Киноварь мастерская церковного искусства

Александр Лавданский: из авангарда – в иконопись (+ Фото)

Когда-то Александр Лавданский писал работы авангардистского характера, участвовал в скандальных выставках советского андеграунда на Малой Грузинской… Сегодня он один из ведущих отечественных иконописцев. Насколько длительной и сложной была эта творческая и жизненная трансформация? Не мешает ли семейная жизнь работе и почему все его дети пошли по стопам родителя, Александр Александрович рассказывает читателям «Правмира».

Александр Александрович Лавданский

Родился в 1952 году. Начинал творческий путь как художник-авангардист в 70-е годы. Учился у художника Василия Ситникова. С 1980 года занимается иконописью.

Основные работы по росписи храмов:

  • три храма Черновицко-Буковинской епархии;
  • храм св. Димитрия Солунского в селе Фоминское (Костромская область);
  • храм Св. Отцов семи Вселенских Соборов в Свято-Даниловском монастыре (Москва);
  • храм Св. Николая в Уайт-Стоуне (Нью-Йорк, США);
  • храм Святой Троицы, Лонг-Айленд (США).

Иконостасы:

  • храм Св. вмч. Димитрия Солунского, храм Св. Христофора, монастырь Св. Георгия Мавровуни (Кипр);
  • храм св. Иоанна Богослова (Ямбург);
  • храм Святой Троицы (Ачинск);
  • храм Всех Святых на Кулишках и храм св. Иоанна Богослова на Китай-городе (Москва);
  • храм Трех Святителей на Кулишках.

Основатель мастерской церковного искусства «Киноварь».

– Как художник, создававший картины, близкие к авангарду, пришел к иконописи?

– Сначала я пришел в храм, лет в двадцать пять, причем даже не зная, крестили меня в детстве или нет. А потом, когда крестился (по формуле «Аще не крещен, крещается раб Божий…»), понял, где настоящий путь… Почти сразу же пришло и осознание, что в художественном мире мне интересна только иконопись.

– А с чего Вы решили пойти в храм: был какой-то внутренний, душевный толчок или внешние обстоятельства?

– Толчок был после того, как я начал ходить в храм, но еще не крестился. Церковное искусство постепенно, незаметно уже стало входить в мою жизнь, и как-то я поехал с реставраторами восстанавливать росписи храма в одной глухой деревне.

Храм огромный и очень высокий. Хлипкие, на скорую руку сколоченные леса. В один прекрасный момент они под нами подломились, и мы полетели вниз. К счастью, не далеко: пролетев метров пять, смогли уцепиться за среднюю, не рухнувшую часть лесов. Но пока я летел – передо мной промелькнула вся моя жизнь. Так обычно пишут в художественных произведениях, мемуарах, и я, грешным делом, раньше думал, что это художественный ход. Оказалось – реальное положение вещей.

После этого случая я уже точно понял, что ничего случайного, происходящего само по себе, в нашей жизни нет и – крестился. То, что я начал заниматься иконописью, очень помогает мне двигаться к вере. Воцерковление – это по существу некий путь. Иконопись – тоже путь. И эти пути совпали.

– Тяжело было расставаться с положением светского художника, пусть и не официально признанного, но уже имеющего имя, популярность?

– В материальном смысле не совсем просто. Да, к тому времени мои картины пользовались успехом, стали решаться материальные проблемы, что было как нельзя кстати: пошли дети, и надо было зарабатывать. Но после того как крестился, я все-таки оставил светскую живопись, и это произошло довольно резко. Хотя еще пытался что-то делать, но скоро понял, что нет, надо только писать иконы.

– Ну прямо совсем-совсем не хотелось взять и написать какой-нибудь пейзаж?

– Иногда хотелось вдруг раз и, действительно, какой-нибудь пейзаж написать. Но это оказывалось лишь мимолетным желанием.

Нет, на самом деле в пейзаже нет ничего плохого. Просто иконопись – такая объемная вещь, что я о ней даже говорю как о живом существе. Она начинает всасывать все мои желания. И позволяет выразить все, что я хотел в какой-нибудь светской работе, только гораздо глубже.

Семья как стимул к работе

– Как быть с мнением, что семья, быт только мешают творчеству и художник должен быть один?

– Ничего не могу сказать про другой путь – монашество, я же не пробовал.

А вообще я бы не смог без семьи работать. И вовсе не потому, что бытом занимается в основном моя жена. Семья мне крайне необходима, в том числе и для того, чтобы писать. Это как условный рефлекс у собаки Павлова: зажигается лампа и выделяется желудочный сок. Так же и я, если вижу дорогие лица, мне сразу хочется работать (со смехом говорит художник и поясняет – прим. О.Г.), ну, это шутка, конечно. Но я просто хочу выразить мысль, что близкие участвуют во всем, что я делаю. Просто своим фактом существования.

– А жена как-то оценивает то, что вы делаете?

– Конечно, это же первый критик! Она посмотрит-посмотрит и скажет: «плохо ты все сделал!» И пытаешься понять, почему ей кажется, что плохо. Постороннее мнение всегда важно, а мнение близкого человека – тем более.

– У Вас пятеро детей, и все пошли по вашему пути, стали художниками?

– Да, почти. Старший сначала выучился на врача, потом бросил медицину и тоже стал художником. Остальные и по образованию художники.

Я сам удивляюсь, что у нас имеет место традиция, преемственность. В жизни такое редко наблюдается, когда дети идут по пути отца. У меня вот прадед был иконописцем, а отец – строителем. И он мечтал, чтобы я выбрал его дорогу. Я же пошел против родительской воли. Вроде бы за такое непослушание дети мои должны были бы выбрать совсем иную профессию, но получилось иначе! Это просто удивительно!

Причем трое детей работают со мной в артели. У каждого из них – своя функция. Собственно иконописью занимается только старшая дочь. Правда, у нее в связи с рождением ребенка пока перерыв. На самом старшем сыне – организационное вопросы работы артели, средний сын – скульптор по образованию – режет из камня кресты, распятия, занимается проектами иконостасов.

С одной стороны, им легче было входить в «профессию», идти по уже проторенной дорожке, опираться на мой творческий опыт. С другой стороны – ответственности больше. И, откровенно говоря, мне часто не нравится то, что они делают, и я им об этом говорю, не смотря на лица. В ответ они, бывает, обижаются.

Иногда, конечно, хвалю, чтобы не впали в уныние, но в целом критикую.

– А кто были Вашими учителями?

– Можно сказать, что я самоучка: на самом деле я нигде не учился, когда начинал заниматься церковным искусством. Да тогда и негде особо было учиться иконописи.

Но мне повезло с одной «встречей», встречей с книгами Ольги Сигизмундовны Поповой – знаменитого искусствоведа, знатока Византии – и именно они стали моими учителями. Ольга Сигизмундовна пишет очень интересно – это профессионал высочайшего уровня. Но главное – она умеет ВИДЕТЬ икону, ВИДЕТЬ византийское и русское искусство. В своих научных исследованиях она и передает то, что ВИДИТ – глубоко, затрагивая самую суть. Дух ее исследований – это всегда нечто потрясающее. Настоящая проповедь. От ее книг я просто загорелся иконописью, как клок сена от спички.

Кроме того, взахлеб, как художественную литературу, читал всевозможные книги по технологии иконописи. В то время, в конце 70-х-начале 80-х, начали издавать первые альбомы по иконописи, по церковному искусству вообще, увлеченные люди с жаром откапывали старинные технологические рецепты…

Вообще тогда было настоящее церковное возрождение. Действующих храмов было немного, и потому войти в церковь было очень сложно: народу собиралось столько, что перекреститься было сложно, поскольку все стояли плотно прижатые друг к другу. И в иконописи этот духовный подъем отражался. Не так много людей ей вдруг заинтересовались, но рвение было очень сильное, горячее.

О потере жизненной струи

– Как сегодня обстоят дела с иконописью?

– Во-первых, появилось очень много иконописцев. Церковь вышла из подполья. Восстанавливаются разрушенные храмы, строятся новые. А значит, и работы возникает много. Ну, кто-то ее должен делать, правильно?

С другой стороны, создается ощущение, что дух того церковного возрождения, о котором я говорил, делится на всех пропорционально. Раньше людей, занимающихся иконописью, было мало и, соответственно, им помногу досталось, а сейчас их стало гораздо больше, значит – разделилось на всех, но уже в меньших долях.

Хотя что говорить: есть хорошие иконописцы, которые только что получили образование, а уже демонстрируют в своих работах настоящее мастерство. Так что заявлять о полном развале – не стоит.

– Только вот сегодня нечасто встретишь вновь написанную икону, на которую глядишь – и перехватывает дыхание от восхищения. Почему так происходит?

– Это очень трудный вопрос. Наверное, нужно менять отношение к иконописи в целом и относиться к ней с большим уважением, подчиняя ей всю свою жизнь. И воспринимать ее не как ремесло. Даже, может быть, не как высокое ремесло, не как искусство, а как к служение…. Хотя… сказать-то это легко, но за слова-то отвечать надо. К сожалению, я сам не всегда соответствую им в той мере, как следовало бы…

– То есть иконописец должен ограничивать как-то свою жизнь?

– Ну, конечно. Попросту говоря – жить по-православному.

– Работая над иконой, можно сходить на какое-нибудь светское мероприятие: на открытие выставки знакомого художника, например?

– Я, откровенно говоря, хожу только на выставки иконописи. Иногда, правда, могу посмотреть работы, скажем, Левитана или Абакумова. А так… Ночные клубы или дискотеки точно не посещаю (смеясь, говорит Александр Александрович – прим. О.Г.). Было бы очень странно, если бы я туда пошел.

– Но все-таки в чем Вы не всегда, по Вашим словам, соответствуете иконописи – как служению?

– Я называю это «неуважением»: иногда ловишь себя на неблагоговейном отношении к тому, что тебе дано – как в работе, так и в жизни. Знаете, словно плывешь по реке на лодке и раз вдруг – струю потерял, и тебя уже относит не туда, ты на какое-то время теряешь цель… Вот от подобного неуважения и происходит потеря жизненной струи.

– А как обратно попасть в эту жизненную струю?

– Лично мне достаточно опять внимательно посмотреть на старые иконы: в храмах, в музеях или просто в репродукциях. Это очень отрезвляет и возвращает на место.

Одно из доказательств Бытия Божия

– Помните первую икону, которая произвела особое впечатление?

– Трудно сказать: меня сразу все впечатлило. Первый храм, в который я начал ходить, – церковь в честь Знамения Пресвятой Богородицы у Рижского вокзала. И там меня вдохновляла почти каждая икона. А потом я стал ходить в залы иконописи музеев, в другие храмы. Вообще в храмах много икон высоких с точки зрения искусства и – благодатных.

Но что такое благодатный? Есть чудотворная икона Божьей Матери, от которой миро точится. А есть – Троица Рублева, около которой зримых чудес не замечали, а сила искусства такова, что ее даже считают одним из доказательств Бытия Божия.

– Почему, на ваш взгляд, глядя на многие современные иконы, не видишь, не чувствуешь человека, их писавшего?

– Сегодня это большая проблема. К сожалению, иконописные просторы часто заполняет унылое школярство, повторение от раза в раз одного и того же, причем безо всякого чувства. Получается нечто вроде копировального автомата.

– Но почему так происходит, ведь вроде бы и настоящая свобода творчества, и знание всего опыта иконописного искусства? Только смотри, учись и делай своё…

– Да, вроде все верно: смотри, учись и делай свое. Но смотреть и видеть – разные вещи. К сожалению, многие, независимо оттого, сами ли они учатся или где-то в художественном учебном заведении, так и не научаются видеть.

– Вы преподавали в Православном Свято-Тихоновском гуманитарном университете. Почему оставили это занятие?

– Если честно – не очень получается у меня это. Все-таки каждый человек должен своим делом заниматься.

Вот у меня есть друг – иконописец Алексей Вронский, он долго обучал студентов иконописи. И все-таки тоже ушел. Говорит: «Просто невозможно никого ничему научить». То ли люди разучились учиться, то ли идут в профессию те, кто в жизни явно не свой путь выбрали.

Но с другой стороны, всегда можно сказать: нет плохих учеников, есть плохие учителя. Поэтому, наверное, я и не учитель.

– Вы занимаетесь и монументальной храмовой живописью. Почему росписи того или иного храма не смотрятся единым произведением искусства: сразу чувствуется, что их выполняли несколько разных мастеров?

– Нет преемственности. Когда мастерство передавалось от отца – сыну, были очень сплоченные артели, в которые часто входили представители разных поколений одной семьи, которые из года в год работали вместе. Была иерархия: один пишет, скажем, лики, другой – одежду или горы, а потом старший мастер все приводит к целостности. Затем, как известно, традиции были разрушены.

– Трудно в современных ритмах, суете мегаполиса, быть иконописцем?

– Надо жить, как корабль плывет: у него часть корпуса погружена в воду, а другая часть, с парусом, надуваемым ветром, – наверху, ближе к солнцу… Да и чего говорить – современность, современность… И раньше мирская жизнь была не сахар, и в монастыре можно не в тех ритмах жить.

А что касается жизни в мегаполисе, я родился и вырос в Москве и не мыслю себя вне родного города. Так что – привык. Может быть, потому я иконописью и занимаюсь, чтобы не Москва в меня что-то привносила суетное, разрушающее, а я что-нибудь в Москву хорошее привнес.

– Как проходит Ваш день?

– Мой день – чаще всего работа. Я прихожу в мастерскую и пишу икону. Когда нужно, просматриваю бесконечное количество книг. Или «листаю» жесткий диск на компьютере, где, скажем, практически все имеющиеся репродукции византийской иконописи. Так не замечаешь, что наступил вечер. И я – иду спать. Вот и весь «режим». Иногда ловлю себя на мысли, что чаще общаюсь с изображенными святыми, чем с живыми людьми.

– Как Вы определяете, получилась икона или не очень?

– Вообще я считаю, что написал всего одну хорошую икону – Божья Матерь и четыре преподобных. Она сейчас находится в Стефано-Махрищском монастыре за ракой преподобного Стефана Махрищского. Вообще я, конечно, стремился и стремлюсь к совершенству в работе, пытаюсь избежать холодного машинного действия. Тем не менее стремиться и достигать – не одно и то же.

Формула семьи. Лавданские

На страницах журнала для родителей «Виноград» многодетные родители рассказывают о себе и своих детях, делятся опытом. Сегодня мы представляем семью Лавданских.

  • Александр Александрович, 65 лет, художник-иконописец
  • Татьяна Николаевна, 68 лет, врач-терапевт

В браке 45 лет

Дети:

  1. Максим, 47 лет, врач-реаниматолог, художник по металлу, в браке, девять детей
  2. Николай, 40 лет, художник-скульптор, в браке, двое детей
  3. Татьяна, 39 лет, художник-керамист, в браке, трое детей
  4. Анастасия, 36 лет, художник по тканям, в браке, один ребенок
  5. Варвара, 29 лет, художник по тканям, в браке, двое детей

Александр Александрович:

Чтобы любовь не сгинула под сорняками эгоизма, нужно ее возделывать, как сад

— Чтобы что-то вырастить, нужно за этим ухаживать. Окучивать, поливать. Вот с любовью так же: чтобы она возросла, не сгинула под сорняками эгоизма, нужно ее возделывать, как сад. Работать над ней постоянно, не забрасывать это занятие, не откладывать на потом, используя отговорки «я устал», «сейчас нет времени»… Любая остановка усложняет задачу — потом придется прикладывать гораздо больше усилий, чтобы хотя бы вернуться на прежний уровень, не говоря уже о более высоких.

В браке мне сложнее всего было преодолеть свое нежелание возиться с детьми. Воспитывать их. Пока они были маленькими, я с удовольствием ими занимался — и коляску возил, и кормил из соски. А вот когда они выросли и стали в разные стороны разбегаться… Сложнее всего общаться с детьми-подростками. Думаю, что я до сих пор не знаю, как себя с ними правильно вести.

Но я точно могу поставить себе в заслугу то, что я водил их в храм. Хотя было тяжело просто стоять на службе — время еще было советское, храмов мало, а людей туда ходило много. И вот приходишь в храм, там не протолкнуться, еще и бабушки нападают. Но мы все равно отстаивали службы — я уверен, это оказало большое влияние на формирование личности моих детей.

Вторая моя заслуга — я дал всем детям высшее образование. У кого-то получалось лучше, у кого-то хуже, но никто не остался неучем. Меня всегда умилял средневековый подход к выбору профессии: если отец столяр, то и дети столяры. Отец солдат — и дети солдаты. Профессиональные династии. Кто лучше отца сможет научить детей ремеслу, передать свой опыт, свои знания? Я сознательно пошел по этому пути, направил всех детей в Строгановское училище — сейчас это академия. Правда, старший сын, Максим, сначала решил пойти по материнским стопам и поступил в медицинский институт. Но потом, спустя какое-то время, и он стал художником.

Меня удивляют люди, которые находят для себя аргументы против рождения детей. Мол, времени свободного не будет или денег на всех не хватит… Меня рождение детей никогда не тяготило, и опасений не было, что будем голодать. Мы и не голодали никогда. Я раньше думал, что преимущество многодетной семьи в том, что дети цепляются друг за дружку и процесс воспитания для родителей облегчается. А потом понял, что преимущество в другом: многодетные родители выполняют Божью заповедь «плодитесь и размножайтесь».

Люди, которые боятся рожать, надеются только на себя. А надеяться нужно на Бога

Что может быть важнее, чем исполнение заповедей? Цель жизни любого человека — стяжание Святого Духа. Выполняешь заповеди — Господь тебе больше дает. А не выполняешь — последнее отнимет. Люди, которые боятся рожать, надеются только на себя. А надеяться нужно на Бога.

Чтобы дети слушались, следует быть для них авторитетом. А чтобы сохранить авторитет, нужно не совершать плохих поступков. Быть честным перед собой и перед ребенком. Если не можешь чего-то сделать, так и скажи: «Не могу», не выкручивайся. Вообще воспитание — это личный пример. Исключительно. Как родители живут, так и дети будут жить, и никаких иллюзий на этот счет питать не надо.

Я детей наказывал за ложь, за воровство, за агрессию к слабым. Самое действенное наказание — когда не разговариваешь с ребенком, не обращаешь на него внимания, и ему от этого плохо. Он понимает, что виноват. Но это возможно только в том случае, когда не утрачен контакт с ребенком, когда родители для него — авторитет. А вот физические наказания я не люблю, для меня это очень тяжело. Когда шлепнешь ребенка — словно сам себя наказываешь.

Мир в семье сохранить трудно. Мир достигается только терпением. От терпения рождается смирение, а корень этого слова какой? Правильно, «мир». Нужно все время идти навстречу другому человеку. Даже если не хочешь, все равно иди навстречу. И тогда в семье будет мир.

Многодетная семья — это норма. Не может не быть нормой то, что заповедано свыше

Я считаю, что многодетная семья — это норма. Не может не быть нормой то, что заповедано свыше. Другое дело, что современное общество так не считает. Но какой бы ни была светская мода, для любого человека, даже для монаха, семья — это норма. Без признания этой нормы человек становится неполноценным. Конечно, бывают особые случаи — например у Захарии и Елисаветы, у Иоакима и Анны долго не было детей. Но особые случаи только подтверждают правило.

Татьяна Николаевна:

— Я крестилась в 26 лет и после этого начала рожать детей. Мы с Сашей знали, что муж женой спасается, а женщина спасается чадородием, и пытались спастись. В Православии нет другого пути для семейной пары. Конечно, это очень трудный путь — развитие, эволюция, воспитание себя, — и на нем бывают разные искушения. Однако с каждым ребенком мое отношение к многодетности становилось все лучше и лучше. Сейчас я не представляю себе, как жить маленькой семьей. Семья — это главная радость в жизни, хотя она нелегко дается. Мои дети тоже это понимают, несмотря на то, что не все они сами стали многодетными родителями. Кому-то это не удалось по медицинским показаниям, кто-то еще надеется на то, что его семья увеличится. Однако нет такого, чтобы кто-то сказал: все, нам детей хватит. Каждый из них будет рад новому ребенку.

Мне невероятно повезло с мужем. Саша очень хороший человек. Целеустремленный, волевой, ответственный, держит слово. Даже если сталкивается с трудностями, держится выбранного пути. Он на редкость талантливый и трудоспособный, полностью погружен в свою работу. Саша все делает с большой любовью, находит творческое решение любой задачи. И при всех его дарованиях он очень скромный человек, я бы сказала — смиренный. Никогда не кичится своими достижениями.

Ему много лестных слов говорят — и в России, и за рубежом, — но он словно пропускает все мимо ушей. Саша считает, что это не его заслуга, а Божий дар. Как можно превозноситься тем, что тебе дано и может быть отнято в любую минуту? Но при том, что Саша — талантливый иконописец и очень востребован как художник, он много времени уделяет семье, беспредельно любит своих детей. В основном мы живем семьей — детьми, внуками.

Хорошо, что во время взросления наших детей у них перед глазами был папа. Это прекрасный пример для подражания. Как он работает, что делает, как к нему относятся люди, в какой сфере он общается. Конечно, им хотелось быть похожими на него. Мы детей направили, но они и сами тяготели к художественному образованию. Когда уже учились в Строгановке, сами зарабатывали себе на учителей. Так что это было не только желание родителей.

Вообще у нас рисование в генах: Сашины папа и мама рисовали, в роду у них были иконописцы. Саша, пока рос, тоже все время рисовал. Только Максим сначала пошел по другому пути, но это было продиктовано необходимостью: мы хотели дать ему перед армией хорошую специальность. Он отучился в фельдшерском училище и в армии работал в медсанчасти. А потом уже закончил медицинский институт. Максим был врачом-реаниматологом, он очень любил свою работу, но, к сожалению, врачу очень сложно прокормить 9 детей, приходилось много подрабатывать, он почти не видел свою семью.

Максим ушел из медицины, хотя и переживал очень. Мы помогли ему освоить новую специальность. Сейчас его старший сын тоже учится в Строгановке, где учился Саша и все наши дети, кроме Максима. Когда поступал, в приемной комиссии сказали: ну когда уже Лавданские закончатся, все идут и идут! А у Максима сейчас свое дело, он преуспевает.

Конфликты с мужем у нас бывали, конечно, невозможно обойтись совсем без них. Для меня главное в разрешении любого конфликта — сходить сначала на исповедь, чтобы снять эмоциональное напряжение. Потом можно разговаривать, пытаться понять друг друга. Иногда получается, иногда нет — тогда кому-то приходится смиряться. Ну, это нормально, абсолютного понимания, наверное, не бывает между людьми.

У многодетной женщины почти не остается времени на другие занятия. Но иногда наступают такие моменты, когда хочется реализоваться в чем-то еще, не только в воспитании детей и организации быта. У меня тоже такое было. Саша всегда был занят любимым делом — он восстанавливал храмы, писал иконы, фрески, часто уезжал в командировки. И вот, когда мои дети все учились в православной гимназии «Радонеж», я пошла туда работать врачом. Вроде и при детях, и в своей профессии могу себя реализовать. Я очень любила свою работу. А потом, так как мне все же хотелось больше времени проводить с мужем, я попросила его научить меня чему-нибудь, чтобы я могла ему помогать. Так я стала делать левкас, золотить иконы. Я деятельный человек, активный, мне трудно заниматься только бытом. Да и детям полезно видеть, что мама умеет не только гладить и готовить. Человек должен быть разносторонним.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *