Кордочкин Андрей протоиерей

>Протоиерей Андрей Кордочкин: Испанцы похожи на нас, у них все доводится до крайности

Содержание

«Открытое христианство» со свечой на школьной парте

– Отец Андрей, на проповеди вы говорили о Петербурге и цитировали Бродского… Расскажите про вас и ваш Петербург.

– Я родился 7 ноября 1977 года в день 60-летия Октябрьской революции. У нас дома есть запись речи Брежнева, которую он произнес в тот день, когда я родился. Речь очень грустная и смешная. Отец и мать родились в Ленинграде после войны, в 1946-м, они оба инженеры. Мама до сих пор работает, папа на пенсии. Наша жизнь была связана с центром города: первые мои годы прошли около Смольного собора, потом мы переехали в дом в Аптекарском переулке – все воспоминания до 16-17 лет связаны с Питером.

– А как вы поверили в Бога?

– Уже в классе восьмом я ощущал внутреннюю солидарность с христианством, но при этом живого соприкосновения с церковной жизнью у меня не было. Наверное, она появилась, когда я ушел из 185-й английской школы. Это очень хорошая школа для «правильных» детей на улице Шпалерной, на несколько классов младше там училась Ксения Собчак. В начале 90-х появлялись новые школы, тогда открылись старшие классы при обществе «Открытое христианство», там, кроме обычной общеобразовательной программы, преподавались философия, культурология, история искусств. И я попал в эти классы.

На некоторые занятия к нам приходил священник. Помню, что он был в рясе, ставил на стол икону, зажигал перед ней свечу. Атмосфера была очень необычной, всё-таки это происходило в начале 90-х, и священник был человеком из другого мира. В нашем классе некоторые были из церковных семей, по воскресеньям они ходили в храм, исповедовались и причащались. Именно в это время я начал приходить в храм и постепенно втянулся.

– Помните, как произошла именно Встреча?

– В старших классах я на три месяца приехал учиться в Англию, в католическую школу-интернат. То, что я увидел в Англии, было совсем другим, чем в Петербурге… Например, митрополита Санкт-Петербургского я не видел ни разу, он был в каких-то иных мирах. А в Оксфорде после воскресного богослужения оба епископа выходили из храма и отправлялись с людьми пить чай. Это была какая-то абсолютно другая атмосфера. И митрополит Антоний Сурожский ломал стереотипы. Поломал до такой степени, что образ церковной жизни, увиденный в 90-х годах в Англии, так или иначе меня сопровождает всю жизнь.

– То есть настоящая церковная жизнь для вас началась в Англии?

– Да, в Петербурге я начал ходить в ближайший к дому храм, но я совершенно не ощущал себя членом общины. Никакой общины там, в общем, и не было. Люди приходили на службу и уходили. А то, что я увидел в Англии, было совсем другим.

Одно из первых соприкосновений с монашеской жизнью было тоже необычным: в Англии, в 40 минутах езды от нас был монастырь, там жила матушка Фекла. Представьте себе английскую ферму, преобразованную в монастырь, в котором в одном крыле живет архимандрит, занимающийся богословскими учеными трудами, а в другом – пожилая монахиня русского происхождения. Где-то посередине – импровизированный храм, в котором на богослужении может быть 4-5 человек. Я привязался к этому месту, и старался из школы приезжать на день, на два.

В английской школе-интернате мне было очень тяжело, я себя чувствовал одиноким, изолированным, но тем не менее три месяца надо было продержаться. В каникулы я поехал в Оксфорд, в небольшой бенедиктинский колледж, и мне было предложено попробовать поступить, при условии, что еще один год я проведу в школе и буду сдавать вступительные экзамены.

– А как случилось, что вы остались в Англии?

– Я планировал учиться в семинарии, но мне было очень интересно увидеть опыт Православной Церкви, не искалеченной советским периодом, поэтому я хотел учиться в семинарии в Америке. Но случилось иначе. В дни этих каникул произошли две важные встречи. Первая – с владыкой Каллистом (Уэром), который тогда преподавал в Оксфордском университете, а затем был моим преподавателем. А другая встреча была со студентом, иеромонахом Иларионом (Алфеевым), которому в то время было 26 или 27 лет. Он тогда начинал писать свою докторскую диссертацию о Симеоне Новом Богослове, и рассказал мне об учебе в Оксфорде. Эти две встречи определили мое решение.

«Учитель танцев», или История любви

Матушка Александра:

– Я тоже родилась в Ленинграде, папа – физиолог, мама – биолог. Моя мама пришла к вере в молодости, а в начале 90-х стала возрождать Школу народного искусства императрицы Александры Федоровны.

Я заканчивала школу, и в начале одиннадцатого класса мама мне сказала, что у них стал преподавать английский язык молодой человек из Оксфорда. А у тебя, дескать, последний класс, экзамен по английскому, надо бы дополнительно позаниматься. В общем, нас моя мама познакомила, как в XIX веке. Есть «учитель танцев», а в нашей истории появился учитель английского.

Сельский дом – священство – диссертация – Мадрид

Отец Андрей:

– Да, вот так я готовил к поступлению в университет сына директора школы и дочь завуча.

У меня был годовой перерыв в учебе в Англии, – и я жил в Петербурге, не очень хорошо понимая, чем себя занять. Мой старший друг, отец Иероним (Тестин), который когда-то был самым первым игуменом Ипатьевского монастыря в Костроме, стал сотрудничать со школой императрицы Александры Федоровны. В школе был домовый храм, отец Иероним был его настоятелем и он же пригласил меня в школу преподавать английский, Закон Божий и помогать ему в алтаре храма при школе. От отца Иеронима я получил свой первый подрясник. Он до сих пор, кстати, у меня хранится.

И директор школы попросила меня, чтобы я занимался английским с ее сыном, а завуч – с ее дочерью Александрой. Так мы и познакомились.

Потом я снова уехал в Лондон, писал там магистерскую диссертацию, затем начал писать докторскую диссертацию в Дареме. Все эти два года мы с Аликс общались, переписывались – спасибо английской почте, прекрасно доходили все письма.

Потом мы поженились, а через несколько дней поехали в Дарем и начали нашу сельскую жизнь на одну мою стипендию. Мне удалось снять полдома в деревне за городом. Внизу на первом этаже был магазин мясника, а наверху несколько жилых комнат, гостиная, кухня.

Как только мы поженились, я подал прошение митрополиту Смоленскому и Калининградскому Кириллу о дьяконской хиротонии, которое было удовлетворено, мне была назначена дата на 16 декабря того же года. Я приехал в Смоленск, был рукоположен, проходил дьяконскую практику. И вот однажды входит настоятель Смоленского собора в алтарь и говорит: «Отец Андрей, вы будете приятно удивлены, потому что вчера было заседание Синода, и вашему другу, отцу Илариону, постановили быть епископом в Англии».


Через некоторое время приехал владыка Кирилл и сказал, что, поскольку отец Иларион должен быть возведен в сан архимандрита и это запланировано на Рождество, все хиротонии расписаны на 6 и 8 января. В день Рождества никаких рукоположений не планировалось, но на богослужении Сочельника владыкой Кириллом было принято решение о моем рукоположении во пресвитера, и мне было сказано, что меня рукополагают завтра же без каких-либо прошений с моей стороны. Я стал неловко возражать, но к этим возражениям не очень-то и прислушались.

Я вернулся в Англию уже священником. Мой первый приход – это студенческая община Дарема, которая формально принадлежала Константинопольскому патриархату, но своего священника там никогда не было. С моим приездом богослужения стали совершаться регулярно, кроме этого я еще служил в Глазго и в Халле. А после моего отъезда из Дарема был рукоположен в священный сан наш преподаватель, профессор Эндрю Лаут, который, в сущности, и был основателем общины.

Когда я начинал служить, это была единственная регулярно действующая православная община на всём северо-востоке Англии. На Пасху к нам приезжало несколько сот человек, преимущественно греков-киприотов. А так средний возраст наших прихожан был 25 лет – студенты – англичане, румыны, киприоты, болгары, русские. Община была очень простая, радостная, веселая. Кроме самого богослужения в субботу и в воскресенье, никакого внимания люди к себе не требовали, все жили своей жизнью.


А затем произошли известные события в Сурожской епархии, владыка Иларион уехал из Лондона, я потихоньку продолжал служение в Дареме. Но когда диссертация была написана, стало понятно, что на тот момент в Англии оставаться уже невозможно. Я снова приехал в Москву, встретился с владыкой Кириллом. Мне было предложено ехать в Мадрид, где служил тогда иеромонах Арсений (Соколов). Он был первопроходцем не только в Испании, а вообще на всём Иберийском полуострове, он из Мадрида ездил совершать богослужения в Барселону, в Малагу, в Лиссабон. Сейчас он представитель при Антиохийском патриархате, настоятель прихода в Ливане, в Триполи. Он тогда стал, соответственно, настоятелем нового прихода в Лиссабоне. А мы приехали в Мадрид с двумя чемоданами и с шестимесячным ребенком, не зная практически ни слова по-испански.

Любопытные и дружелюбные

– За 10 лет испанский вы выучили превосходно, а расскажите, как в целом находите общий язык с испанцами?

Отец Андрей:

– Испанцы в чем-то похожи на нас, у них всё доводится до крайности: и религиозность, и антирелигиозность. Поэтому традиционная католическая религиозность очень благочестивая, истовая, а антирелигиозность, в свою очередь, носит агрессивный и вызывающий характер.

Например, совсем недавно была выставка современного искусства в музее Reina Sofia, там экспонатом была спичечная коробка с нарисованным храмом и изречением Бакунина, которое любил повторять один испанский анархист: «Единственная церковь, которая дает свет, это та, которая горит». В католическом мире тоже была неоднозначная реакция на то, почему музей, который получает помощь и финансирование от государства, делает промоушн агрессивному и антирелигиозному искусству.

– Что в испанцах было для вас непривычно?

– Испанцы – люди очень любопытные и дружелюбные, и к нашему храму они проявляют колоссальный интерес. Пока мы снимали помещение, служили в каких-то мастерских, магазинах, особого интереса к нам не замечали. С настоящим любопытством мы столкнулись только сейчас, когда появился храм. Это любопытство носит своеобразный местный колорит, ко многим вещам в Испании приходилось привыкать даже не столько после России, сколько после Англии. Если люди в Англии проявляют к чему-то интерес, они, конечно, проявляют очень деликатно.

– Здесь неделикатно?

– Здесь по-другому, непривычно. Человек просто заходит, видит: на аналое лежит крест и Евангелие. Он берет в руки Евангелие, начинает листать, смотреть, на каком языке оно написано. Потом может подойти на клирос, взять ноты, начать листать ноты. Если, например, открыт кабинет, может зайти в кабинет, потрогать, из какого материала сделаны стулья.

– Часто такое происходит?

– Такие вещи повторяются регулярно, тут нужно запастись терпением. Есть определенная категория людей, особенно не работающих, которые совершают прогулки по улице туда-сюда, и они считают, что храм построен для их развлечения – можно зайти в мясную лавку, булочную, парикмахерскую, бар, а можно зайти в храм и как-то проявить свое любопытство.

– Трудно к этому привыкнуть?

– Знаете, это доброжелательное любопытство.

– А как в целом люди относятся к тому, что тут у них под окнами православный храм построили?

– Когда продавался дом напротив храма, продавцы, перечисляя в объявлении достоинства и преимущества этого дома, говорили, что здесь тихий район, рядом метро, удобные коммуникации, но самое главное – из окон видны купола легендарного храма святой Марии Магдалины. Тут мы поняли, что мы подняли статус этого места, потому что здесь до этого был пустырь.

Поначалу я не знал, как соседи отнесутся к нам. Еще когда я приходил на стройку, часто спрашивал у проходящих мимо людей: «Знаете ли вы, что здесь строится? Как вы к этому относитесь?» Все относились положительно. Конечно, для испанцев важна и история: ведь Русской Православной Церкви в Мадриде уже больше 250 лет, а история нашего храма уходит корнями к середине XVIII века.

– Есть у вас специальные программы для местного населения? Миссия, просветительская работа?

– В Буэнос-Айресе, в Аргентине, мы приметили в Троицком соборе традицию проводить «visita guiada» – экскурсию по храму с объяснением. Мы решили сделать это и у себя, чтобы объединять всех любопытствующих и отвечать на их вопросы одновременно. Правда, в Буэнос-Айресе это платно, а мы решили сделать экскурсии бесплатными. С тех пор у нас висит объявление на дверях храма о том, что в субботу в пять часов перед всенощным бдением совершаются такие экскурсии.

– Приходит кто-то?

– Честно говоря, мы думали, что придет несколько групп, и потом интерес сойдет на нет. Но вот уже больше двух лет мы каждую субботу проводим эти экскурсии. Очень редко бывает, что не пришел ни один человек, обычно приходят до 20-30. Часто обращаются с аналогичными просьбами из разных культурных ассоциаций. Приходят школьники. У нас были группы школьников больше 100 человек. Была однажды группа из дома престарелых.

– Когда мы шли вчера с вами по Мадриду и прошли мимо кафе, где обедали католические священники, вы очень друг другу обрадовались и очень тепло друг друга приветствовали. Расскажите о том, как вы выстраивали отношения с католическим духовенством и как вы так подружились.

– Как только открыли храм, я пригласил католических священников из этого района, чтобы познакомиться. Понимаете, межконфессиональные сложности возникают только от того, что нет контакта, прозрачности, доверия. Испанское католичество немного похоже на русское православие, в том смысле, что оно привыкло быть одним игроком на религиозном поле, потому что здесь не было Реформации. Здесь не как в Германии, когда сосуществуют католики и евангелисты, или в Великобритании, – католики и англикане.

Поэтому когда появляется кто-то другой, католики на бытовом уровне рассматривают это с некоторой опаской. Тем не менее, у нас отношения с католиками очень хорошие. Во многих наших приходах богослужения совершаются в храмах, которые бесплатно предоставляются Католической Церковью. Нас никогда не ограничивают в доступе к святыням, которые хранились в Католической Церкви. Я за 11 лет не помню, чтобы мы просили католиков о чем-то, и они нам в этом отказывали.

Католическое духовенство здесь наблюдает спад религиозности, спад благочестия, и они очень утешаются, когда люди другой страны и другой традиции проявляют уважение и интерес к их святыням, причем не только к известным. Мы иногда ездим по испанской глубинке, посещаем храмы, которые расположены в деревнях: дороманские храмы IX века, вестготские храмы VII века или пещерные монашеские комплексы предположительно V-VI века. И для испанцев это оказывается приятным сюрпризом, что в Православной Церкви сохраняется благоговейное почитание святынь, мощей святых.

«Спаси Господи», или Почему плохо петь «мимо нот»

– Матушка Александра, у вас замечательный хор и несколько лет назад вы вместе с Е. Кустовским проводили общеевропейский регентско-певческий семинар. Расскажите, как собирали хор и как вы вообще стали регентовать? У вас ведь есть музыкальное образование?

– Музыкой я занималась с детства, окончила музыкальную школу по классу скрипки, играла немного в оркестре при петербургском Доме ученых и в молодежном оркестре университета.

В Англии у нас были интернациональные богослужения: на клиросе пел финн, прекрасно знающий и греческий, и церковнославянский, был студент, очень любивший знаменное пение и меня немножко ему научивший; были англичане. В результате на службе мы совмещали несколько языков: какие-то песнопения были на греческом, какие-то – на английском, какие-то – на церковнославянском.

Через год после нашего приезда в Мадрид, когда у нас ушла регент, мне пришлось одновременно не только начать регентовать, но и самой разбираться со всей структурой богослужения, и это были непростые месяцы. На тот момент наш очень симпатичный приходской хор состоял из женщин, которые не читали нотную грамоту, все пели на слух, но каждый по-своему, и всё было так нестройно, всей толпой, как народный хор, – им и регент не особенно был нужен. Потом стали постепенно разбираться: сначала пели в унисон, потом на два голоса, потом на три, потом стали приходить люди, уже знающие нотную грамоту, музыканты. Это происходило очень медленно, почти все годы, что мы здесь живем.

На сегодняшний день у нас не очень большой хор, но состоящий целиком из профессиональных музыкантов. Это был непростой путь – были люди, которым очень нравилась «должность» певчего, а петь они совсем не умели…

– И звучание хора страдало…

– Любой труд, даже самый простой, должен совершаться с целью принести пользу, что-то улучшить вокруг, например, приготовить вкусный обед, а в хоре – цель чистое, слаженное звучание. Тут важен вопрос качества. Порой православные ориентированы на «спаси Господи», «спели и слава Богу», и приходской хор начинает ассоциироваться с неряшливостью. Дескать, если православный, то можно простить некомпетентность. Но так быть не должно.

Шахматы и живопись против нотных партитур

– Отец Андрей, в храме много детей, но вообще – это же нормально для каждого храма?

– Когда мы здесь появились, на приходе не было ни одного ребенка. Мы приехали с шестимесячной Серафимой, из посольства ходила еще одна девочка лет восьми. Прихожане были исключительно среднего возраста, наверное, от 30 до 50 лет. Сейчас у нас в воскресной школе около 60 детей.

– И при храме огромное количество всего в послебогослужебное время…

– Приход рос, и для нас было не менее важно, чем строительство самого храма как места богослужения, создать нормальную приходскую инфраструктуру, которая бы обслуживала не только клир, а была бы ориентирована на прихожан. У нас есть большой зал, где для всех трапеза, тут же после обеда концерт, после концерта беседа, есть несколько классов для занятий. И даже несколько помещений, задуманных как административные, мы отдали под образовательную деятельность.

– А социальное служение есть при храме?

– Мы же находимся в Западной Европе, здесь, в основном, государство выполняет свои обязанности по социальным функциям. И нам тут важнее озаботиться тем, чтобы наш храм не стал храмом-памятником трудовой миграции, которая в определенное время приехала из Украины, Молдавии и других стран, а думать о нашем будущем. Воскресная школа существует для того, чтобы у ребенка была связь между тем, что происходит в храме, и его собственной жизнью. И поэтому в нашем приходском контексте важнее, чем образование, сейчас ничего нет.

Матушка Александра:

– Знаете, почему мы такое внимание уделяем детям? У меня перед глазами стоит наш мадридский приход в 50-е годы – приход в честь царицы-мученицы Александры, созданный при Императорском доме. В течение примерно пятнадцати лет своего существования у прихода была очень активная богослужебная и внебогослужебная деятельность. Хор из 50 человек, включавший в себя и русских эмигрантов, и испанцев, регулярно выступал в Мадриде с церковными и народными песнопениями.

Но куда потом пропали эти люди? Ни одного человека, никого, ни внуков, ни правнуков, ни друзей их сейчас в храме вы не найдете. Настолько память о существовавшем тогда приходе стерлась, что потом новый храм был назван уже другим именем, не сохранилось даже связи. Это пример того, что как бы ни кипела у взрослых жизнь в данный момент, если не строить целенаправленно фундамент для собственных детей, не закладывать кирпичи, то будущего у прихода не будет.

«Играть в игру, изображая покаяние»

– Отец Андрей, сейчас всё выглядит очень оптимистично, детей много. Многие ли останутся – вот вопрос…

– Мы стараемся передать родителям мысль, что христианской жизни дети учатся не в воскресной школе и не в храме, они учатся в семье. Поэтому храмовое богослужение и то, что мы предлагаем в воскресной школе, имеет смысл и приносит плоды только тогда, когда дети видят христианские отношения и христианскую жизнь дома. Конечно, мы рады, что к нам так много приводят детей причащаться, но родители должны понимать: если они действительно хотят создавать семью как малую церковь, то невозможно донести до детей важность исповеди или причащения, находясь самим при этом в стороне.

– А как вы организуете церковную жизнь семей с детьми?

– Многие родители обременены работой и не всегда могут прийти за час до богослужения на исповедь. Мы на приходе предложили родителям причащаться вместе с детьми, а на исповедь приходить каждому в своем ритме, когда они считают это возможным или необходимым – раз в две недели, в месяц, раз в полтора месяца.

Мы, конечно, совершаем исповедь и после всенощного бдения, и перед Божественной литургией, но мы стараемся вывести исповедь из конвейерного формата в формат confession by appointment, который предполагает, что человеку уделяется времени столько, сколько ему нужно. Поэтому мы предлагаем приходить на исповедь даже и в будний день, когда нужно, когда можешь уделить человеку достаточно времени. Не думая о том, что в затылок дышат еще 15 человек и начинают дышать еще более раздраженно, потому что вместо своих положенных двух минут человек исповедуется три, и они могут не успеть ко Причастию. Это, конечно, очень сильно искажает таинство исповеди, и эти искажения священнику как-то приходится исправлять, если он не хочет, по слову отца Георгия Митрофанова, играть в игру, когда кающийся изображает покаяние, а священник изображает духовника.

– Можно ли сейчас говорить о каких-то результатах?

– Какие-то плоды, думаю, есть. Конечно, кто-то пропал в компьютерах. Многие прошли через семейные драмы, и эти семейные драмы наложились на их восприятие Церкви. Не надо быть знатоком Фрейда, чтобы понимать, что есть определенная связь между отношениями человека с отцом и отношениями человека с Богом. Но некоторые остались и даже помогают нам. У нас есть девочка, которая училась в воскресной школе, сейчас она сама учительница младшей группы. Другая девочка из воскресной школы поет у нас в хоре. Еще одна просто приходит помогать.

«Русский дом» для испанцев, для мигрантов, для приемных детей

– Кроме воскресной школы, при храме уже два года действует Casa Rusia, культурный центр «Русский дом». Зачем он вам?

– У «Русского дома» есть три направления. Во-первых, это небольшая группа по изучению испанского языка для мигрантов, приехавших из стран бывшего Советского Союза. Они изучают испанский с русским преподавателем по русской методике. Идея в том, чтобы помочь им интегрироваться в испанскую жизнь.

Вторая и основная линия – преподавание русского языка для испанцев. Здесь на всех уровнях у нас самые лучшие преподаватели, преподаватели Мадридского университета. В прошлом году училось около 60 человек. И третье направление – занятия с детьми, которые или усыновлены испанцами, или это дети из смешанных браков, – в общем, те семьи, где родители хотят, чтобы у детей сохранилась русская идентичность, культура, язык. С ними проводятся занятия по языку, музыке.

– Можно подробнее про усыновленных детей? В российских СМИ чего только не пишут про ужасы зарубежного усыновления…

– Усыновленных детей из России очень много. Мне кажется, их несколько десятков тысяч. Но мы видим только тех, кто к нам приходит. Со стороны родителей это тоже определенный подвиг – принимая детей в свой мир, в испанскую культуру, брать на себя дополнительную ответственность и труд сохранить их идентичность.

– И водят на занятия русским, чтобы сохранить детям родную культуру?

– Да. Мы видим усыновителей как людей совершенно невероятного терпения, трудолюбия и любви к детям, которые далеко не все здоровы. Многие из детей проблемные, можно только преклониться перед подвигом этих супружеских пар, которые совершали поездки в Россию, причем часто не в Москву или Петербург, а в Читу, Хабаровск, в самые далекие регионы, для того чтобы дети могли в Испании найти свой дом.

В прошлом году к нам приезжали несколько выпускников детских домов Санкт-Петербурга, которые тоже участвовали в жизни «Русского дома», ездили в паломничество вместе с нами. В этом году к нам приезжали студенты из Ростовского технического университета. В прошлом году уже наши студенты, испанцы, ездили на практику на юг России как волонтеры и преподаватели в лагерь «Просторы».

– В общем, языковая школа при храме? Или это тоже миссия?

– Я думаю, что главный смысл всех этих занятий – не просто в том, чтобы создать языковую школу. Русский храм – естественное место для встречи с русской культурой. И если не будет самого основного у детей и взрослых – знания православной традиции, то и встреча с русской культурой будет неполной. Мы никогда на занятиях не педалируем религиозную тему, но я часто вижу потом в храме взрослых студентов в дни православных праздников или других событий. Миссия – в том, чтобы помочь людям – и детям, и взрослым – понять, кем они являются на самом деле.

«Люди друг без друга спастись не могут»

Священник Андрей Кордочкин родился в Ленинграде. В 1994–1995 годах учился в Ampleforth College (Великобритания), а в 1995–1998 годах – на богословском факультете Оксфордского университета. Преподавал в школе имени императрицы Александры Федоровны (Санкт-Петербург), прислуживал за богослужениями и проповедовал в домовой церкви Покрова Пресвятой Богородицы. В 1999–2000 годах проходил обучение в Лондонском университете. Докторскую степень получил в 2003 году в Даремском университете. В декабре 2001 года был рукоположен митрополитом Смоленским и Калининградским Кириллом (ныне – Патриарх Московский и всея Руси) в сан диакона, а на Рождество Христово 2002 года – в сан иерея. В период учебы окормлял православный приход в городе Дареме и православную общину в городе Глазго. Определением Священного Синода РПЦ от 30 июля 2003 года направлен в распоряжение архиепископа Корсунского Иннокентия с назначением на должность настоятеля прихода в честь Рождества Христова в Мадриде.

– Пожалуй, мало кто знает, что на самом деле значит учиться в знаменитом Оксфордском университете. Отец Андрей, расскажите о том, как проходят занятия в Оксфорде, о ваших учителях и наставниках. Правда ли, что одним из них был митрополит Каллист (Уэр)?

– У меня было желание учиться в семинарии, но получилось так, что, еще учась в школе в Санкт-Петербурге, я попал на несколько месяцев по обмену в один католический колледж на севере Англии. Он был при бенедиктинском аббатстве, которое имело, говоря нашим языком, подворье в Оксфорде для студентов – как для монахов бенедиктинского ордена, так и для мирян. И вот для меня внезапно открылась возможность получить богословское образование не в стенах духовной школы, а в светском университете. Вспоминаю свой первый приезд в Оксфорд. Это был февраль 1994 года. Там я встретился с одним из студентов, он писал докторскую диссертацию о преподобном Симеоне Новом Богослове. Студента звали иеромонах Иларион (Алфеев), сегодня он митрополит Волоколамский, председатель ОВЦС. Я благодарен Богу, что наша теплая дружба не прерывается и по сию пору.

Памятна для меня первая встреча с епископом Каллистом Диоклийским, который, будучи англичанином, в студенческие годы принял Православие, монашеский постриг и впоследствии стал епископом Константинопольского Патриархата и преподавал патрологию в Оксфорде. Эти встречи укрепили во мне сознание того, что в Англию меня привела не случайность, а Промысл Божий. В течение восьми лет моей учебы многие люди – известные и не очень – сформировали мое видение Церкви, делясь со мной своим опытом жизни и служения.

Если говорить об особенностях обучения в Англии, то стоит отметить преимущественную ориентацию на самостоятельную работу. У нас было очень мало лекций – три или четыре в неделю, при этом ни одна из них фактически не была обязательной; все образование строилось вокруг самостоятельной работы. Раз в неделю мы встречались с профессором и приносили ему сочинение, которое писалось в течение семи дней; оно обсуждалось, а затем мы прощались с этим преподавателем еще на неделю, которая проходила в библиотеке, а не в зале для лекций. Сравнивая учебные планы британского университета и русского, могу сказать, что мы писали во много раз больше, чем пишет обычный русский студент, например в Санкт-Петербурге или Москве. Британская система имеет свои преимущества, поскольку умение писать и умение мыслить в принципе одно и то же.

Экзамены тоже проходили в совершенно иной форме. Они были всегда письменными, и никогда не требовалось лишь вернуть тот объем знаний, который мы получили на занятиях. Все экзаменационные задания носили аналитический характер. Очень часто, например, использовалась форма сочинения, в котором надо было поразмышлять над заданным тезисом, то есть не было правильного или неправильного ответа на вопрос, а оценивалась способность человека аргументировано представить свои знания. В конечном счете оценка ставилась не за определенный набор выученной информации, а за логическое осмысление той или иной проблемы. Думаю, что эта форма обучения много дает для развития у молодого человека способности критически оценивать, анализировать информацию и делать свои собственные выводы.

– А была ли в период учебы возможность регулярно посещать богослужение?

– Когда вспоминаю годы, проведенные в Англии, то понимаю, что именно на Британских островах я сформировался как верующий человек. Очень дорог для меня храм в Оксфорде на улице Кентербери-роуд, где служили епископы Каллист (Уэр) и Василий (Осборн), тогда еще епископ Русской Православной Церкви. Этот храм с момента строительства служил домом для двух приходов: Константинопольского Патриархата и Русской Православной Церкви. Богослужение совершалось по-английски, по-славянски и по-гречески. Когда я учился на севере Англии первый год, примерно в 50 километрах от колледжа располагался небольшой монастырь. Он в свое время был устроен из фермы; в одном крыле монастыря жил архимандрит Ефрем, англичанин, а в другом – пожилая русская монахиня, мать Фекла. Я старался во время каникул, или когда кто-то мог подвезти меня на машине, проводить там хотя бы пару дней. А когда я учился в Лондоне, я был алтарником у митрополита Сурожского Антония. Это тоже был очень важный опыт и очень важная школа богослужения, за которую я благодарен Богу.

В Дареме, где я писал докторскую диссертацию, регулярного богослужения не было. Приезжал тот самый архимандрит Ефрем, который тогда уже жил в Манчестере. Православную общину в самом Дареме много лет назад основал мой научный руководитель профессор Эндрю Лаус. Однажды он посетил с лекцией Сретенскую семинарию. Спустя год после начала написания докторской диссертации, вернувшись на каникулы в Россию, я женился. Через некоторое время в Смоленске митрополит Кирилл, нынешний Святейший Патриарх, рукоположил меня в сан диакона и немного позднее в сан священника. Тогда я уже сам стал совершать служение на севере Англии, а после работы над диссертацией, когда Священный Синод направил меня на служение в Испанию и пришла пора мне уезжать, всем было ясно, что богослужебная жизнь должна продолжаться. Выбор был очевиден, и Эндрю Лаус стал священником Русской Православной Церкви.

– Выходит, что вы начали свое священническое служение в Англии?

– Да, в Дареме. Это была небольшая студенческая община из 20–30 человек, выходцы из самых разных стран: Греции, России, Кипра, Болгарии, Румынии. Богослужение, конечно, мы совершали по-английски – это единственный язык, который всех объединял. И этот опыт мне во многом помог почувствовать вселенскую природу Православия и дал импульс к созданию в Мадриде такой общины, в которой человек любого языка, любой культуры мог почувствовать себя дома. В нашем мадридском храме мы всячески стараемся подчеркивать эту многонациональную природу Церкви. Например, на литургии «Отче наш» поется сначала по-славянски, а затем прихожане читают эту молитву на своих родных языках. Мы стараемся донести до каждого человека, приходящего к нам в храм, понимание того, что, являясь приходом Русской Православной Церкви, храм наш не может и не должен быть храмом только для русских. Он призван быть самым дорогим и любимым местом для православного человека независимо от того, на каком языке он говорит.

– Отец Андрей, расскажите, пожалуйста, немного подробнее о своем опыте общения с митрополитом Антонием Сурожским.

– Я впервые увидел митрополита Антония в один из первых приездов в Лондон и затем встречался с ним эпизодически на протяжении всего периода учебы. В течение года учебы в Лондоне я был алтарником в Успенском соборе. Это был уникальный опыт. Я вспоминаю историю из патериков, в которой рассказывается о том, как к преподобному Антонию Великому приходили монахи с вопросами, но один из них всегда молчал. Преподобный однажды спросил: «Почему же он ничего не спрашивает?» «Мне достаточно смотреть на тебя», – ответил монах. Владыка Антоний был именно таким человеком, на которого достаточно было смотреть. В его присутствии большая часть вопросов теряла смысл. Он удивительно совершал литургию: не было ни следа напыщенности, театральности, стремления к эффекту и работы на публику. В его служении слово «Ты» переставало быть просто местоимением второго лица единственного числа, а становилось откровением присутствия живого Бога. Быть с владыкой Антонием в алтаре было для меня очень важной школой, как и видеть его в общении с людьми. Разговаривая один на один или проводя беседы в соборе, он, казалось, глядел в глубины человека, которые для самого человека были недоступны. Он всегда старался рассмотреть в человеке его глубинную духовную нужду, беря пример с Христа, не ограничивавшегося лишь ответом на поставленный вопрос, например в беседе с Никодимом или с самарянкой (см.: Ин. 3: 1–22; 4: 1–42).

Икона испанских святых. Работа о. Андрея Давыдова

– Отец Андрей, в журнале «Русский век» (2009. № 11. С. 50–54) помещено интервью с вами, из которого узнаешь о разнообразии деятельности настоятеля Христорождественского прихода в Мадриде: это и организация и проведение паломничеств (как, например, ставший уже некоей ежегодной традицией «Путь святого Якова» (Camino de Santiago), который подразумевает пеших 30 км в день), и многочисленные поездки по Испании с целью совершения богослужений в городах, где есть православные, и посещение тюрем страны для посильной помощи заключенным из России, Украины, Болгарии и Сербии, и решение вопросов, связанных с выделением земли и началом строительства первого полноценного православного храма в Мадриде, и, наконец, окормление мадридского прихода и занятия в воскресной школе при нем, не считая уже хлопот семейной жизни. Скажите, что же вас вдохновляет на всю эту деятельность?

– Думаю, в любом деле, которым человек занимается изо дня в день, таится опасность привыкания и чувства рутины. Избавить нас от этой и многих других духовных опасностей и дать вдохновение может то, что связано с присутствием в нашей жизни Христа. Поэтому могу сказать исходя из собственного опыта, что на протяжении всего моего служения в Испании, как и до приезда туда, главным и основным источником вдохновения для меня всегда было совершение Божественной литургии, присутствие Христа в ней. Оно может вдохновить и дать новые силы больше, чем что-либо на свете. Думаю, что любые другие аспекты жизни священника, касающиеся приходской деятельности, благотворительного, социального, просветительского служения или даже его собственной семейной жизни, могут иметь в себе источник вдохновения постольку, поскольку священник ощущает и пытается донести до других людей это переживание близости Христа. Встреча с Богом, конечно, возможна не только в храме. В связи с этим мне кажется очень значимой притча о Страшном суде, в которой Господь говорит: «Ибо алкал Я, и вы дали Мне есть… был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне» (см.: Мф. 25: 31–36). Эти слова Спасителя являются не просто словесным образом. В самом деле, Он может явить Свое присутствие там, где человеку плохо, больно и страшно, где христианин – не важно, священник или мирянин, – оказывается рядом и пытается человеку помочь и его утешить.

Что касается паломнических поездок, то мы их совершаем и по Испании, и по другим странам. Мы ездили в Италию, в Грецию, совсем недавно были на Святой Земле. Я думаю, что паломничество имеет смысл постольку, поскольку оно является образом внутреннего путешествия и внутреннего движения человека к Богу. Такая поездка – это не просто перемещение в пространстве из пункта «А» в пункт «В» с тем, чтобы поставить очередную галочку на очередном маршруте. Паломничество имеет смысл только когда в человеке что-то меняется внутри, это всегда образ духовного восхождения. Как правило, я путешествовал один, но недавно, когда мы в третий раз шли по Camino de Santiago к мощам святого апостола Иакова Зеведеева, я понял, какой смысл заключается в групповом паломничестве. Оно может быть связано с бытовыми неудобствами, в группе может возникать психологическое, эмоциональное напряжение между людьми, особенно ближе к концу паломничества, когда накапливается усталость. Однако паломничество в группе может помочь человеку осознать, что люди друг без друга спастись не могут. Очень часто, когда мы говорим о спасении, мы думаем о нем исключительно в индивидуальной плоскости, но такое понимание далеко от православного. Вспоминаются слова преподобного Антония Великого из патерика: «От ближнего зависит и жизнь, и смерть. Ибо если мы приобретаем брата, то приобретаем Бога, а если соблазняем брата, то грешим против Христа». Или же, как говорил преподобный Силуан Афонский: «Брат наш есть наша жизнь». Это означает, что спасение человека невозможно, если он сам себя изолирует от окружающих. Я часто вспоминаю одну историю, которая тоже описывается в патериках. В ней рассказывается, как однажды преподобный Макарий шел по пустыне и увидел череп, лежащий в песке. И он спросил: «Кто ты? Каково тебе сейчас?» Череп ответил, что он языческий жрец и пребывает в адском мучении. Тогда преподобный Макарий спросил, в чем же его наказание, в чем его мука, а в ответ услышал, что те, кто мучаются в аду, находятся так близко, что даже не могут видеть лиц друг друга, но когда за них молятся, они на мгновение снова видят – получают такую возможность. Стоит задуматься над смыслом этой истории; она описывает состояние человека, которое французские философы-экзистенциалисты в XX веке называли отчуждением. Паломничество, как мне кажется, может стать лекарством от отчуждения, помогая понять наконец, что люди друг без друга спастись не могут, а могут только погибнуть.

– Вероятно, вы еще ставите перед собой задачу показать своим прихожанам, и не только им, вселенскую природу Православия на примере древних святых разного происхождения, прославленных еще до разделения 1054 года? И помочь понять, что форма церковной жизни, к которой они привыкли, еще не есть само Православие?

На пути в Сатьяго-де-Компостела

– Я думаю, что для современной православной диаспоры в Западной Европе это сверхважная задача. Очень часто, общаясь с выходцами из бывших советских республик, приходится обращать внимание на то, что они не считают себя, к примеру, православными, греко-католиками или католиками. У этих людей вообще нет никакой религиозной самоидентификации. Разделение происходит по национальному признаку: «испанской церковью» называется вообще любой католический храм, «русская церковь» – это наш приход, а «украинская церковь» в Мадриде – это греко-католический приход.

Зачастую знакомство с религиозной традицией ограничено теми внешними формами, которые люди привыкли видеть на своей родине, и поэтому наши поездки – это попытка сломать этнический барьер. Человек, который воспринимает Православие как «русскую» или «украинскую» религию, в других странах может осознать вселенскую природу Православия, видя в Греции или на Святой Земле православный мир, который довольно сильно отличается от того, который мы привыкли видеть. Там другой язык, другой стиль богослужения, другие представления о благочестии. Кроме того, важно показать эмигрантам, что в Испании мы не являемся пришельцами, мы имеем право ощущать духовную преемственность с христианами, которые жили в Западной Европе до разделения Церквей. Скажем, в Великобритании, где довольно много англичан, принявших Православие, существует устойчивое почитание древних святых Британских островов. В Испании такой традиции пока что нет, искусственно создать ее невозможно. В то же время мы почитаем тех святых, которые жили здесь и стяжали венцы у Господа. Имена кого-то из них есть в православных святцах, например мученицы Евлалии Барселонской или святителя Осии Кордувийского, участника I Никейского Собора. Однако есть многие другие святые, которых, безусловно, почитали до разделения Церквей; едва ли мы вправе пересматривать их почитание. В Англии есть священник Русской Православной Церкви за границей Андрей Филлипс, на своем сайте он собрал большой материал по западноевропейским святым, работая над житиями или, по крайней мере, отдельными фактами из жизни испанских святых, которые обретаются в дошедших до нас источниках. Кто-то из них пострадал во времена римских гонений на христианство, были еще так называемые мозарабские мученики, пострадавшие в основном в IX веке во времена арабского владычества над Испанией. Думаю, что обращение к этим святым помогает нам преодолеть некое узко-националистическое видение Православной Церкви. У нас есть икона в храме, на которой изображены эти святые, пусть не все, но самые почитаемые, а на богослужебной чаше чернением изображены мученица Евлалия Барселонская, святитель Осия Кордувийский и другие испанских святые, которые для нас очень дороги. Я думаю, что молитвенное обращение к ним важно не только для нас, но и для тех испанцев, которые будут проявлять интерес к Православию. Они смогут увидеть, что это не религия эмигрантов, которые приехали совсем недавно, но что они носители духовного преемства с Церковью I тысячелетия.

Литургия в древнем храме Астурии

– Вам, как и другим священникам, наверное, приходится часто сталкиваться с таким явлением, как ментальная лень, когда люди вроде и богослужения посещают, и в таинствах участвуют, но внутренне отказываются делать со своей стороны некое душевное усилие хотя бы для понимания, что они исповедуют, для чего ходят в храм. Как таким людям помочь?

– Это действительно очень сложный вопрос. Мы привыкли говорить о просвещении, но желанию священника просветить людей, дать им сознательное понимание своей веры не всегда идут навстречу. Могу привести один простой пример из жизни нашего прихода в Португалии. В Лиссабоне однажды позвонили настоятелю, отцу Арсению Соколову. Сказали, что хотят крестить ребенка, а в Фатиме (там есть греко-католический храм) за это просят деньги (немалые – порядка 200 евро), вино, но не из «Лидла» (это немецкий дешевый магазин), и конфеты, но тоже не из «Лидла». Из-за материальных затруднений люди захотели узнать условия православного священника. Отец Арсений отвечает: «Не нужно никаких денег, никаких конфет, просто придите с крестными родителями на подготовительную беседу». На это они говорят: «Знаете, мы очень заняты, совсем не можем приехать, у нас мало времени, поэтому давайте без беседы». Тогда уже отец Арсений говорит: «Давайте так: я вам дам деньги, вино и конфет не из “Лидла”, но вы все-таки приедете, и мы с вами предварительно побеседуем». Все равно не захотели. Оказывается, людям проще откупиться деньгами, чем сознательно подойти к решению самых главных вопросов в своей жизни.

В последнее время я много думал о том, что мы привыкли считать христианство универсальной религией для всех людей любой культуры, любой национальности, любого образовательного уровня. Сейчас же мне начинает казаться, что, поскольку евангельские заповеди ставят планку человеческого развития намного выше общепринятых принципов нравственности, то человек должен сначала осилить эту первую ступеньку. Например, прежде чем научиться любить по-настоящему, по-евангельски, наверное, стоит научиться сначала людей уважать, относиться уважительно ко всем, необходимо отказаться от хамства, от бестактности, от унижающего отношения к людям.

То же самое, по сути, относится и к преодолению «ментальной лени», о которой вы говорите. Это своего рода преступление, если человек не стремится переступить порог интеллектуального развития, необходимый для сознательного исповедования Православия. Если вместо «слишком сложного» Евангелия, трудов святых отцов человек выбирает чтения о чудесах, последних временах и акафисты, которые не напрягают ни ум, ни сердце, то дело плохо. Беда не в том, что сложно читать Библию, а в том, что люди привыкли к писанине низкой пробы. А ведь прощальная беседа Христа с учениками в Евангелии от Иоанна не такой и простой для понимания текст. Если человек привык к «женским романам» и детективам в мягкой обложке для чтения в метро, ему необходимо сделать усилие, чтобы перейти на чтение Библии и серьезной, качественной литературы.

– Вы и ваш приход живете на территории католической страны. Расскажите, пожалуйста, об особенностях взаимоотношений с представителями Римско-католической Церкви.

– Особенность Католической Церкви в Испании в том, что здесь никогда не было ни Реформации, ни революции. По большому счету, никто и никогда здесь не ставил под вопрос авторитет Католической Церкви. Единственным исключением, наверное, можно считать опыт гражданской войны в 30-е годы ХХ века, когда многие верующие, священники, монахи приняли мученическую кончину. Это тысячи людей.

Недавно наш храм посетил католический епископ Хуан Антонио Мартинес Камино, викарий Мадридской епархии, генеральный секретарь Конференции католических епископов и ее официальный представитель, то есть человек, который отвечает за внешние контакты Католической Церкви в Испании с государством, с прессой и т.д. Мы с ним познакомились в самолете, когда вместе с нашим правящим архиереем, архиепископом Иннокентием Корсунским, летели из Сантьяго-де-Компостела в Мадрид – владыка впервые совершил в Сантьяго архиерейское богослужение. И вот, когда мы уже стали садиться в самолет, выяснилось, что нам дали три места вместе, в одном ряду. Я пригласил епископа Хуана Антонио на Рождественскую вечерню, и, к моей радости, он согласился прийти. Пришли и многие наши друзья-католики. Обращаясь к нему с приветственным словом, я сказал, что мы – те, кто молится в храме, – выходцы из стран, где Рождество замалчивалось потому, что оно противоречило тем представлениям о религии, о христианстве, которое нам внушало государство. Нам говорили, что религия выросла из страха, эксплуатации одними классами других, но когда мы видим образ Богоматери с Младенцем, когда мы видим пастухов, волхвов, которые пришли поклониться Христу, то, конечно, понимаем, что здесь нет ни страха, ни унижения. Рождество обличает ту ложь о христианстве, в которой мы были воспитаны. В то же время, сказал я, сейчас похожим образом начинает замалчиваться Рождество в Западной Европе – потому что оно противоречит новым представлениям о семье, формирующимся сейчас. Сейчас, по новым законам, любая девушка от 16 лет может сделать аборт без согласия родителей, или, например, однополая пара имеет право на усыновление ребенка. А образ Богородицы с Младенцем обличает убожество новых представлений о семье. Я выразил признательность епископу Хуану Антонио за то, что он так ревностно защищает традиционные идеалы семьи в Испании, и сказал, что мы можем считаться союзниками в отстаивании христианских ценностей и правильных семейных устоев. Сам же епископ, приветствуя наших прихожан, сказал, что опыт новомучеников в ХХ веке – это то, что сближает Россию и Испанию.

Епископ Хуан Антонио Мартинес Камино в гостях у Христорождественского прихода

Сейчас в стране очень быстро изменяется политическая ситуация: в данное время у власти социалисты, которые настроены довольно враждебно по отношению к традиционному укладу общества, и именно в последнее время был принят закон, разрешающий однополые браки и дающий право этим парам усыновлять детей. В новых документах, регистрирующих гражданское состояние, скоро не будет таких слов, как «отец» и «мать». Их заменят безликими «progenitor A» и «progenitor B»,чтозначит «родитель А» и «родитель В», для случаев, когда два отца или две матери. Многими гражданами, получившими традиционное воспитание и учившимися в католических школах, само католичество воспринимается как часть традиционного уклада жизни, как атрибут государственной политики, который должен остаться в истории и для которого нет места в современности. В то же время Католическая Церковь в Испании привыкла, что в области религиозной жизни она является фактически единственным «игроком на поле». Здесь у католиков нет большого опыта сосуществования с другими конфессиями. Массовая эмиграция в Испанию – это, по сути, новое явление. Этими и другими факторами во многом объясняются те отношения, которые существуют между православными и католиками в Испании. Со стороны католического священноначалия отношение к нам или нейтральное, или положительное. Во многих городах наши богослужения совершаются в католических храмах. Если речь идет об общехристианских святынях, находящихся в руках у католиков, то не было на моей памяти такого случая, когда бы я у католиков попросил, к примеру, совершить молебен перед мощами святого или совершить литургию в храме, который был построен до разделения Церквей, и мне было бы отказано. Со своей стороны всегда, даже там, где богослужения совершаются нерегулярно, даже если нет необходимости просить у католиков о возможности совершать богослужения в католическом храме, я все равно стараюсь встречаться с католическим епископом и рассказывать о нашей деятельности в его епархии. Наша церковная жизнь должна быть прозрачна для католического священноначалия, чтобы у них не было ощущения, что Православная Церковь занимается в Испании партизанщиной. Поэтому в общем и целом отношения у нас хорошие.

Несколько сложнее дела обстоят с греко-католиками. Большая часть греко-католических священников, служащих на территории Испании, – выходцы из Западной Украины. Приходя к ним, простые люди не отдают себе отчета, что пришли к католикам восточного обряда. Сами священники представляются православными, иногда за богослужениями не поминается имя Римского папы для того, чтобы люди так и не догадались, что это не православный приход. Однажды я читал интервью с одним из этих украинских священников, который совершает служение на юге Испании. Он говорит, что когда приезжает в Кордову, то большая часть его прихода состоит из грузин. Но если есть украинцы-униаты, то грузин-униатов не существует! Конечно, это православные люди, которые по неведению приходят к этим священникам, участвуют в богослужениях, а те это неведение эксплуатируют. Дело в том, что греко-католической Церкви на Украине фактически не существовало в период начиная с конца войны и до конца 1980-х – начала 1990-х годов. Получается, что большая часть этих людей формально были крещены в Православии, но беда в том, что у них нет твердой религиозной идентификации самих себя как православных или как греко-католиков. Есть национальная идентичность, которая подменяет религиозную. Поэтому часто возникают ситуации, когда человек приходит к нам в храм, а тут выясняется, например, что вчера он исповедовался в греко-католической церкви. И всегда обычно один и тот же ответ: «Бог один, Церковь одна, мне все равно куда ходить – в русскую церковь или в украинскую». Если человеку думать лень, то достаточно сложно до него достучаться.

– Расскажите, пожалуйста, о членах российского императорского дома, проживающих в Мадриде.

– С великим князем Георгием Михайловичем мы познакомились еще в Оксфорде: он учился в том же колледже, что и я. С великой княгиней Марией Владимировной мы познакомились уже в Мадриде. Для нас большая честь, что она стала попечителем Христорождественского фонда, созданного нами для строительства храма Русской Православной Церкви в Мадриде. Что касается великой княгини Леониды Георгиевны, то ее возраст и состояние здоровья уже не позволяют ей посещать храм, поэтому я стараюсь навещать ее дома.

– В прошлом году СМИ объявили о том, что власти Мадрида выделили участок для строительства храма. Началось ли уже строительство?

– Строительство храма является моей основной заботой на протяжении шести лет, но вопрос сдвинулся с мертвой точки лишь год назад – после визита в Испанию Президента РФ Д. Медведева. Его супруга посетила наш приход в первый день Великого поста прошлого года. Тогда СМИ представили выделение земли для строительства как решенный вопрос. Однако фактически мы стали равноправными участниками конкурса, объявленного мэрией. Были свои сложности. Нами были поданы все необходимые документы, сейчас мы ожидаем окончательного ответа от мэрии. Как только будут подписаны документы, мы начнем компанию по сбору средств. Помолитесь за нас.

Фото из архива протоиерея Андрея Кордочкина

«Послушание власти никогда не было частью христианского учения»

— Отец Андрей, как родилась сама идея этого письма? Вы, я так понимаю, были одним из его инициаторов?

— Письмо родилось как результат коллективного труда группы священников, некоторые из которых находились за тысячи километров друг от друга и даже не были знакомы. Поначалу я, честно говоря, к идее письма отнесся скептически. Мне казалось, что если письмо подпишут пять-шесть человек, это будет холостой выстрел. Я думал, что десять подписантов — это максимум.

— То есть, вы не ожидали, что соберете около двухсот подписей?

— Совершенно не ожидал. И это означает, то, что мы написали и подписали, оказалось созвучным тому, что думают очень и очень многие. Я сам безусловно отказываюсь понимать и принимать это письмо как политический акт. Мы не принимаем сторону никакой политической партии, мы не выражаем симпатии никакому политическому лидеру. Да, у тех людей, которые упоминаются в письме, есть определенные убеждения, но нужно иметь очень плоское, линейное мышление, чтобы считать, что если ты заступаешься за человека, ты непременно разделяешь его политические взгляды. Приведу очень простой пример. Я абсолютно возмущен, когда читаю о пытках над «Свидетелями Иеговы», которые как организация запрещены в России, но, думаю, что никто меня, православного священника, не заподозрит, будто я разделяю их вероучение. Я могу не быть с ним солидарным, но готов защищать свободу других людей, которые по-другому мыслят, по-другому верят, потому что считаю, что, защищая свободу других, мы защищаем и свою свободу, и свое достоинство. Стоять рядом и злорадно улыбаться, когда происходят такие вещи — мол, так им и надо — это, по меньшей мере, очень легкомысленно. Потому что в данном случае запреты, насилие и пытки — это дело рук тех же людей, которые вчера пытали и били нас, православных людей, и если завтра им будет позволено, и они получат команду, то с большим удовольствием займутся снова любимым делом. Но появление письма означает, что мы уже не будем сидеть молча и смотреть.

— Вообще, это письмо, поправьте меня, если я ошибаюсь, уникальное явление в нашей истории ХХ-XXI века.

— Не совсем. Мы можем вспомнить об открытом письме, которое было подписано в 1965 году двумя священниками, отцом Николаем Эшлиманом и отцом Глебом Якуниным, адресованное тогдашнему Святейшему Патриарху. В нем говорилось, главным образом, о гонениях на Церковь в хрущевскую эпоху.

Фото: Анна Артемьева / «Новая»

— Но два человека, это лишь два человека…

— Конечно. Но не забывайте: выросло новое поколение священников, сознание которых было сформировано в постсоветскую эпоху. Хотя среди подписавших есть и пожилые священники, в основном это люди, которые выросли не в страхе, они не рассуждают, как премудрый пескарь из сказки Салтыкова-Щедрина. Кроме этого, сам мир изменился за полвека неузнаваемо технологически, не только идеологически. Вы только представьте себе усилия диссидента, который решил в 60-е годы составить какой—то текст и сделать его доступным в количестве пятисот экземпляров. Это потребовало бы колоссальных усилий и времени.

— «Эрика» берет четыре копии…

— Да. «Эрика» берет четыре копии. А здесь священники, которые готовили это письмо, находились на расстоянии нескольких тысяч километров друг от друга, и согласовывали они текст между собой, используя не секретные технологии, а то, что сейчас у каждого человека в кармане. Я думаю, что этот технологический прорыв, конечно, сильно недооценивают те, кто делают ставку на телепропаганду.

— Я внимательно перечитал список подписавших, и мне показалось, простите, что вы один из самых благополучных людей из этого списка…

— В каком смысле? Местоположения?

— Да, местоположение, биография… Вы учились в Англии, служите в Испании… Вас в диаконы и священники рукоположил нынешний Патриарх…

— Мне кажется, это обманчивое впечатление. Перевести меня на другое служение можно с той же простотой, как и любого другого священника. И еще: вы знаете, многим кажется, что православные люди, живущие в Европе, гораздо более благополучны, нежели здесь, а священники — так просто купаются в шоколаде. Когда я 16 лет назад приехал в Мадрид, оказалось, что мои прихожане — в большинстве своем украинцы, приехавшие на заработки. Представьте себе людей, практически каждый из которых находится в стране нелегально, а это означает, что они не могут вернуться в свою страну, не могу попрощаться с умирающими родителями или похоронить их.

Я помню, когда мы совершали первую Литургию в Мадриде, в храме не было ни одного ребенка — все они были оставлены дома с родственниками на долгие годы.

Ни у кого из этих людей не было своего дома, совершенно чужие люди снимали квартиры, комнаты и порой спали на одной кровати, чтобы сэкономить деньги. Думаю, самая понятная параллель — это положение трудовых мигрантов из бывших советских республик в современной Москве.

— И много их было, таких?

— Те, кто приехал сюда на заработки, на малооплачиваемый физический труд, женщины, которые занимаются уборками, до сих пор составляют костяк прихода. И говорить о каком-то их благополучии — и, соотвественно, о моём тоже — было бы нелепо. Я первые семь лет в Мадриде по-честному ездил на метро, потом купил «вольво» 1998 года, и пару лет назад продал за 500 евро. Кстати, отличная машина, ни разу не ломалась ни у меня, ни у нового хозяина. Я бы не хотел прибедняться, но в Европе люди живут очень по-разному. То отчаянное положение, в котором я увидел людей тогда, я думаю, я не видел нигде в России, ну, может быть, за исключением русской деревни.

— Ситуация не изменилась?

— В Испании существуют механизмы, благодаря которым люди, прожившие в стране более трех лет и работают, могут подать документы и получить вид на жительство. Те, кто помоложе — у них родились дети, они смогли взять кредиты, приобрели крышу над головой. Люди потихоньку встают на ноги.

— А новые приезжающие?

— Понимаете, они не являются эмигрантами в строгом смысле слова. Многие не планируют оставаться в Испании навсегда, те кто постарше, у кого нет своего жилья — планируют вернуться на Родину. Притока новых мигрантов я не вижу. Вообще, любая столица притягивает людей, но в нашем случае, по моим подсчетам, в Мадриде меньше десяти процентов соотечественников, живущих в Испании. Где остальные?

— На побережье?

— Совершенно верно. И с этими людьми я связан значительно меньше.

— У вас только Мадрид?

— Когда начинал служение, я служил под Малагой, в Севилье, в Альмерии — туда поезд шел из Мадрида семь часов. Кроме того, служил на севере, в Сантьяго-де-Компостела, в Овьедо, в стране Басков, ездил иногда на остров Гран Канариа… Все-таки Испания — большая страна. Это не Бельгия и не Голландия. Но сейчас у нас около двадцати приходов, где каждое воскресенье совершаются богослужения, и естественно, приходы там – где люди… Сейчас я служу только в Мадриде и лишь иногда выбираюсь на север, где у нас нет ни одного постоянного священника.

Фото: Анна Артемьева / «Новая»

— Вернемся к вашему письму. Вы ожидали такую реакцию на него?

— А какая была реакция?

— Ну, первая реакция церкви. «Церковь имеет право печалования и активно им пользуется, в том числе непублично. Это осуществляется и по линии Отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ, и по линии православных общественных организаций. В России, как и в любой стране, в том числе и в тех государствах, в которых живут подписавшие данное заявление священники, есть несправедливо осужденные, но когда из них всех выбирается несколько подсудимых, наиболее известных по СМИ, — это политика, а не печалование… Подписывать декларации, в которых странным образом перемешана политическая риторика и священные тексты, — это легкий, но бесполезный путь…» Такое мнение высказал журналистам заместитель председателя Отдела по взаимоотношениям церкви с обществом и СМИ Московского патриархата Вахтанг Кипшидзе.

— Реакция Кипшидзе мне показалась несколько циничной. Он сказал, что люди, подписавшие письмо, пошли по «легкому пути». Да кого-то из священников, которые поставили свою подпись под письмом, из-за этого никаких сложностей не возникло; было, и что епископы выражали подписантам свою непубличную поддержку. Но были случаи, когда епархиальные секретари орали по телефону, угрожали, требовали убрать подписи. Я знаю и о случаях, когда соответствующие государственные органы проявляли к священникам интерес, это происходило либо через епархии, либо напрямую. Им задавали вопросы: кто возглавляет ваше объединение? Кто вас финансирует? Есть ли у вас на приходе ячейки? И так далее. О чем говорят эти вопросы? О том, что сознание этих людей принципиально не изменилось за последние десятилетия, что сознание это по—прежнему линейное, что сами формулировки вопросов предполагают, что человек может что-либо делать только по указке — из Кремля, из Белого дома – откуда угодно, но только по приказу. Потому что сами эти люди устроены таким образом. Они не рассуждают такими понятиями, как свобода или инициатива. И сказать, что священники, которые оказались под этим давлением, пошли по легкому пути, не кажется мне точным определением их выбора. Мне кажется, что их поступок требовал и от известных священников, и от неизвестных, и столичных, и провинциальных, конечно же, мужества. И я значительно больше переживаю за судьбу не тех московских ярких священников, которые на виду, которых знают и уважают, а за судьбу духовенства из регионов, о судьбе которых мы не всегда можем даже узнать. Хотя, конечно, мы пытаемся следить за ситуацией.

— По отношению к вам ничего не предпринималось?

— Нет, но давайте вернемся к тексту. Там есть три основных пункта —

справедливый суд, отказ от лжесвидетельства, и отказ от неоправданного насилия. Это библейские нормы, и кому, как не нам, их провозглашать?

Нелепо священника подвергать давлению за исполнение своих обязанностей. А обязанности эти не в том, чтобы быть работником идеологически-патриотического фронта, а совершать свое служение евангельским словом, которое священник обращает к людям, соизмеряя нашу жизнь с тем, чему учит христианство.

— Прозвучало слово «патриотизм»… Год назад Вы написали книгу «Кесарю кесарево? Должен ли христианин быть патриотом?», в которой подвергли критике соединение православия и государственного патриотизма, предусматривающего борьбу с врагами.

— Я бы сказал: книжку. Она не очень толстая, мне хотелось, чтобы человек был в состоянии прочесть ее за три-четыре круга по кольцевой линии московского метро.

— По-моему, она не очень соответствует ряду выступлений ряда руководителей церкви.

— Знаете, когда я ее писал, я не думал, что она должна соответствовать или не соответствовать. Понятие патриотизма, по большому счету, не подвергалось критическому анализу в России. И если в Америке это понятие переосмысливалось и во время вьетнамской войны, и во время войны в Ираке, то у нас — это некая сама собой разумеющаяся добродетель. Но, конечно, надо бы сначала понять, что это такое патриотизм. Почти все определения патротиотизма говорят о том, что, он предполагает готовность защитить страну от ее врагов, но кто определит этих врагов? Страна может идентифицировать врагов на другом конце планеты — в том же Вьетнаме, в Афганистане, в Корее… Да и внутри страны — как врагов народа. Поэтому часто получается, то, что мы именуем патриотизмом, оказывается на самом деле лишь лояльностью власти, а это вовсе не одно и то же.

Апостол Павел говорит, что нет власти не от Бога. Это означает, что христианство не проповедует анархию, но это не означает, что любая власть — хороша.

Зло может иметь институциональные формы, не случайно Апокалипсис описывает империю того времени как зверя и блудницу. Абсолютное послушание любой власти, любому закону никогда не было частью христианского учения. А до какого предела эта лояльность власти хороша и добродетельна — об этом и написана книжка.

— Вы недавно выступили против перезахоронения останков Франко?

— Безусловно, решение перезахоронить останки Франко — это политический акт со стороны испанских левых, это инсценировка победы в гражданской войне. Мы не сумели победить живого Франко, так победим его мертвого. И несмотря на то, что разрешение на перезахоронение было получено во всех судебных инстанциях, оно по сути остается абсолютно незаконным: не было получено согласие родственников и был нарушен закон, согласно которому католический храм является неприкосновенным.

Но тут очень интересна позиция католической церкви. Она заняла позицию, как ей самой кажется, полного нейтралитета. Ей не хочется, чтобы ее ассоциировали с Франко, с диктатурой. Мне кажется, что церковь здесь совершила ошибку, которую она совершала много раз, особенно в новейшую эпоху. Молчание — это не нейтралитет. Молчание — знак согласия.

У нас с вами может быть разная оценка личности Франко. Но очевидно, что тот факт, что католическая церковь сегодня в Испании вообще существует, а ее священники и епископы не висят на деревьях — это исключительно его заслуга. А католическая церковь предпочла закрыть на это глаза, чтобы не нарушить своего равновесия в отношениях с властью, которая сейчас дрейфует влево.

Фото: Анна Артемьева / «Новая»

Дело в том, что мы читаем личность Франко через призму гражданской войны, в которой принимала участие и наша страна. И привычная ее картина с советских времен не изменилась. Принято считать, что советские добровольцы, поддержав законно избранное правительство республики, дали первый бой фашизму. В этой формулировке, в которой можно поставить под вопрос три тезиса. Первый, совершенно очевидный: они не были добровольцами. Второй: республиканское правительство, свергнутое Франко, обеспечило себе большинство в результате массовых фальсификаций. Ну, и третий, самый больной для нас вопрос: был ли Франко фашистом? После Муссолини мы трактуем это понятие все более и более расширительно. Я — небольшой друг диктаторов, но мне кажется, что те люди, которые поддерживали республику, и не только наши соотечественники, но и многие другие — англичане, американцы — не понимали, что в Испании не было альтернативы между диктатурой Франко или демократией по английскому или американскому сценарию. Выбор был такой: диктатура Франко или коммунистическая диктатура сталинского образца. Немножко упрощая, можно сказать, что история Испании в ХХ веке — это история России наоборот. Представим, что наша гражданская война закончилась победой белых и у власти оказался адмирал Колчак или генерал Деникин. А это как раз то, что произошло в Испании. Крушение монархии, отречение монарха, дрейфующее в сторону коммунистов правительство… Портреты Сталина на улицах республиканского Мадрида. Франко смог это предотвратить. Конечно, для нас, страны — ключевого участника Второй мировой войны, это вопрос болезненный. Но стоит вспомнить, что Франко выдержал в ней нейтралитет, он понимал, что страна еще одной войны не выдержит. Да, он послал на советский фронт добровольческую «Голубую дивизию», но мы знаем и то, что когда Гитлер настаивал на том, чтобы Франко предоставил испанскую территорию для того, чтобы напасть на Гибралтар, Франко отказал. Гитлер считал, что это было самой большой его ошибкой.

Людей, доверившихся псевдоправославному порталу «Православие и мир», ведут как баранов, на заклание. Теперь на сайте этого СМИ опубликовали интервью протоиерея Андрея Кордочкина с выпадами против страха Божия. Между тем еще преподобный Ефрем Сирин красочно описал, какой образ жизни ведут те, кто не имеет в себе этого страха, и какой поистине страшный конец их ожидает.

На фото: протоиерей Андрей Кордочкин

У модернистов есть один очень интересный прием: они берут из православного учения какую-нибудь истину, доводят ее до абсурда, попутно сильно извращая ее, и в итоге выставляют последователей Христа посмешищами. Вот и протоиерей Андрей Кордочкин решил прибегнуть к этому приему, чтобы опорочить истину о том, что для спасения души необходим страх Божий.

Он сказал в интервью «Правмиру»: «Пару лет назад я понял, наконец, смысл притчи о талантах. «Господин! я знал тебя, что ты человек жестокий, жнешь, где не сеял, и собираешь, где не рассыпáл» – говорит тот, кто спрятал талант. То есть искаженные представления о Боге как о жестоком тиране деформируют жизнь человека, лишают его воли, дерзновения, смелости, инициативы. В конечном итоге у него не остается ничего, кроме страха. Это особый тип религиозности, знакомый каждому священнику. Он сводится к «как бы чего не вышло». Он тоже хочет «спастись», но, если верить притче, эта мнимая богобоязненность – путь во «тьму внешнюю».

Я уже не говорю о том, что протоиерей Андрей Кордочкин неправильно понял Евангельскую притчу о талантах, и что не худо бы ему было толковать Евангелие, сверяясь с толкованиями отцов, а не принимать на сей счет бесовских внушений. Бесы ему так растолкуют Евангелие, что потом мало его прихожанам и читателям «Правмира» не покажется.

На самом деле люди, у которых есть страх Божий, не считают Бога жестоким тираном. И этот страх не лишает их воли. Наоборот, их воля укрепляется – они боятся Бога и потому держат себя в руках, не идут на поводу у своих страстей и не творят грех в угоду грехолюбивым людям. Также страх Божий не лишает людей смелости – если человек боится Бога, то он уже не боится ни злых людей, ни зверей. А инициативы страх Божий действительно лишает. Тут священник-модернист прав. Люди, у которых есть этот страх, стараются творить не свою волю, а волю Божию. А инициативными людьми (типа Ленина, Маркса и Ницше) забит ад.

Преподобный Ефрем Сирин писал в «Слове о добродетелях и пороках»: «Блажен тот человек, который имеет в себе страх Божий. Он явно ублажается и Святым Духом. Блажен муж бояйся Господа (Пс. 3:1). Кто боится Господа, тот подлинно вне всякого вражеского ухищрения, и избежал всех козней врага. В ком есть страх Божий, тот удобно спасается от умыслов злокозненного врага. Враг ни в чем не уловляет его, потому что он из страха не допускает до себя плотских удовольствий. Кто боится, тот не парит умом туда и сюда, потому что ждет своего Владыку, да не приидет внезапу, обрящет его ленивым, и растешет его полма (Мк. 13:36; Мф. 24:51). В ком есть страх Божий, тот не бывает беспечен, потому что всегда трезвится. Кто боится, тот не предается сну без меры, потому что бодрствует и ждет пришествия Господа своего. Кто боится, тот не остается равнодушным, чтобы не раздражить своего Владыку. Кто боится, тот не ленится, потому что всегда радеет о достоянии, опасаясь подпасть осуждению».

В этом же «Слове» преподобный Ефрем Сирин описывает тех людей, у которых нет страха Божия, и сообщает, что ждет их в недалеком будущем. В этом описании мы можем легко узнать модернистов и тех, кого они ведут за собой на убой в ад: «Кто не имеет в себе страха Божия, тот открыт нападениям диавольским. Кто не имеет у себя страха Божия, тот парит умом и равнодушен к добру, спит без меры и нерадит о делах своих; тот вместилище сластолюбия, тешится всем, что ему приятно, потому что не боится пришествия Владыки; тот хвалится страстями, любит покой, бегает злостраданий, гнушается смирением, лобызает гордыню. Наконец приходит Господь его и находит его в занятиях, Ему не угодных, и растешет его полма, и предаст вечной тьме. Такого человека кто не признает окаянным?»

О том, что наставления древних отцов не потеряли актуальности до сих пор, говорит наш современник, архимандрит Рафаил (Карелин). Он описывает несколько степеней спасительного для людей страха Божия: «Страх перед Богом имеет несколько духовных степеней: низшая – боязнь наказания за грехи; затем – страх потери благодати и награды за добрые дела; а третья – страх огорчить Бога и потерять Его любовь».

На наших глазах происходят просто удивительные вещи.

Люди мира сего, находящегося в апокалиптической предсмертной агонии, уже ничего не соображают и не чувствуют. Они переходят от беспамятства на этом свете к вечным страданиям на том свете. Вот как описывает это архимандрит Лазарь (Абашидзе) в своей книге «Мучение любви»: «Уже почти все люди послушно, с остекленевшими от колдовских внушений глазами бредут нескончаемой толпой в огромную разверстую пасть. Если кто и опомнится, рванется, закричит, толпа его сомнет и увлечет за собой. Самое страшное, самое ядовитое – это гипноз всей толпы, целого мира, когда тысячи тысяч людей с невозмутимыми лицами сползают в пропасть и еще мило тебе улыбаются, что, мол, все хорошо и бояться нечего. И так – все, все: безо всякого страха, без воплей, без взываний о помощи. И как сильно надо скорбеть о приближающейся смерти, о Страшном суде, о том, что все – сплошная трагедия вокруг нас, что все эти толпы гибнут, и гибнут страшно, ужасно, идут в ад, в муку вечную идут каждый день тысячи тысяч людей. А мы что же, все улыбаемся? Ищем мир, покой здесь?»

Если же кому-нибудь из людей мира сего удастся вырваться из толпы и добежать до Церкви, там его встречают улыбающиеся модернисты. Они говорят: «Успокойся! Бог добрый, Он всех любит. Его любовь настолько всеобъемлюща, что и ад не вечен. Доживем до Страшного суда, а после него все люди пойдут в рай. Бога нельзя бояться! Страх перед Богом – это признак невротического поведения, корни которого кроются в детских психологических травмах. Главное в христианстве – радость! Нам даже думается, что Бог все готов простить человеку, кроме отсутствия радости».

И человек принимается выдавливать из себя радость. Хотя никаких предпосылок для нее нет – окружающие люди ведут себя хуже диких зверей, а огромный багаж смертных и несмертных грехов вкупе с разнузданными страстями мешает появлению духовной радости. Для того, чтобы снять этот багаж и очистить сердце от страстей, нужны десятилетия упорной борьбы с собой и внешних скорбей. Тогда на помощь старающемуся выдавить из себя радость человеку приходит дьявол, и снова вкалывает ему обезболивающее – дает ему свою мнимую радость, которой он наделяет и людей мира сего. Так что круг замыкается. Спастись в наше время практически невозможно. Спастись может только тот, кто будет черпать информацию о православии у святых отцов, а не у медийных священников.

Алла Тучкова, журналист

>Протоиерей Андрей Кордочкин: У меня нет никаких волшебных слов и специальных «нельзя»

В храме нет никаких специальных «нельзя»

– Как вы считаете, с какого возраста и на какую часть службы в храм лучше приводить детей?

– Мне не ответить на этот вопрос от своего опыта. Когда я был маленьким, если оказывался в храме на богослужении, то мне немедленно становилось дурно и меня уводили. Кажется, у митрополита Антония тоже было что-то подобное.

Мне кажется, общий принцип таков: участие ребенка в богослужении не должно быть в тягость ни для него самого, ни для тех, кто молится в храме. У детей другое восприятие времени. Два часа для ребенка – как для нас двадцать.

Когда я вижу, что вопящего младенца приносят на Всенощное бдение или еще до начала Божественной литургии, я всегда хочу задать вопрос – а зачем?

Если мается ребенок, если маются родители, если маются люди, которые стоят рядом и пытаются участвовать в богослужении, то ради кого все это происходит? Может быть, это проявление родительского тщеславия – «мы заботимся о духовном благе ребенка, а вам полезно потерпеть?» А может, представление о том, что если ребенок находится в храме и дышит ладаном, то ему это на пользу?

Другой вопрос: почему в храме нужно проявлять к окружающим не большее, а меньшее уважение, чем в других местах? Разве богослужение как «синтез искусств» не предполагает большего, а не меньшего сосредоточения, чем университетская лекция или концерт классической музыки? Увы, в подобных случаях спрашивать «Зачем?» не имеет смысла, потому что будет обида: «Что же мне теперь, в храм не ходить?» или, что еще хуже: «Детей из храма выгоняют!» Иногда в подобных случаях я просто делаю паузу, чтобы дать понять, что богослужение – это не соревнование, кто кого перекричит.

Вообще для молодой матери, которая зачастую вынужденно превращается в придаток к младенцу, очень полезно побыть на службе одной, а отцу – полезно побыть вдвоем с ребенком.

Кроме того, следует помнить, что «привести в храм» и «привести ко Христу» – это не одно и то же. Зачастую подростки уходят из Церкви именно потому, что первое произошло, а второе – нет.

– А как же болтовня в храме, шум, что вы с этим делаете? Или бабушки, которые всем и всегда делают замечания, выгоняют, условно за «брюки», из храма, с ними как разговариваете?

– Я думаю, если у человека есть общее понятие о воспитании, приличии, уважении, то вообще не должно возникать проблем в храме. Нет никаких специальных «нельзя» по сравнению с любым другим приличным местом.

Дело не в том, что даже летом в храм нельзя прийти в майке-алкоголичке, а в том, что приличный человек вообще не появляется на людях в подобном виде. Так, чтобы бабушка набросилась на кого-то, я не видел, и, наверное, к лучшему, я и сам стараюсь одежду не разглядывать. «Не судите по наружности, но судите судом праведным».

Протоиерей Андрей Кордочкин. Фото: Анна Данилова

– Было ли такое, что хотелось сильно отругать прихожан?

– У нас, как и в любом храме, есть прихожане, то есть люди, которых мы знаем, если не по имени, то в лицо. Есть те, кого мы, по сути, не знаем. Храм – Дом Божий. Он существует для того, чтобы в нем провозвещать Благую весть, а не для того, чтобы кого-то ругать. Но все-таки, когда люди начинают уничтожать храм, то делается не по себе.

В энкаустическом Распятии, которое написал для нас отец Андрей Давыдов, от перламутровой помады краску разъело до дерева, и теперь все иконы под стеклом. Когда нет бережного отношения к храму и приходским помещениям, когда есть сомнения в том, что люди умеют аккуратно пользоваться туалетом – бывает обидно, да. Когда уничтожается нематериальное наполнение храма – тишина и благоговение, то тоже обидно.

Бывает, что перед причащением духовенства, когда закрываются Царские врата, храм приходит в движение, как железнодорожная платформа с прибытием поезда из Житомира.

Приходится объяснять, что это не театральный антракт, а важный момент богослужения, который требует внимания и тишины.

Наверное, самое сильное ощущение противофазы – когда совершается Литургия, а наши постоянные прихожане, которых мы знаем и кому мы доверяем, не желают приступать к Чаше, даже прекрасно понимая, что их никто не оттолкнет. Это такое своеобразное благочестие, которое основано на постоянном отказе Богу в Его желании войти в нас: «Кто любит Меня, тот соблюдет слово Мое; и Отец Мой возлюбит его, и Мы придем к нему и обитель у него сотворим». Нет, Господи, я не то съел/не съел, не дочитал, не отстоял в очереди к 30-секундной исповеди, и вообще говорят, что раз в год достаточно.

Но это не решается через «отругать». Я не сторонник принудительного кормления.

Фото: Анна Данилова

Всегда нужно быть готовым отпустить человека

– Как часто надо исповедоваться?

– Я много и часто говорю о том, что исповедь в ее нынешнем принудительно-конвейерном формате не помогает человеку. Это попытка собрать плоды покаяния, не оставляя времени даже для того, чтобы зацвели цветы, не говоря о созревании самих плодов.

У самих священников нет никакой облегченной дисциплины, связанной с исповедью или причащением, по сравнению с мирянами. Слова молитвы «даруй ми зрети моя прегрешения» относятся ко всем нам, и священникам, и мирянам. Хотя священнику, по идее, должно быть страшнее, учитывая принятый на себя груз. Но на практике, конечно, никто не будет понуждать священника к принудительной исповеди перед каждой Литургией, даже если есть такая гипотетическая возможность. Я думаю, что и священник, и мирянин (если он имеет достаточный опыт и уже не делает первые шаги в церковной жизни) должен исповедоваться тогда, когда ощущает в этом потребность.

– Что же делать, чтобы люди не уходили из Церкви, не расцерковлялись? Исповедь – в том числе возможность уловить этот момент сомнения.

– Не думаю, что человека нужно удерживать. Не должно быть безразличного отношения, но всегда нужно быть готовым отпустить. Евангельский пастырь уходит за заблудшей овцой. Но в притче о блудном сыне отец не отправляет за сыном наряд милиции. В нашем случае, если человек уходит – это не обязательно блудный сын или потерявшаяся овца. Может быть, он просто еще не вырос? Или не хватает глубины? Или хочет попробовать сам? Так пусть попробует.

Протоиерей Андрей Кордочкин. Фото: Анна Данилова

– Какие здесь есть советы, чтобы вовлечь людей в жизнь прихода?

– У нас, конечно, были беседы об историческом развитии чина Литургии, но молитва «самой себе имеет учителя – Бога, учащего человека разуму, дающего молитву молящемуся и благословляющего лета праведных» (преподобный Иоанн Лествичник). Если у священника есть желание и готовность не прятать Литургию за закрытыми вратами, не бормотать самую главную молитву Церкви – Евхаристическое благодарение – себе под нос, а молиться вместе с храмом, то люди неизбежно окажутся вовлечены в Литургию. Как говорил митрополит Антоний, 137-ю новеллу императора Юстиниана, предписывающую гласное чтение всех евхаристических молитв, никто не отменял.

– Может быть, все-таки необходимо общее дело, социальная деятельность какая-нибудь, чтобы община была крепче?

– Никакой другой Церкви, кроме живой общины людей, не существует. А церковная община формируется общим участием в Евхаристии. За Литургией Василия Великого мы молимся: «Нас же всех, от единого хлеба и чаши причащающихся, соедини друг ко другу во единого Духа Святаго причастие». Хорошо, когда есть общий обед или хотя бы чай, общее дело иметь тоже важно.

Но что касается социального служения – вопрос в том, насколько государство справляется со своими функциями и какой ресурс свободного времени есть у прихожан. В Испании, например, невозможно прийти в больницу и предложить помыть полы или помочь медсестрам. Кроме того, у нас нет прослойки людей, которые живут на пособия, как в других европейских странах. Люди работают без передышки, свободны лишь в выходные дни, да и то не всегда. Но иногда мы с нашей молодежью выходим на улицы Мадрида вместе с католической общиной святого Эгидия. Это очень здорово.

Фото: Анна Данилова

Нет никаких волшебных слов

– Один из самых насущных вопросов – брак, венчание, создание семьи. Даете ли вы советы молодым, как проверить друг друга, чтобы избегнуть в будущем развода?

– Я не думаю, что нужно как-то специально друг друга проверять. Лучший помощник – время. Я рекомендую не меньше года знакомства до женитьбы, но и не больше трех. Полезно вместе попутешествовать. Сколько мы с моей женой объездили автостопом по русской средней полосе, это же страшно вспомнить!

Очень важно понять, насколько совпадают представления о роли мужчины и женщины в семье, о воспитании детей. В смешанных браках с испанцами это может стать большой проблемой. Но почему-то об этих вещах думают скорее после, а не до. Представьте себе строителей, в руках у которых разные проекты дома, который они строят. Это ситуация, которую я наблюдаю сплошь и рядом.

– Об отношениях священников и прихожанок в свое время много писал протоиерей Глеб Каледа в книге «Домашняя Церковь». Есть ли у вас советы для молодых священников, как вести себя с прихожанками?

– Позапрошлым летом мы прятались от испанского лета на Фарерских островах. Они лежат между Шотландией и Исландией. Я должен был совершать там Литургию, но большая часть русских разъехалась, и воскресным утром мы пошли в местный лютеранский храм. Меня поразило, что взрослые и пожилые люди входили в храм только семейными парами. То есть если муж приходит в храм без жены или жена без мужа, то что-то здесь не так. А теперь каждый из нас может вспомнить свой храм и подумать, видим ли мы что-то похожее. Если да, то слава Богу.

Фото: Анна Данилова

Думаю, я не открою Америку, если скажу, что одинокие женщины составляют, скажем так, значимую часть нашей Церкви. А если женщина одна или же у нее нет понимания с мужем, который живет в параллельной реальности, священник оказывается единственным мужчиной, на понимание и эмпатию которого она может рассчитывать, формально не выходя за рамки дозволенного. В этих же рамках он может стать для нее «суррогатным мужем». Естественно, в эмоциональном плане, как единственный мужчина, проявляющий внимание и заботу о ней. Эта подмена и ролевая игра может иметь безобидные формы и не переходить известных границ, но быть крайне опасной.

– Как вам кажется, люди меняются, верующие меняются? Как вы это видите?

– Едва ли человек становится лучше, но человек может стать вдумчивее, взрослее, ответственнее. В какой-то момент советы типа «читайте святых отцов, там все написано» его уже не удовлетворяют. Вопрос в том, какие цели человек ставит перед собой. «Спасение» – да, понятно, но такие слова, как «грех», «спасение», стали общими, их нужно расшифровывать.

Пару лет назад я понял, наконец, смысл притчи о талантах. «Господин! я знал тебя, что ты человек жестокий, жнешь, где не сеял, и собираешь, где не рассыпáл» – говорит тот, кто спрятал талант.

То есть искаженные представления о Боге как о жестоком тиране деформируют жизнь человека, лишают его воли, дерзновения, смелости, инициативы. В конечном итоге у него не остается ничего, кроме страха.

Это особый тип религиозности, знакомый каждому священнику. Он сводится к «как бы чего не вышло». Он тоже хочет «спастись», но, если верить притче, эта мнимая богобоязненность – путь во «тьму внешнюю».

– Бывает, что со священником невозможно полемизировать даже по бытовым вопросам: «Я сказал, и точка». Есть ли у вас совет, как себя защитить от такой звездности, заметить, что она у тебя есть?

– Всезнайство, желание дожать до конца всегда вырастает из внутренней неуверенности, закомплексованности, нереализованности. Если ты способен только к вертикальному общению, если тебе сложно поздороваться за руку – это тревожный признак профессиональной деформации, конечно.

– Так получается, что в храм люди приходят все чаще в горе. Как священнику найти слова, чтобы утешить?

– Нет никаких волшебных слов. «Радуйтесь с радующимися и плачьте с плачущими», – сказал апостол Павел. Только Бог может утешить человека, дать ясное ощущение того, почему даже об умершем человеке мы говорим в настоящем времени, а не в прошедшем. Легче, когда можешь сказать от своего опыта, тяжелее, если такого опыта нет. Но категорически нельзя пытаться все объяснить, показать себя всезнайкой.

Протоиерей Андрей Кордочкин. Фото: Анна Данилова

Мой телефон знают все, но сам я стараюсь никому не звонить

– Где черпать источник для проповеди так, чтобы она не была скучной и нудной? Как вообще говорить с людьми о Христе?

– Скучную проповедь может произнести только скучный человек, который живет скучной жизнью. Не нужно ничего придумывать. Достаточно осмыслять в свете своей веры то, что видишь вокруг. Конечно, бывает, что нет вдохновения, не хочется говорить. Тогда начинаешь читать что-то, что уже было сказано, и думаешь – нет, это все не то, сегодня люди должны совсем другие слова услышать. И слово приходит. Проблема в том, что я слышал хороших проповедников, и я почти никогда не бываю доволен тем, что говорю сам.

–А как священнику защитить себя от выгорания? Как поддерживать себя в форме?

– Для меня это сложный вопрос. Я живу при храме, и у меня нет личного времени. Если я не занят приходскими делами, поездками, документами, встречами и звонками, то, ради церковной пользы и сохранности собственного интеллекта, берусь за книги. Весь прошлый год работал над материалом о Соборе испанских святых неразделенной Церкви для местного, а затем и общецерковного почитания. Одних сносок оказалось 400 штук на 50 страницах.

Фото: Анна Данилова

В издательстве «Алетейя» вышел сборник первоисточников по истории Церкви в Испании в первом тысячелетии «Mater Hispania», к работе над которым я имел отношение. Надеюсь, эта книга станет первым шагом к почитанию древних испанских святых – их около 200 – нашими верующими. Скоро будет представлена книга о христианстве и патриотизме. На пути к изданию книга о войне и пацифизме в свете христианства.

– Но какие-то границы личного времени все-таки есть? Кстати, вы даете свой телефон прихожанам?

– Мой телефон знают все. Так было заведено с самого начала. Правда, когда мы приехали в Испанию 15 лет назад, телефоны использовались только для звонков – было такое время! Но сам я стараюсь никому не звонить. Если нет возможности списаться по электронной почте, если молчит вотсап, тогда звоню. Но звонить не люблю. Городских телефонов давно ни у кого нет, и, значит, нужно вторгаться в личное время и пространство. Где бы человек ни был, чем бы он ни был занят, он должен все бросить и говорить именно со мной. Но это же должно быть чем-то оправдано.

– С телефоном понятно, но, может быть, у вас есть рецепт правильного священнического ритма жизни?

– Мой опыт касается лишь неправильного образа жизни, хотя приходится много путешествовать. Обычно я или стою, или сижу, или лежу. Начал бегать, но разбил колено. Люблю гулять, но тоже не часто получается. Дело в том, что везде, где я жил до Испании, было приятно выходить на улицу, даже в английской деревне, где мы прожили два года. Конечно, в любом европейском городе можно найти неприглядные районы – в Лондоне, в Риме, где угодно.

Но по количеству архитектуры, построенной в XX веке, за которую нужно отрывать руки, Испания и Россия вырвались вперед, несмотря на то, что находились на разных идеологических полюсах.

В Испании есть прекрасные города, но почти любой из них за пределами исторического центра – это безликие коробки, часто напоминающие наши хрущевки. Внутри зачастую выглядят так же – узкие, неудобные лестницы, крохотные комнатушки. То жилье, которое на севере Европы было бы «социальным», здесь стоит немалых денег. Когда-то, еще до приезда в Испанию, я смотрел фильмы Альмодовара и думал: «Это же такая древняя страна, там немыслимая концентрация того, что мы называем «культурой», где же он находит такую натуру?» Потом приехал и понял.

Когда я жил ребенком в Петербурге, то сам город учил, становился воспитателем. Кроме того, русская природа очень выразительна, со своими звуками, запахами, сменой времен года. А когда я приезжаю в пригороды Мадрида, туда, где по большей части живут наши прихожане, где вообще нет исторического центра, нет связи времен, то думаю: чему эти стены могут научить наших детей? Может быть, есть закономерность, что в этих районах спортивные штаны с лампасами – почти униформа?

У нас по местным меркам неплохой район, не сказать, что красиво, но и не страшно, как в других «раёнах». Правда, в двух минутах ходьбы от храма – цыганские дома, на улице жарят мясо, а по улице бегают курицы. Летом из-за риска солнечного удара днем лучше сидеть под кондиционером, а лето здесь – с мая по сентябрь. Вывожу на улицу собаку, но часто вспоминаю Бродского: «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *