующей строке… Учись хорошо – на четырежды пять! Не вздумай остаться на второй год, а то придется брать тебя замуж без среднего образования, а мне, академику, – семью восемь, – это не престижно, как любит говорить моя бабушка. А она в этом разбирается. Так вот – на чем мы остановились? Академик тебя крепко любит. Это так же точно, как шестью шесть – тридцать шесть. Ура! Оказывается, это дважды по восемнадцать! Скоро, очень скоро ты станешь госпожой Лавочкиной. Это прекрасно, Монголка! В нашем с тобой доме фирменным напитком будет ром. Открытие! Я ведь тоже – Ром! Юлька! У нас все складывается гениально, несмотря на Ленинград. У нас все к счастью, глупенькая моя, – семью семь! Я люблю тебя – десятью десять! Я тебя целую всю, всю – от начала и до конца. Как хорошо, что ты маленькая, как жаль, что ты маленькая. Я тебя люблю… Я тебя люблю…

Если обидел священник

Приходилось слышать, что люди порой сталкиваются с какими-то неприятными и даже обидными ситуациями в Церкви. Тяжелее всего, конечно, когда эту обиду наносит священник. Но если разобраться, то не все случаи столь однозначны. Может быть, мы обижаемся на справедливые вещи просто по незнанию? А что, если все-таки приходится терпеть напраслину? Как найти в себе силы переступить порог Церкви вновь? По-христиански ли искать защиты и справедливости у священноначалия? Об этом рассуждает настоятель Петропавловского храма г. Саратова игумен Нектарий (Морозов).

С непривычки или от привычки

Наверное, правомерно задаться вопросом, почему, вообще, возможны ситуации, при которых человек почувствует себя обиженным на священника, ведь Церковь — дом Божий, последнее пристанище, где мы надеемся, получить утешение. Но нужно разделять две принципиально разные вещи. Во-первых, бывает достаточно много ситуаций, когда люди обижаются на священника вовсе не потому, что он неделикатен, груб, жестокосерден, невнимателен к тем обстоятельствам жизни, о которых ему рассказывают. Порой люди могут обижаться просто потому, что они не привыкли, когда кто-то вторгается в их внутреннюю жизнь, учит, как им поступать. Священник бывает вынужден объяснить, что нельзя помочь человеку без его же собственного участия, что для этого в жизни нужно что-то изменить, потому что есть некая духовная реальность, в которой действуют свои незыблемые законы. И если человек не живет по Закону Божьему, а о Боге вспоминает только тогда, когда ему плохо, то это «плохо» будет наступать все чаще и чаще. А уж стоит заговорить о грехах, как человек тотчас же обижается, считая, что он-то совсем не хуже других и особо страшных грехов не совершает. Причем опыт показывает, что священник может говорить об этом очень деликатно, бережно, и, все равно, собеседник обидится, просто потому, что совершенно не понимает, что такое жизнь, Кем она ему дана, и каковы ее законы.

Порой люди обижаются на по-настоящему кроткое и деликатное замечание о том, что в следующий раз лучше прийти не в майке, шортах и шлепанцах на босу ногу, или не с накрашенными губами, а иначе. Обижаются, что в самый разгар богослужения священник не может выйти к ним из алтаря или, бросив всех остальных прихожан перед рождественской или пасхальной службой, немедленно отправиться беседовать с нерадивой супругой. Ведь умирает семья, а это то же самое, что пойти к умирающему!»Так вот как у вас здесь к людям относятся?!», — восклицает обиженный. Он настолько сконцентрирован на себе, что совершенно не в состоянии понять: вокруг множество людей, которые тоже нуждаются в помощи, попечении, заботе священника. Нет, он хочет, чтобы немедленно и всецело что-то дали ему.

Невозможно не любить людей

Но порой священники действительно обижают. Почему? Потому что они — тоже люди со всеми присущими человеку несовершенствами. Они могут проявить нетерпение, неделикатность, невнимательность и равнодушие. Однако, хотя священник и является «тоже человеком», но на многие «человеческие» вещи он не имеет права в своей пастырской деятельности. Потому что, каждый, кто пришел в храм, так или иначе сделал шаг навстречу Богу — может быть, не до конца осознанный, неуверенный, с кучей сомнений — и священник ни в коем случае не должен встать на этом пути, оттолкнуть кого-то от Церкви и от Христа своими неосторожными действиями. Ведь люди, еще не знающие Господа, только начинающие путь к Нему, именно по священнослужителю делают заключение о том, каков Бог.

Вторая причина, по которой священник, действительно, кого-то может обидеть — недостаточность пастырского опыта. Есть люди, которые, приняв священный сан, не приняли вместе с этим одну из главных истин пастырского служения — невозможно быть священником и при этом не любить людей. Ведь главное для священника — это забота о тех, кого тебе вверил Господь. Без понимания своей обязанности быть путеводителем к их спасению совершение богослужения или даже социальная работа — напрасны и, наверное, даже вредны.

Каждый приходит в Церковь с чем-то, что болит, что его мучает, выплескивая это на священника. И если у того не будет любви к человеку и к своему служению, то, конечно, он может не выдержать — начнет проявлять нетерпение, срываться.

Если кто-то стал свидетелем злоупотреблений со стороны священника своими полномочиями, или явного небрежениия по отношению к богослужению и своим пастырским обязанностям, других злонамеренных действий, ведущих к вреду для Церкви и людей, то, безусловно, это нужно довести до сведения правящего Архиерея. В таких случаях не нужно бояться, что поступаешь не по-христиански.

Священник — тоже человек

Как помочь тому, кто столкнулся в Церкви с чем-то, что его травмировало? Наверное, постараться ему объяснить, что, если один раз не повезло, то это не значит, будто все священники грубы, либо безразличны, либо холодны — есть немало таких, которые по-настоящему любят людей.

Если человек подготовился к исповеди и Причастию и видит, что священник ведет себя по отношению к прихожанам как-то нетерпеливо или холодно, не стоит пугаться и откладывать исповедь. Пусть душевного расположения к такому пастырю не возникнет, и человеческого участия он не проявит к вам, однако Таинство все равно совершится. А для беседы, в которой хотелось бы что-то для себя прояснить или получить пастырский совет, лучше избрать другого священника. Хорошо бы найти духовника, у которого можно постоянно исповедоваться, потому что ответы на многие вопросы пастырь может дать только тогда, когда он знает вас и ваш духовный путь, особенности вашей церковной жизни. Таким духовником может стать священник, отнюдь не наделенный какими-то особыми дарованиями, но, главное, — ревнующий о спасении своем и своих посомых.

Ну, и опять-таки, когда мы говорим, что священник тоже человек, нужно учитывать массу каких-то факторов чисто даже бытового, житейского характера. К примеру, у этого священника двое-трое и более детей, которые могут болеть, а жена может лежать в больнице на сохранении. И, конечно, если он в какой-то ситуации проявил нетерпение или жесткость, то будет, конечно, виноват, но, с другой стороны, можно ли с него как-то строго спрашивать? Обычное человеческое. Или же, можно допустить, что священник стоит на исповеди, но при этом находится на грани сердечного приступа, или давление у него 200 на 140. И такие случаи бывают.

Ведь часто люди, приходя в храм, совершенно не задумываются о тех, кто там служит или работает, об обстоятельствах их жизни. Хотя, если ты хочешь по отношению к себе участия, внимания, заботы, любви, то, наверное, было бы естественно и уместно быть готовым эти качества со своей стороны тоже проявить.

«Саратовская областная газета»

Записала Инна Стромилова

Священник всегда прав? И как смириться с несправедливостью в храме?

Что делать, если священник неправ, а вы, простой прихожанин, правы и точно это знаете? Как строить свои отношения с духовным отцом, если вы с ним не согласны? Такие вопросы возникают перед прихожанами не так уж редко и каждый раз ставят их в мучительное положение — то ли доказывать свою правоту перед священником, то ли оставить все как есть, промолчать, смириться и попытаться по-другому взглянуть на ситуацию. Именно в такой ситуации оказалась автор письма в редакцию журнала «Фома».

Письмо в редакцию

Здравствуйте!
Священник отказался причастить годовалого младенца, который за 2 часа до причастия пил молоко. Крестная и мать — воцерковлены. Согласно церковному документу «Об участии верных в Евхаристии» от 2015 года, евхаристический пост не обязателен для младенцев до 3-х лет. К большому сожалению, обсудить этот вопрос со священником не представляется возможным. Настаивать на причастии, мне кажется, грешно и вообще недопустимо. Спорить со священником или обсуждать это со священноначалием (жаловаться) — неприемлемо. Кроме того, любые конфликтные ситуации со священнослужителями всегда оборачиваются против мирян.
В большинстве случаев обвинят в недостатке смирения (впрочем, смирения мало у всех людей, это правда), и только незначительная часть священников готова пойти на диалог, и уж совсем немногие из батюшек способны сказать, что они ошиблись, например. Короче, априори священнослужитель всегда прав, а если неправ, смотри выше. Как правильно к этому отнестись? Как вообще мыслить правильно, если со священником не согласен по каким-либо вопросам? Младенца-то причастить можно и в другом храме.
Наталья Черненко

Мы обратились к настоятелю храма в честь святого благоверного князя Александра Невского при университете МГИМО протоиерею Игорю Фомину с просьбой ответить на эти вопросы.

Кто виноват?

— Может ли быть, что священник неправ?

Протоиерей Игорь Фомин

— Да, это бывает. Не думаю, что это бывает очень часто, но бывает.
Как быть в случае, который вы описали? Я думаю, здесь есть о чем задуматься и родителям ребенка, и отказавшему им священнику.

В церкви мы часто можем увидеть плачущих младенцев, которых несут на причастие. Как же так: причастие — благодать, а младенец плачет? Он сопротивляется благодати? Конечно, вполне возможно, что ребенок плачет просто потому, что он замерз, проголодался или хочет спать. Но может быть и нет, и подобная ситуация содержит какой-то знак родителям? Ребенок неотделим от семьи. Невозможно считать, что он живет своей жизнью, ест, пьет, причащается сам по себе. Да, может быть, священник в чем-то не разобрался. Но причина этого может быть невидимая, не осознанная священником (он ведь орудие в руках Божиих) и родителями не понятая.

Начинаешь говорить с родителями, для чего они хотят причастить младенца, отвечают: чтобы ребенок был здоровеньким, чтобы на нем было Божье благословение. Но сами они не причащаются, им самим Причастие не нужно! Мы крестим детей по вере родителей, не по желанию — это разные вещи. Родитель должен быть верующий и только по вере можно крестить ребенка.

Когда Господь обращается к людям, Он ведь не всегда говорит на понятном языке. Вспомните, как в пятой главе книги пророка Даниила рассказывается о пире последнего вавилонского царя Валтасара, который решился на кощунство: приказал принести золотые и серебряные священные сосуды из храма Иерусалимского, чтобы пить вино из них. Когда пир был в самом разгаре, некая невидимая рука на стене зала начертала письмена: «Мене, мене, текел, упарсин». Никто из пирующих не мог их понять, истолковал их только пророк Даниил: они предвещали скорую гибель и царству Вавилонскому, и самому царю. В ту же ночь Валтасар был убит. Почему Господь напрямую, на понятном языке не обращается к пирующим? Понимаете, мы не можем взять и сказать: Господи, Ты вот нам отказал в причастии, но Ты скажи напрямую, простыми словами, что Ты хочешь, чтобы мы все это поняли. Нет, человек должен сам дойти до смысла. В духовной жизни не все так просто. Царство Небесное силой берется и употребляющий усилие получает его (Мф 11:12). Это относится лично к человеку, а не к его ребенку, его ближнему. Духовная жизнь — не инструкция по переходу с одной стороны улицы на другую. Духовная жизнь — это жизнь, в которую мы можем прийти, только усвоив какие-то уроки, что-то пережив, отказавшись от себя, изменив себя по Евангелию. А все Евангелие говорит о смирении Богочеловека.

— Это то, что можно сказать родителям. Но разве священнику вы ничего не хотите сказать?

— Хочу. Я не знаю, что происходило в той ситуации, возможно, чего-то люди просто не поняли или не восприняли, что-то такое священник увидел, что заставило его так сказать. Но я, как священник, ставлю себя на его место и вижу, что я, скорее всего, неправ, потому что объяснение было дано очень неубедительное.

Даже Серафим Саровский говорил: «Когда я говорю от себя, я часто бываю неправ. Когда я говорю от Бога, по Священному писанию, тогда надо ко мне прислушиваться».

И мне стыдно за своего собрата, который не причастил ребенка. Лично мне, как священнику, действительно стыдно.

Возможно, этот священник в чем-то не разобрался, может, он сам никогда не ходил с детьми в храм. Священнику тоже важно время от времени ходить в церковь как простому прихожанину вместе с женой, со своими детьми. Потому что, когда ты стоишь в храме, смотришь, как твой собрат служит, ты понимаешь, как делать не надо или, наоборот, как надо делать. И на этом учишься и исправляешь ошибки.

Ошибки все совершают. Все мы бываем неправы. И я, конечно, неправ бываю. И я бы был благодарен людям, если бы они подошли ко мне со своим вопросом и сказали: батюшка, объясните, почему так? Но там ведь люди не спрашивали, они возмутились?

— Люди не возмутились. Это их ранило и поставило в неловкое положение. Ведь между священником и мирянином должны сложиться очень доверительные отношения. Духовный отец — это тот, кому ты вручаешь душу.
— Один известный пастырь предложил как-то такую метафору: священник — это официант между пришедшим в кафе человеком и поваром, который будет его кормить. Официант — это такое звено, от которого не зависит состав пищи. Но от него зависит, придет человек сюда еще раз или нет (от повара это зависит само собой!).

Вопрос здесь, в общем-то, сложный. Не складываются взаимоотношения со священником?

Но священник тоже не может быть этаким бюро добрых услуг. Мы приходим в храм изменяться, а не менять других. Дело священника — утешать страждущих, поддерживать, но ни в коем случае им не потакать.

Если не складываются взаимоотношения — поменяйте приход. Найдите того, кто будет для вас наставником. В храм вы всегда можете прийти и помолиться. А духовное окормление вы будете получать в другом месте. Все люди разные, и все священники разные, так Богом устроено. Постарайтесь найти того, кто будет вас понимать и, главное, кого вы будете слышать и слушать.

Фото Сергея Воронина

Жаловаться или нет?

— Какова мера ответственности духовного отца за свое духовное чадо? Некоторые священники считают, что надо давать советы тем, кто о них просит, другие так не считают. А Вы как думаете?

— У каждого свое предназначение от Бога. Один священник не дает никаких советов, другой, наоборот, очень четко рассказывает, как жить, какого цвета обои выбрать и так далее. Кто-то найдет себе сурового старца, который будет его в хвост и в гриву гонять. А другой найдет себе мягкого, который будет его только утешать: какой ты молодец, как ты правильно поступил. И тот и другой мирянин при этом может вдохновиться и совершить великие духовные подвиги. Господь приведет каждого именно туда, куда ему нужно и полезно.

Когда пришла в нашу страну перестройка, духовенства было мало и не очень оно было готово принять такое количество страждущих, интересующихся людей. Недаром же Моисей 40 лет по пустыне выводил народ из страны Египетской, чтобы ничего из прежней жизни не вошло в Землю обетованную. И вот во время перестройки все то, что должно быть тайным и сокровенным, келейным, стали возводить в ранг праведности: пост, молитва, исповедь, причастие. А ведь это только средства достижения чего-то. А вот чего — нередко мы просто не понимаем.

Посмотрите, у нас все книжки про монастырь, про то, как нести послушание по его правилам. Мы идем к священнику, чтобы он решил наш вопрос как духовник монастыря: тебе надо машину вот такую, детей столько-то, за грибами тогда-то, ну и так далее. И это кажется замечательным. В самом деле, очень удобно: батюшка, а что мне делать с мужем, а что мне делать с женой, а как вести себя с детьми? Насущные вопросы? Насущные. Будут задавать до скончания века. Нам очень нравится такая игра в духовность: выполняй строго заданные правила и можешь считать себя образцом благочестия. Но это игра — к духовности она имеет мало отношения. Поэтому давать советы, не давать советы — это очень большой вопрос.

У нас есть Евангелие, та книга, которая нас приводит к обóжению, сорадованию — тому состоянию, для которого человек и творился Богом. Первый признак того, что человек правильно идет, — это радость. Не веселость, а радость. Это разные вещи. При этом священник является третейским судьей между тобой и Евангелием. Независимо от его личных особенностей, мы сверяем направление хода своей жизни, вынося свои поступки, мысли, намерения на суд исповеди перед духовником. Так неужели вся духовная жизнь сводится к тому, сложились у меня отношения с батюшкой или не сложились? Похвалил он или нет?

— И все-таки что делать человеку, который уверен, что священник поступил не так, как надо?

— Если Вы не согласны со священником, то можно поступить следующим образом. В каждой епархии, благочинии есть духовник, у которого все священники регулярно исповедуются несколько раз в год. Вот именно такие вопросы и можно решить с ним. Кстати, даже не называя имени «обидевшего священника».

— А что ответит духовник? Даст четкие правила «как правильно причащаться»?

— Духовник разъяснит, надеюсь, все. Но, конечно, четких правил нет. Всегда есть икономия, отступление от правил, которые дают разные послабления.

Допустим, Великий пост, Страстная Пятница, строгий пост. От этого поста освобождаются беременные и старики: по уставу после захода солнца они могут выпить немножко воды и вкусить немножко хлеба. Кто-нибудь так постится сейчас? Я не имею в виду беременных и стариков, вообще кто-то так постится?

Да, духовник ответит, как надо причащать. Что в соответствии с такими-то правилами человек до 7 лет считается младенцем, поэтому он может причащаться не натощак. Он даже может, наверное, дать письменное разъяснение. Эту бумагу всегда можно показать священнику и потребовать исполнения. Только как ты будешь приходить на причастие потом? Ведь причастие не самоцель. Мы причащаемся не ради причастия…

— То есть Церковь не рынок. Ты не можешь хлопнуть по столу документом.

— Хлопнуть-то можешь. Только что дальше будет? Дело в том, что есть другая форма отношений в Церкви. Когда человек (напомню, кстати, что и священник тоже человек), начинает смиряться, у него в жизни вдруг начинают происходить чудеса. Смирение — это не рабская покорность, а радостное, благодарное принятие того, что тебе ниспосылается. Я бы именно на это обратил внимание человека, который написал письмо.

Фото Виктора Велина

Эта дверь открывается на себя

— Автор письма очень горько говорит именно о том, что некоторые священники как бы присвоили себе монополию на истину в последней инстанции и оперируют понятием смирения всегда в своих интересах. Паства у них всегда виновата в недостатке смирения.

— Нет, это не так. Священникам дано право пасти вверенную им паству, направлять, вразумлять, утешать. Мы приходим в Церковь и должны изменить себя, а это не всегда бывает приятно, безболезненно.

Вы вполне можете доказать свою правоту. И это бывает часто. Но что дальше-то с этой правотой делать?

Можно с этим поэкспериментировать. Мы же знаем, что снимают священников. Это происходит и в Москве, и в самых разных епархиях…

— То есть все равно ответ Церкви: смиряйтесь?

— Ответ Церкви: спасайся! Мой ответ: смиряйся. Я просто искренне хочу духовно помочь тому человеку. Я призываю не просто к смирению, а смирению как радости, благодарности и осмыслению собственной жизни.

Давайте просто разберемся. Человек возьмет и докажет свою правоту. Я вам гарантирую, что в данном случае он сделает это элементарно. Можно открыть правило Святых апостолов, показать священнику, и все. Вывесить в Интернете, на приходской доске, чтобы уж никто не сомневался. В епархию написать, чтобы последовали административные выводы. Этот человек докажет, что прав он, а не священник. Что дальше? Что изменится в его отношениях со священником, которые, как я понимаю, у него не складываются?

Я сейчас не заступаюсь за того священника, ни в коем случае. Я просто думаю, почему эта ситуация вообще сложилась, из-за чего она произошла.

Самый страшный грех нашего времени, я считаю, — это не гордость, не пьянство, не блуд, не убийство. Это способность к оправданию себя абсолютно во всем. Потому что я достоин всего мира, я от мира должен взять по максимуму, потому что мир крутится вокруг меня.

— Так что же делать этому человеку? Доказывать свою правоту или смиряться?

— Пусть этот человек прав. Но пусть он подумает, зачем ему эта правда.
Сколько людей на свете, столько правд. Вот самая обычная ситуация: приходят муж с женой в храм, ругаются. Слушаешь мужа: прав. Слушаешь жену: права! Правы ли они оба? Наверное, нет. Но что делать? Где истина? А истина может быть только во Христе — в том смиренном Христе, Который проливает кровь, Который дает Себя распять, не призывает легион ангелов, чтобы всех низвести и покорить, вылечивает ухо, которое отрезают рабу Малху в Гефсиманском саду. Тому самому рабу, который пришел Его взять! Господь не противоречит этой мирской неправде. Он выходит, предает Себя на распятие, чтобы чада Его имели надежду на спасение.
Давайте подумаем, может, Господь такими препятствиями дает вам возможность войти в Царствие Небесное? Может, это знак к тому, чтобы задуматься: почему меня останавливают, а других нет? В церковной истории много таких примеров.

Вот Мария Египетская. Она блудница, плыла с паломниками на корабле и блудила с ними. И вот все эти паломники так называемые заходят в храм, а ее Господь не пускает. Почему? Разве среди всей остальной толпы все были безгрешные? Она же с ними и блудила! Что она делает? Бежит в Небесную канцелярию жаловаться: где правда, что это такое, почему так несправедливо? Нет! Она выбирает покаяние и жизнь в пустыне до конца дней. Здесь человек должен задуматься: что дальше?

— То есть нужно научиться переводу с языка формального служения на язык глубинного понимания?

— Да. Это язык обóжения. Мы же созданы для того, чтобы обóжиться, прийти в состояние божественное. Когда человек насаждается в Раю, ему даются заповеди: возделывать Рай, трудиться. И именно этим трудом он может войти в радость Господа, стать как боги. Лукавый приходит и говорит: ничего не надо, никаких диет соблюдать не надо, сейчас я тебе таблетку такую дам, съешь, сразу похудеешь, выучишь английский, и трудиться не надо, вообще ничего делать не надо. На вот, только съешь яблоко — и будешь как боги, и все сразу познаешь. Но это ложь! Посмотрите на историю человечества: исходящее от диавола — ложь! Людям предлагается от Бога путь смирения и труда. Но они отвергают этот путь. Они хотят доказать, что священник неправ. Ну, смирится перед тобой священник, извинится, что дальше? У вас наладятся взаимоотношения? Вряд ли. Будет изгнание из рая.

— То есть ваш совет такой: выбирая между доказательством своей правоты и смирением, — выбирай смирение.

— Надо выбирать между любовью к себе, любовью к собственному торжеству и общинной семейной жизнью. Мне в семье больше нравится. А в семье дверь между людьми открывается только на себя. Надо себя всегда ужать в чем-то. Попробуйте, докажите зеркалу, что оно неправо. Докажите! А вот смиренному человеку вы докажете, что он неправ. Только потом раскаетесь триста раз. Я думаю так.

— Вы хотите сказать, что победа в этом споре всегда будет пирровой победой?

— Да! Абсолютно правильно. Победить вы победите. Вы сожжете Москву, как Наполеон, но отступление-то будет очень тяжелым. Надо уметь сдавать Москву, чтобы выигрывать сражение.

Об одиночестве и надежде на Бога

Вот вопрос: что полезнее для юноши, который разочаровался в людях, – отдалиться от всех и ни с кем не встречаться, замкнуться в себе из опасения новых неприятностей или все-таки устанавливать социальные связи, вступать в отношения с людьми и не бояться новых разочарований?

Монастырь в Метеорах с сеткой для подъема

И еще один: чувство душевного одиночества и отдаление от близких не становятся ли стимулом к более тесному общению с Богом? Такому, что юноша решает вступить на монашескую стезю. Как вы думаете, это будет верным решением?

Ответим сначала на второй вопрос. Прежде всего мы должны знать вот что: никто не может сделать что-то правильное тогда, когда он во власти различных эмоций, управляющих его духовным миром. То есть: если человек переживает разочарование в людях и живет в одиночестве и изоляции, это не лучшее время для принятия важных решений – о женитьбе или монашестве. Он должен подождать, когда восстановятся мир и гармония в его душе, и только после разбираться в том, чего же он хочет в своей жизни. И тогда по своей свободной воле сможет сделать то, что задумал. Очень огорченный или очень радующийся человек всегда ошибается в своих решениях. Поэтому в одном поучении сказано: никогда не принимай решения, когда ты обижен или воодушевлен, потому что, как правило, позже будешь раскаиваться.

Я думаю, со всеми нами случалось так, что мы принимали решение сделать что-то, будучи очень радостными и взволнованными, но потом оказывалось, что жить в таком же состоянии, в каком находились прежде, мы не можем: эйфория прошла. С другой стороны, монашеская жизнь трудна. Трудность ее не в том, что мы встаем до рассвета, ночи напролет кладем поклоны, не едим мяса и постимся – этому не трудно следовать. Сложность монашеской жизни в другом. Я думаю, что самое трудное – сокрушить идола, живущего в нас. Когда человек становится монахом, он понимает: то представление о себе самом, что у него сложилось в миру, а именно: что он очень хороший человек, добродетельный, живущий духовной жизнью, – всё это в монашестве рушится, терпит крах; человек сокрушается, разбивается красивая картинка о своем собственном «я». Необходима огромная душевная сила, чтобы противостоять этому сокрушению. Необходима исключительная душевная сила, чтобы не отчаяться. Потому что только теперь видишь, что ты по сути собой представляешь, – а такого о себе ты и помыслить не мог. Видишь в себе все пороки мира, все страсти, помыслы, всё странное и необычное, о чем и не думал никогда, что это может быть в тебе, – но вот всё это возникает в тебе, сея в душе страх и тревогу.

Тогда человек спрашивает себя: «Что происходит со мной? Почему?» Потому что для того, чтобы обновился весь человек, он должен опуститься в глубины смирения. Этому невозможно научиться в миру. Это не то что чьи-то слова: «Ты грешный, немощный, окаянный!» Это приходит с опытом. Жизнь человека часто трагична. И в то трагичное время остается только одно у человека, у монаха. Что же? Вера в Бога. Вспомните, как преподобный Силуан Афонский переживал ад, уже почти на пороге погибели, и Господь наказал ему держать свой ум во аде и не отчаиваться. Спасательным кругом для человека остается надежда на Бога; человек не может надеяться на себя. Не дай Боже пережить это состояние безнадежности. Хорошо, если есть надежда, – трагедия, если ее у вас нет.

Я часто повторяю: то, что мы каждый день видим вокруг себя и с чем живем, – я говорю здесь о смертности человека, чувство которой иногда толкает его к самоуничтожению, – это же испытывают и святые, но с одной лишь разницей. Они переживают свою смертность с единственной надеждой – на Бога. А сегодня человек ощущает ограниченность своей жизни, ни на что не надеясь, так что единственной его надеждой оказывается смерть. Он не может вынести жизнь – и потому приходит к самоубийству или же находит другие способы уничтожить себя: например, лекарствами, наркотиками, еще чем-нибудь, лишь бы выйти из этой пустоты. Он не может пережить реальность окружающего и реальность самого себя. Он начинает искать им замену: в выпивке, марихуане, табаке… – тут ищет утешения.

Трагическую ограниченность жизни переживают и монахи, переживают еще более напряженно и реально. Это трудно. Думается, у живущего в миру бывают ситуации, когда он подходит к крайнему пределу своей выносливости. Такое бывает хоть раз в жизни каждого человека. Но знаете, что я вам скажу? Это просто замечательно, превосходно!

Корзина для спуска и подъема в Метеорах

Почему? Потому что потом становится легко. Это словно по тебе проехали катком, а после маленькой машинкой – а ты ее и не чувствуешь, она не производит на тебя никакого впечатления, потому что только что ты был раздавлен тяжелым катком. Когда человек, углубившись в суть своего бытия, чувствует отчаяние, он может подняться, лишь имея надежду единственно в Боге. Если нет надежды на Бога, то это проблема, потому что ты вынужден полагаться на что-то другое, и получится как с веревкой на Метеорах. Вы бывали на Метеорах? Раньше там не было дорог, и монахи спускались на веревке. Садились в корзину – вы, наверное, про это читали: об этом написано в старых книгах. Там огромные скалы. В одном анекдоте рассказывается, как какой-то паломник садится в корзину, чтобы спуститься. И спрашивает монаха, который должен его спустить:

– Отче, а как часто вы меняете веревку?

А тот ему отвечает:

– Когда порвется, тогда и меняем!

Представьте себе: вот спускают тебя в корзине. Под тобою пропасть. А потом ждут другого, под которым порвется веревка, и тогда ее заменят. Если мы хватаемся за веревки – за человеческие веревки, мы совершаем ту же ошибку.

Теперь давайте обратимся к первому вопросу.

Решаешь не сторониться людей и не замыкаться в себе. Но не уходят от одиночества те, кто возвращается домой только обойдя все бары, где пили до умопомрачения, а потом их тошнило вот здесь и вон там, потому что выпили десять бутылок вина. Это не решение проблемы. Решение проблемы одиночества в другом. Ни тут и ни там. И то и другое – человеческие способы, которые приводят к болезненным состояниям. Решение проблемы одиночества в том, чтобы человек научился правильному общению: как правильно общаться с другими людьми и – главное – как общаться с Богом, Который Отец нам. Он никогда не будет разочарован Богом и не будет Им предан. Так что если есть правильные отношения с Богом, тогда чувство присутствия Бога переполняет человека, давая ему все то, чего ему недостает. И даже если кто-то сделает человеку больно и разочарует его – да, он может огорчиться, однако никогда не достигнет предела отчаяния, потому что и не ждал слишком многого.

Трагедия в том, что сегодня мы отдаем все свое сердце, все свое существо мирскому, чему-то ограниченному, относительному. А потом наступает час, и мы разочаровываемся – не потому, что люди плохие. Нет, они не плохие, они очень хорошие, но мы говорим здесь о тех, кто не в полной мере отвечает нашим ожиданиям. Они не имеют такой возможности, не имеют сил или же не могут почувствовать то, что мы чувствуем. Знаете ли вы, как страшно кого-то любить и желать, чтобы и он любил тебя, а он не может этого сделать? Это трагедия.

– Я так люблю тебя, так люблю – а ты меня не любишь!

Хорошо, любит, но не так горячо. Ведь нельзя себя силой заставить любить. Нет такой кнопки, которую можно было бы нажать и влюбиться. Ты можешь его любить, желаешь вступить в брак, все мечты твои об этом, все существо твое стремится к тому, чтобы видеть любовь свою везде, в книгах – так, чтобы какую книгу ни открыть, увидеть и там, – даже в еде, в кастрюле. Но предмет твоей любви чувствует иначе. Или он связан с другим человеком, или не испытывает к тебе тех же чувств. Как тут поступить? Покончить жизнь самоубийством? Что происходит с нами, когда тот, кого любим, не может ответить взаимностью?

Или другая ситуация. А я вам рассказываю о том, что происходит с нами каждый день. У вас семья, отношения просто прекрасные, но в какой-то момент один из супругов в искушении предает другого. Что тогда делать? Отчаиваться? Становиться крайним эгоистом – испытывать все те нездоровые чувства, уродливые, болезненные, разрушительные? А если приходит твой последний час, если умирает твоя вторая половинка или твой ребенок или случается еще что-нибудь трагическое – то, что происходит с нами каждый день? Если вы отдаетесь этому всем своим существом, то и сами знаете: придет разочарование. Вот и гложет нас страх, неуверенность. Мы чувствуем неопределенность нашей жизни, и это приводит к стрессу, к тревожности. Почему? Потому что мы так построили нашу жизнь, потому что считаем это главным. А еще здоровье. «Было бы здоровье!» – говорим. Но так ли важно здоровье? Всегда ли оно будет у нас? Разумеется, когда-нибудь мы потеряем здоровье. А чего ожидаем? В 80 лет быть абсолютно здоровыми? В определенное время твое здоровье ухудшится. Наступит и момент, когда ты разочаруешься в своих детях, в своей жене, в своей работе, в себе самом, в своих силах – во всем этом. И это разочарование – твоя погибель, потому что ты все силы своей души отдал этому.

А ведь первая и основная Божия заповедь – возлюбить Бога всем своим существом, всем своим сердцем, душой, умом, волей – всем. Если мы любим Бога всем своим существом и уповаем на Него, остальное приходит как следствие. Бог есть твердое основание, которое никогда не будет поколеблено; все, что нападает на Бога, – разбивается. Даже сама смерть не может победить веру в Бога. Так что, имея крепкую веру, человек преуспеет в жизни и преодолеет все неприятности, с которыми встретится. Разумеется, не оставаясь совсем равнодушным к ним, но его чувствам будет определена граница. Он может сказать так, как говорят пожилые люди, наши бабушки: «Как Богу угодно; что Богу угодно; такова Божия воля». Это простые, но очень важные слова. От них, от этой веры приходят мир и покой, проходит тревога, охватывающая нас, – потому что вера дает Богу действовать в нашей жизни. А если мы хотим сами все устраивать и организовывать, тогда, конечно же, в любой момент ждем, что что-то не заладится и всё рухнет.

Поэтому, когда нас охватывают те юношеские чувства и мы уединяемся, запираемся в своей комнате, не выходим на улицу, а нам стучат в дверь и оставляют еду у порога или же переходят на общение с нами через записки: мать оставляет записку: «Пообедай», – ничего дельного не получается.

Да, это плохо, нездорово – не делайте так! Поймите: суть проблемы в другом. Вот ты отстранился от всех или ушел из дома (это две крайности) – и что? Выбери срединный путь и пойми: проблема не в том, что кто-то тебя разочаровал, а в том, что у тебя нет существенной связи с Богом. В этом заключается суть проблемы, это является тем решением ее, что всегда предлагала Церковь. Так что Церковь современна, сегодня она модный тренд – и мы все должны чувствовать, что являемся последним словом моды. Потому что слово Церкви актуально и отвечает на самые насущные вопросы современной жизни человека, особенно молодого человека. А те, кто, как говорится: «предки», так у них нет этих вопросов – они копят деньги в банке и ждут пенсии. Защищенность. Заботятся о своем здоровье, часто ходят на обследования, по врачам, следят, чтобы не повысился уровень холестерина, сахара и проч. Да, чтобы защититься, они делают тысячи вещей и не чувствуют отсутствия Бога. Это неправильно.

Сегодня молодежь горячо откликается на все события, и это хорошо, потому что эта динамичная жизнь приведет молодого человека к живому познанию Бога. Потому-то многие сегодня и воцерковляются, а социологи всё спрашивают: «Что же такое случилось?» А что случилось? Пусть сами узнают что. Почему так? Потому что есть один фактор, который не подлежит интерпретации. И этот фактор – Бог, а другой фактор – человеческая душа, и они связаны напрямую и парадоксальным образом. Душа молодого человека интуитивно чувствует (и, конечно же, не имеет значения, что он немного растерян) – она чувствует: есть то, чего ей так недостает, и когда она найдет Бога, всё автоматически отходит на второй план. Иными словами, когда мы находим Бога в своей жизни, тогда наступают изменения, которые невозможно объяснить словами. А взрослые люди спрашивают:

– Что это с моим сыном? Прежде его не застанешь дома, возвращался всегда под утро, нервничал из-за мелочей… Ему мало было одной девушки – хотел десять. Почему сейчас не так?! Что с ним? Ему нужен психиатр, он должен пойти к врачу!

Метеоры. Монастырь на скале

А те явления, по поводу которых, следуя светской логике, нужно обращаться к врачу, – это процесс изменения и преображения человека. Меняются его потребности, восприятие, чувства, меняется вся его сущность, его отношения с миром, с самим собой, со своими близкими, со своим телом, с телами других. Все эти изменения чувств нельзя объяснить. Если вы убираете действие Божией благодати, не принимаете его, не признаете его, то тогда, действительно, нужно идти куда-нибудь на консультацию, потому что тут нет другого объяснения.

Еще раз повторяю, чтобы закончить.

Есть две крайности. Человек замыкается в себе и ни с кем не общается – таким способом он защищается. Но со временем это приведет его к весьма болезненному состоянию. Это неправильно. Вторая крайность: чтобы забыться, пуститься во все тяжкие, гулять до упаду, пить, развлекаться – чтобы развеяться. Знаете, что значит слово «развеяться»? Разорваться на тысячи частей и пустить их по ветру. Пойди собери потом эти части! И вот ты разорвал себя на тысячи частей, потерял себя, потерял связь с самим собой и не можешь заново себя собрать. Необходим срединный путь, гармония, а не та или другая крайность. Надо научиться разбираться в себе, в том, что тебя составляет, и поставить эти составляющие в нужном порядке. Надо понять абсолютную необходимость связи с Богом. Во-вторых, понять, где начинаются и где заканчиваются отношения с другими людьми, чего ждать от других людей, от самого себя, от естества вещей, от среды, а когда что-то случается, не разочароваться, а рассматривать это как естественное явление жизни. Наша повседневность включает в себя и это – такова она, наша жизнь.

Что касается сокрушения идола собственного «я» – то делай это в монашестве, делай это, живя в миру, причем в миру встречаются и весьма жесткие способы для этого. Иногда даже более жесткие, чем в монашестве, потому что в миру чаще происходят дикие вещи – кто-то наподдаст тебе, а никому до этого и дела нет. Правда, в миру есть человеческие удовольствия, которые даны были людям как простое решение проблем, то есть решить все можно просто; в монастыре этих человеческих удовольствий нет, и человек переживает всё один, совсем один, без чьего-либо вмешательства. Ничего нет, абсолютно ничего. Единственная надежда – на Бога, но и Бога нет – то есть Он есть, но при этом Его нет: Бог есть до тех пор, пока не скажешь: «Все кончено, погибаю!» Почему? Потому что тогда человек, так сказать, активирует свои силы, то есть находит в себе те силы, которыми обладает. Но это очень болезненный процесс. Христос как Человек, приняв Крест, достиг предела сил и потому возопил: «Боже Мой, Боже Мой, почему Ты оставил Меня?» Каждому человеку положен какой-то предел; но смотрите: Христос обратился к Отцу с молитвой как Господь, и в этом суть нашей борьбы. Когда мы совершенно одни и рядом нет никого, нет ни людской, ни Божией помощи, очень трудно обратиться к Богу, очень-очень трудно. А в миру есть человеческие радости, так что там все идет по-другому. Хотя, может быть, я и ошибаюсь тут. Но в любом случае опыт многих монахов и святых показывает: в монашестве человек оказывается действительно на пределе – пределе своей выносливости. Поэтому невозможно человеку, который не имеет душевных сил, выдержать монашество – никоим образом не выдержит. Монашество как печь, где температура – в тысячу градусов. Там горит и плавится металл, а не люди. Вот так. А внешне это никак не заметно.

Однажды я приехал в монастырь на Святой Горе Афон. Не буду говорить, в какой. Внешне он производил очень приятное впечатление: все монахи улыбающиеся, вежливые, молодые, образованные, среди них были и университетские преподаватели, и врачи, так что говоришь себе: в этом монастыре царит радость, что на Афоне не так часто встречается. Я посетил старца, который был болен и лежал в постели, – я был знаком с ним. Я спросил у него:

– Как дела твои, батюшка? Как поживаешь?

– Хорошо! – отвечает.

Мы поговорили немножко, и он спрашивает:

– Нравится тебе наш монастырь?

– Прекрасная обитель! Все монахи хорошие, улыбающиеся!

А он мне:

– Знаешь, что я тебе скажу? Это снаружи всё так выглядит, но если взглянуть глубже, то это страшное поле боя, горнило, которое переплавляет тех, кто живет здесь.

И действительно, этот такой красивый монастырь был одним из самых аскетических на Святой Горе Афон, то есть аскезы, что практиковалась в этой обители, не держались в других афонских монастырях. А тут она была во всем, и в еде, и в… ох, не стану об этом говорить, чтобы вы не ужаснулись. Там были очень жесткие правила. А внешне это не проявлялось. Почему? Именно потому, что духовные явления не похожи на мирские, и когда ты, например, переживаешь духовное борение, это не то что когда у тебя болит живот или когда, как это происходит в миру, возникнет какая-то скорбь: у тебя не начинает учащенно биться сердце, ничего такого не происходит. Все спокойно, ты контролируешь свое физическое состояние – все эти физиологические проявления – в глубине своего сердца, своей сущности, но борение идет – жестокое борение. Не знаю, удалось ли мне это вам объяснить.

Не все люди одинаковы, поэтому каждый переживает это по-своему – в зависимости от своего характера и восприимчивости, и у одних это начинается с первого дня, у других – позже. По Божиему Провидению это так происходит. И не все переживают одни и те же борения. Есть люди, которые выдерживают исключительно много войн, и притом значительных, просто что-то невероятное, немыслимое, и если я это опишу, мне не поверят.

Три отрока в печи вавилонской. Мозаика монастыря Осиос Лукас

Преподобный Силуан Афонский говорит: «Если бы я знал, какие ночи проведу в монастыре, то не провел бы здесь и одной! Тем не менее, я провел здесь тысячи ночей». Именно потому, что он пережил это с Божией благодатью. Если отнять благодать, все стало бы невыносимым. Но, дети мои, каким бы страшным это ни казалось, об этом важно знать. А помните, в Ветхом Завете рассказывается о трех юношах, которых вавилонский царь бросил в печь, где огонь, пылая, поднимался на 40 локтей? Представьте себе: на 40 локтей! Сколько это метров? Почти 25 метров. 25 метров пламени – никто не мог приблизиться к печи. А юношей бросили в этот огненный ад. Когда их бросили в печь, случилось чудо: в печи стал дуть влажный ветер, который отогнал пламя. Все думали, что юноши умрут. А они среди пламени пели и славили Бога. Так же происходит и с человеком, который переживает духовные события. Стороннему это представляется ужасным, но эти борения нельзя увидеть, а когда сталкиваешься с ними внутри, то переживаешь нечто странное, так что как будто и не чувствуешь всего этого. Спросишь: как же не чувствовать, когда чувствуешь? Это парадоксально, но так всегда происходит в Церкви. Сосуществуют жизнь и смерть, радость и горе, бедность и богатство, аскетизм и веселие, трагедия с радостью Божией. Так что, хотя человек претерпел это страшное испытание, он не бежал от него, а остался, потому что обрел присутствие Бога, которое орошало пламя.

Но в основе всего этого – вера. Если человек не имеет веры, у него ничего не выйдет. Поэтому разочаровавшийся в людях никогда не сможет стать монахом. Монахами становятся очень оптимистичные люди, те, которые не только не разочарованы, но – скажу так: абсолютно уверены в том, что могут достичь в жизни всего, но сознательно отринули это. Так что монашество не выход из ситуации безнадежности, как некоторые говорят: «Хочется покончить жизнь самоубийством или уйти в монахини!» Это не решение, а ошибка…

Без надежды на Бога жить невозможно

Беседа на апостольское чтение 4-й Недели Великого поста.

В апостольском чтении 4-й Недели Великого Поста апостол Павел говорит о христианской надежде. Он обозначает всех христиан как людей, прибегших «взяться за предлежащую надежду, которая для души есть как бы якорь безопасный и крепкий» (Евр. 6:18–19).

Итак, Павел уподобляет христианскую надежду якорю. Прекрасный образ! Якорь мореплаватели бросают тогда, когда останавливаются, когда движения вперед по каким-то причинам не может быть. Также и для нас добродетель надежды наиболее важна в те минуты, когда наш корабль веры не может плыть дальше: либо в нем обнаружилась какая-то поломка, либо он попал в шторм и со всех сторон колеблется волнами. Когда житейские бури грозят опрокинуть этот корабль или унести в открытое море, надо сворачивать паруса, останавливать движение и бросать якорь надежды. Мы переживаем трудный период и не плывем дальше, но якорь надежды удерживает наш корабль веры и сохраняет от бушующей стихии мира и греха.

Увы, далеко не всегда мы способны уверенно двигаться вперед в духовной жизни, лететь по волнам житейского моря на всех парусах. Бывает время, когда грех торжествует над нами, и мы с позором останавливаем наше плавание. Тогда речь уже не о том, чтобы победить грех, а о том, чтобы не упасть еще ниже и с молитвой переждать время своего бессилия, прося Господа о помощи. В таких ситуациях человеку остаются только молитва и надежда.

Иметь надежду – это не мало, братья и сестры, это очень много. «Надежда есть обогащение невидимым богатством; надежда есть несомненное владение сокровищем еще прежде получения сокровища», – писал преподобный Иоанн Лествичник (1). Если у нас все плохо, но мы имеем надежду, мы богачи. Надежда соединяет человека с Богом и обращает на нас благословение Божие даже тогда, когда мы, по грехам нашим, недостойны его.

Надежда – это то, что остается у верующего после того, как он поймет, кто он есть; когда он познает свой «богатый внутренний мир». Когда христианину становится стыдно и противно от зрелища своей собственной души, надежда становится порогом, который останавливает человека на пути к отчаянию. Именно надежда проводит наше покаяние между отчаянием и самооправданием, как между Сциллой и Харибдой. Как важно понять и прочувствовать две важнейшие грани покаяния: да, я неисправимый грешник и умираю от грехов, но Христос пришел для моего спасения и Он не бросит меня погибать. От соединения этих двух мыслей и рождается христианская надежда.

Православный катехизис дает прекрасное определение обсуждаемой нами добродетели: «Надежда христианская есть успокоение сердца в Боге с уверенностью, что Он непрестанно заботится о нашем спасении и дарует нам обещанное блаженство» (2). Как хорошо написано: успокоение сердца в Боге. Кто-то скажет: мы грешны, а разве сердце грешника может успокоиться в Боге? Может, если человек не отождествляет себя со своим грехом. Если верующий не хочет грешить, но грешит по немощи, Бог принимает его покаяние и утешает сердце. Для того и утешает, чтоб человек открылся для Бога больше и грешил меньше, чтоб он учился побеждать грех.

«Надежда будущих благ всегда уменьшает трудности настоящей жизни», – писал святитель Иоанн Златоуст (3). Не только для IV века актуальны эти слова, но и в наше время имеют тот же вес. Без надежды на Бога и сегодня жить решительно невозможно. Мир постепенно исполняет написанное о нем в Священном Писании и неуклонно движется к погибели. Зло огустевает и все более и более наполняет наше бытие. Выдержать свою личную испорченность и высокую концентрацию зла в мире невозможно без надежды на Господа и Царство Его.

Надежда непременно должна быть именно религиозная, а не мирская. «Не надейтеся на князи, на сыны человеческия, в нихже нет спасения» (Пс. 145:3). Обычная, мирская надежда уже давно посрамлена самой историей. Например, в начале XX века люди всерьез верили, что путем социальных изменений, через научно-техническую революцию можно прийти к всеобщему счастью. Но последующие годы XX века показали страшную неправду этой надежды. Страну залили кровью и наполнили концентрационными лагерями. Миллионы стали жертвами надежды на «светлое будущее» без Бога. А те, кто остались живы, дождались ли этого «светлого будущего»? Мирская надежда обманывает, но упование на Господа не обманет никогда.

Наша надежда – невидима. «Надежда же, когда видит, не есть надежда; ибо если кто видит, то чего ему и надеяться?» (Рим. 8:24) Она невидима и духовна, как то Царство Небесное, которое обещано нам. Как якорь корабельный прикрепляет судно к морскому дну, так якорь христианской надежды соединяет нас с небом. Не с миром сим, но с небом и Самим Владыкой неба и земли, Который именуется в Писании Надеждой: «Надежда Израиля, Спаситель его во время скорби!» (Иер.14:8) – восклицает пророк Иеремия к Богу.

Посему никогда не будем терять надежды на Господа, потому что Он всегда силен исполнить наше упование на Него. «Блажен, кому помощник Бог Иаковлев, у кого надежда на Господа Бога его» (Пс. 145:5). Когда все плохо, когда у нас не получается ничего, когда поражение следует за поражением, когда небосклон нашей духовной жизни покрыт тучами и не видно никакого просвета – сохраним надежду, браться и сестры. «Кто находится между живыми, тому есть еще надежда, так как и псу живому лучше, нежели мертвому льву» (Еккл. 9:4), – говорит Екклесиаст. Бывает, что и мы в жизни по грехам нашим уподобляемся псам и становимся противны сами себе. Но если мы еще живы, значит надежда есть и все еще может исправиться и обязательно исправится, ибо жив Господь Бог наш. Укрепимся этой мыслью и продолжим великопостное шествие к нашей надежде – Царствию Небесному, которое обещал нам Христос.

Сергей Комаров

Примечания:

1) Преподобный Иоанн Лествичник. Лествица. Слово 30. Эл. ресурс: https://azbyka.ru/otechnik/Ioann_Lestvichnik/lestvitsa-ili-skrizhali-dukhovnye/35
2) Пространный православный катехизис. Часть 3. О надежде. Эл. ресурс: https://azbyka.ru/otechnik/Filaret_Moskovskij/prostrannyj-pravoslavnyj-katekhizis/3_1
3) Сокровищница духовной мудрости. Надежда. Эл. ресурс: https://azbyka.ru/otechnik/prochee/sokrovishnitsa-duhovnoj-mudrosti/178

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *