Кто такой Федор достоевский

Когда я прочитала это у Федора Михайловича — я оскорбилась за все человечество! Надо же не просто скотинами обозвать, так и нагло оболгать!
Я в курсе, что бытует мнение, что можно привыкнуть ко всему — и к плохому, и к хорошему… Смириться с го**нными условиями жизни, перестать рыпаться… и можно привыкнуть к счастью, перестать ценить, перестать радоваться… И я даже в курсе, что это ЧАСТО бывает.
Но нельзя же вот так, всех под одну гребенку!
Тут речь идет об элементарной осознанности… Если жить, как животное, считая единственным своим долгом в жизни размножиться… тогда да, привыкание будет наступать ко всему…
А если просто каждый день «просыпаться» не только от звонка будильника?
Жизнь так стремительно изменяется, к чему тут можно успеть привыкнуть, я не знаю… Еще недавно в моем коридоре стояли крошечные туфельки и трехколесный велосипед, а в изголовье моей кровати красовался большой черный тараканище, нарисованный дочерью в благодарность мне за все хорошее) Это все было вчера, а сегодня туфельки уже 36-го размера…
Я так и не смогла привыкнуть к внезапным ночным исчезновениям бывшего мужа, и спустя пять лет, когда телефон с вечера отключался и человек исчезал, я плакала так же, как в первый раз. Плакала и думала — ну как же так? Ну я ведь должна уже привыкнуть?
Я не успела привыкнуть к моему человеку — и когда ему уже пришло время уходить, я была еще на той стадии первой влюбленности, как и 2,5 года назад.
Я не могу привыкнуть к тому факту, что у меня на рабочем месте нет окна, и я постоянно ерзаю, чтобы это изменить, не смотря на то, что я сейчас связана.
Я не успеваю привыкнуть к лету, мне не надоедает оно никогда…
Наверное, mittenwalder прав, в том, что ебанутым нет покоя, то одно им, то другое
А подумать об этом меня навлек пост istr_a Во имя страсти и терпения
Я понимаю, что в данном случае речь идет о страсти… что тут все химией объясняется, а не привычкой. Люди встречаются, мозг за 40 секунд по запаху сканирует, будет ли с этой особью здоровое потомство, и если выносит вердикт «да» — всё, ты этого человека хочешь до потери сознания. Если ты человека не хочешь — задумайся о вероятности здорового потомства именно с этим человеком.
А дальше, если объединение произошло только на уровне сексуального влечения, может наступить «приедание»… Видимо, мне никогда не доводилось объединятся только на этом уровне.
В самом начале, когда химия еще доминирует, важно найти общее дело. Не дом построить, сына родить, посадить ветку — это все фоном… А вот то дело жизни, которое больше тебя, больше вас двоих… Тогда и стремительно летящее время замедлится, как ни странно. Ведь стремительнее всего оно летит в рутине. И влечение будет только усиливаться… хотя куда уж больше, если и так в начале искры летят?

Отзыв: Книга «Кошка и люди» — Михаил Зощенко — Человек такая скотина, ко всему привыкает.

Здравствуйте дорогие друзья.
Пока времени на большие обзоры особо не хватает, будем писать краткие очерки. Тем более в закладках собралось много книг хорошего писателя Михаила Зощенко. Рассказы его вызывают положительные эмоции и приятное впечатление дарят тоже.
Итак. Произведение «Кошка и люди». Хотя кошка тут играет просто второстепенное значение. Рассказ описывает давнешнюю ситуацию. С сегодняшним днем можно сравнить в той степени, что и сейчас и тогда главные ответственные лица не хотят шевелится, чего бы это им не стоило.
Книга описана не совсем простым языком. Есть выражения, которые мне были не совсем понятны. Автор ведет диалог от первого лица. Проблема состоит в том, что в доме главного героя было не всё в порядке с печью. К сожалению, а может и к счастью, сегодня уже мало осталось домов на песном отоплении. Мои знакомые, которые живут в своём доме сделали радиатор от электричества. Тем и интереснее сравнивать рассказы с современными технологиями.
Ну так вот, история описывает достаточно глобальную проблему для жителей одного дома. Но чиновники просто так не хотят решать и сильно упираются от перекладывания печи.
Что случилось дальше, рекомендую почитать. К тому же рассказ очень краткий. Это и привлекает меня, да и многих читателей на Отзовик. Пришлось правда обратиться к Гуглу для перевода непонятных выражений.
Юмора тут не много. В основном это наверное сатира. Такая простая и жизненная. Читается интересно. Можно ощутить или представить как конкретно жили люди в то время и понять их не легкую долю. Как вообще можно жить с печью, которая дымит. Так и не согреешься и действительно будет не по себе.
Рекомендовать рассказ точно буду. Время много не займет. А улыбнуться заставит.

Основное в полемике Достоевского против автора «Что делать?» — идея «беспочвенности» тех путей к социалистическому будущему, которые Чернышевский пропагандирует, не считаясь с историческим состоянием русского общества: «Трудов мы не любим, по одному шагу шагать не привычны, а лучше прямо одним шагом перелететь до цели…». Эти слова в «Зимних заметках…» направлены против русских (а не только западных) социалистов-утопистов, и в первую очередь против Чернышевского, что подтверждается «Записными книжками» тех же лет, где эта мысль выражена с прямым адресом: «Куда вы торопитесь? (Чернышевский). Общество наше решительно ни к чему не готово. Вопросы стоят перед нами. Они созрели, они готовы, но общество наше отнюдь не готово!». {Неизданный Достоевский. Литературное наследство, т. 83. М., 1971, стр. 126.}

В «Записках из подполья», написанных уже после выхода романа «Что делать?», Достоевский полемизирует с этической теорией Чернышевского во всей ее сложности и объеме. Поэтому полемика утрачивает свой чисто публицистический характер и ведется новыми художественными средствами и приемами. Такая художественная полемика с автором «Что делать?» привела Достоевского к новому этапу его творческого развития как романиста. Как справедливо заметил Р. Г. Назиров в статье «Об этической проблематике повести «Записки из подполья»», «подполье — это исходная ситуация трагических мыслителей во всех больших романах Достоевского Для всех романов зрелого Достоевского «Записки из подполья» послужили идеологическим этюдом». {Достоевский и его время. Сб. статей. Л., 1971, стр. 145.}

Разум отнюдь не всесилен в общественной истории, так же как в душе и в поведении современного «развитого» человека, ибо «рассудок есть только рассудок и удовлетворяет только рассудочной способности человека, а хотенье есть проявление всей жизни Рассудок знает только то, что успел узнать а натура человеческая действует вся целиком, всем, что в ней есть, сознательно и бессознательно, и хоть врет, да живет». {Ф. М. Достоевский. Полн. собр. соч. в тридцати томах, т. 5. Л., 1973, стр. 115.} Поскольку Достоевский признает резонность такого взгляда на роль рассудочной способности, он в 1-й части «Записок из подполья» передает своему герою существенную часть полемики с теорией «расчета выгод», которую от себя начал в «Зимних заметках…».

Тут Достоевский нащупал действительно слабое место той концепции человека, которая лежит в основе «Что делать?». Как уже сказано выше, единственной сферой индивидуального своеобразия Лопухов объявляет сферу отдыха; с этой точки зрения поведение людей в общественных и личных отношениях полностью поддается разумному анализу и может регулироваться теорией «расчета выгод».

В «Записках из подполья» Достоевский и сам приходит к новой концепции личности, в некотором даже противоречии с собственными суждениями в «Зимних заметках…». Устами своего «антигероя» он утверждает теперь, что «самая выгодная выгода» — сохранить «нам самое главное и самое дорогое, то есть нашу личность и нашу индивидуальность», {Там же.} хотя бы даже и во вред себе и другим. Человек из подполья декларирует, «что ведь все дело-то человеческое, кажется, и действительно в том только и состоит, чтоб человек поминутно доказывал себе, что он человек, а не штифтик!». {Там же, стр. 117.}

Во второй части «Записок…» — «По поводу мокрого снега» — существо полемики с Чернышевским раскрывается сюжетно: в поведении героя и его взаимоотношениях с людьми. {В литературе о Достоевском уже отмечались те сюжетные положения второй части повести, которые перекликаются с некоторыми эпизодами «Что делать?»: уличное столкновение Лопухова с осанистым господином, которого он «положил в канаву», и героя «Записок…» с офицером, «Рассказ Крюковой» и история отношений человека из подполья с Лизой и т. д. (см.: Виктор Шкловский. За и против. Заметки о Достоевском. М., 1957, стр. 154-162).} Особенно важен по своему полемическому содержанию параллелизм сюжетных мотивов, связанных с темой проституции, — истории взаимоотношений Насти Крюковой с Кирсановым и безыменного «парадоксалиста» «Записок из подполья» с Лизой. Оба эпизода восходят к известному стихотворению Некрасова, на которое Достоевский ссылается в эпиграфах. Полемическая идея писателя заключается здесь в том, что современный «развитой» человек менее всего способен спасать кого бы то ни было от унижения и оскорблений как раз потому, что руководствуется в этих случаях не сердечным порывом, а головными, «книжными» идеями, за которыми скрывается болезненная жажда самоутверждения за счет человеческого достоинства другого существа.

Нравственное превосходство проститутки Лизы над «человеком из подполья» — первая образная реализация мысли Достоевского о том, что не разум и не «развитие», а любовь и сострадание, действующие бессознательно, только и способны стать основой нравственной цельности человека.

Обе части повести (которые так часто рассматриваются врозь) являются развернутым беллетристическим исследованием психологии человека, «больного» гипертрофией сознания. При всей внешней разнохарактерности первой и второй частей повести это произведение в жанровом отношении органически целостно. И обе части «Записок из подполья» объединяет полемика против просветительского рационализма автора «Что делать?»: Достоевский показывает, что в современном «развитом» человеке могут парадоксально сосуществовать мечты о подвиге самоотвержения и низменное стремление насладиться унижением другого человека, комплекс неполноценности и бешеное самолюбие, жажда общения и крайняя самоизоляция.

Такой психологический склад — не случайность, но закономерное явление современности. Сам факт исторического существования такой «расколотости» личности выступает в «Записках…» как доказательство утопичности (или, по терминологии Достоевского, «беспочвенности») социализма Чернышевского.

Возникновению первых романов-трагедий Достоевского предшествовало еще одно «промежуточное» произведение, тоже насквозь проникнутое полемикой с идеями Чернышевского. Мы имеем в виду «Крокодил. Необыкновенное событие или пассаж в Пассаже». Автор вступительной статьи к 83-му тому «Литературного наследства» Л. М. Розенблюм справедливо утверждает, что материалы «Записных книжек», опубликованных в этом томе, окончательно доказали, что Достоевский ничуть не покривил душой, когда в «Дневнике писателя» 1873 г. категорически отрицал, будто «Крокодил» — это памфлет-аллегория, направленный против личности Чернышевского, в то время уже находившегося на каторге. Права Л. М. Розенблюм и в другом своем заключении: «Хотя «Крокодил» не является памфлетом и в нем не подразумеваются обстоятельства политической и личной судьбы Чернышевского, хотя его сатирические стрелы направлены против журналов и газет разных направлений, — _в центре рассказа полемика_ с «Современником» и, главным образом, — _с идеями Чернышевского_». {Неизданный Достоевский, стр. 46 (курсив мой, — Г. Т.).}

Философия Ф.М. Достоевского о человеке

В ХIХ веке на первый план выходят идеи и идеалы универсального упорядочения Бытия, жизни общества, основанные на абсолютизации объективных закономерностей развития человеческой истории. Представления о рациональности мироздания, в том числе и общества, объединили и идеалистов и материалистов. Рационализм стал основой социальных теорий революционного изменения мира, с другой стороны — упрощенного толкования сущности и предназначения человека, который рассматривался в этих теориях как механистическая часть класса, народа, массы. Творчество Достоевского стало явным противопоставлением такому повороту мысли. Собственная судьба Достоевского привела его к переосмыслению своей прежней теоретической позиции, пересмотру своего прежнего понимания социальной справедливости и путей ее достижения. Для мыслителя стало почти трагедией понимание несовместимости известных ему социальных теорий, в том числе социалистических, марксизма и реальной жизни. Восхождение на эшафот осознавалось им в конце концов как грозящая перспектива неразумного теоретически и практически выбора. Достоевский понял, что доходящая до примитива одноплановость революционных программ преобразования общества состоит в том, что они не включают в себя представления о реальных людях с их конкретными потребностями и интересами, с их уникальностью и неповторимостью, с их духовными устремлениями. Более того, эти программы стали приходить в противоречие со сложной природой человека.

Путь, выбранный Достоевским после жизненных потрясений, стал иным, а при определении ценности теории — другой точкой зрения: в соотношении «общество — человек» приоритет отдается человеку. Ценность человеческого «Я» выступает не столько в массе людей, в его коллективистском сознании, сколько в конкретной индивидуальности, в личностном видении себя и своих взаимоотношений с другими, с обществом.

Как известно, восемнадцатилетний Достоевский поставил перед собой задачу исследования человека. Началом такого серьезного исследования стали «Записки из мертвого дома».

Сомнения в истинности современных ему социальных теорий, сила его художественной фантазии позволили Достоевскому пережить трагические последствия реализации этих теорий в жизнь и заставили его искать единственный и главный аргумент истины бытия человека, каким, теперь уже по его убеждению, могла быть только правда о человеке. Боязнь хоть в какой-то мере ошибиться в выводах общего плана стала той основой, которая определила тщательность его исследовательского процесса. Часто он граничит с психоанализом, во многом предваряя его выводы.

Ответ на вопрос: «Что есть человек?» Достоевский начал искать с попыток понять человека, отверженного обществом, «уже как бы и не человека» в общепризнанном смысле, то есть в некотором смысле антипода человеку вообще. Следовательно, исследование его началось далеко не с лучших образцов рода человеческого, не с тех, кто считался (либо был) носителем высших проявлений человеческой сущности и нравственности. Да и, строго говоря, исследования Достоевским человека начались не с обычных людей в обычных человеческих условиях, а с постижения жизни на грани человеческого существования.

Достоевский видит свое исследование человека в двух тесно связанных между собой аспектах: он изучает себя и пытается понять других посредством своего «Я». Это субъективный анализ. Достоевский не скрывает его субъективности и даже субъективизма. Но все дело здесь в том, что он выносит этот субъективизм на суд людей, он представляет нам свой ход мыслей, свою логику, а не только предлагает результаты исследования, заставляя нас оценить, насколько он прав в своих суждениях и выводах. Познание у него, таким образом, становится самопознанием, а самопознание, в свою очередь, становится предпосылкой познания, причем не стихийного, а вполне осознанно целенаправленного, как процесс постижения истины. Признание сложности своего «Я» становится неразрывно связанным с признанием сложности «Другого», каким бы он ни был по своей сущности, а Бытие — выражением неоднозначности людей в их отношениях друг к другу.

По-разному Достоевский видит человека: и как представителя рода человеческого (и в биологическом и в социальном смысле), и как индивидуальность, и как личность. По его глубокому убеждению, разделение по социальному признаку мало что объясняет в человеке. Черты собственно человеческого возвышаются над социальными различиями, существуют черты биологического, доходившего в своем выражении до типовых, сущностных характеристик. Говоря о «нищих от природы», Достоевский констатирует человеческую несамостоятельность, убогость, безактивность: «они всегда нищие. Я заметил, что такие личности водятся не в одном народе, а во всех обществах, сословиях, партиях, ассоциациях» . Трудно сказать со всей определенностью, знал ли Достоевский аналогичные рассуждения Аристотеля о том, что одни люди по своей природе свободны, другие — рабы, и этим последним быть рабами полезно и справедливо.

В любом случае для Достоевского как для самостоятельного мыслителя характерно стремление к беспощадной правде. Существуют, говорит он, различные типы людей, например, тип доносчика, когда доносительство становится чертой характера, сутью человека, и никакие наказания не исправят его. Исследуя природу подобного человека, Достоевский словами своего повествования говорит: «Нет, лучше пожар, лучше мор и голод, чем такой человек в обществе». Невозможно не заметить проницательности мыслителя в характеристике подобного типа человека, и в выводе о субъективной природе человека-доносчика, доносительства, неразрывно связанного с объективными условиями и социальными на него заказами.

Будущие заключения Достоевского о свободе воли человека и свободе его выбора в любых, даже самых трагических, ситуациях, когда возможности свободы сведены до минимума, исходят из того внимательного анализа человека, который совершается на материале его собственной жизни, борьбы и каторги. Действительно, история не раз и судьбами не только одной нашей страны свидетельствовала о том, что в самые черные времена, когда человек не только не наказывался за доносы, а, наоборот, поощрялся, далеко не все люди становились на этот безнравственный путь. Человечество не смогло искоренить доносительства, но всегда оказывало ему в лице достойных людей сопротивление.

Путь к проблеме человека и ее решению у Достоевского трудный: то он пытается свои представления о человеке свести к типологии личности, то отрекается от этой попытки, видя, как трудно с ее помощью объяснить цельного человека, не вмещающегося в рамки теоретического образа. Но при всем разнообразии подходов все они направлены на раскрытие сути человека, того, что делает человека человеком. И как это ни парадоксально, именно в условиях каторги, тогда и там, Достоевский приходит к выводу, что суть человека прежде всего — в осознанной деятельности, в труде, в процессе которого он проявляет свою свободу выбора, целеполагание, свое самоутверждение. Труд, даже подневольный, не может быть для человека только постылой обязанностью. Об опасности для личности такого труда Достоевский предупреждал: «Мне пришло раз на мысль, что, если б захотели вполне раздавить, уничтожить человека, наказав его самым ужасным наказанием, так, что самый страшный убийца содрогнулся бы от этого наказания и пугался его заранее, то стоило придать работе характер совершенной, полнейшей бесполезности и бессмысленности».

Труд — проявление человеческой свободы выбора, и поэтому, в связи с проблемой труда, Достоевский начал свои поиски в решении проблемы свободы и необходимости. Есть различные точки зрения на соотношение свободы и необходимости. В марксизме «Свобода — познанная необходимость». Достоевского же интересует проблема свободы человека во всевозможных ее аспектах и ипостасях. Так, он обращается к труду человека и в нем видит возможность реализации человеческой свободы через выбор целей, задач, путей осуществления самовыражения.

Стремление к свободе воли естественно для человека, потому и подавление этого стремления уродует личность, а формы протеста против подавления могут быть неожиданными, особенно тогда, когда отключаются разум и контроль, и человек становится опасен для себя и для других. Достоевский имел в виду арестантов, каковым он сам был, но мы знаем, что общество может создавать каторжные условия и превращать людей в арестантов не только поместив их за решетку. И тогда трагедия неизбежна. Она может выражаться «и в почти инстинктивной тоске личности по самой себе, и в желании заявить себя, свою приниженную личность, доходящем до злобы, до бешенства, до помрачения рассудка…. И возникает вопрос: где граница подобного протеста, если он охватывает массы людей, не желающих жить в условиях подавления человеческого начала? Нет таких границ, когда речь идет об отдельном человеке, утверждает Достоевский, тем более их нет, когда речь идет об обществе, и объяснение этому можно найти, обращаясь к внутреннему миру человека.

Содержание понятия «человек» у Достоевского существенно иное, чем у многих его современных философов, оно богаче в ряде отношений даже концепций ХХ в. Для него человек — это бесконечное многообразие особенного, индивидуального, богатство которого и выражает главное в человеке. Характерные черты не служат у него способом построения схемы, типичное не перекрывает по значимости индивидуального. Путь постижения человека не сводится к открытию типичного, или не оканчивается этим, а с каждым таким открытием поднимается на новую ступень. Он вскрывает такие противоречия человеческого «Я», которые исключают абсолютную предсказуемость поступков человека.

В единстве индивидуального и типичного человек, по Достоевскому, представляет собой целый сложный мир, обладая одновременно автономностью и тесной связью с другими людьми. Этот мир самоценен, он развивается в процессе самоанализа, требует для своего сохранения непосягаемости на его жизненное пространство, права на одиночество. Прожив на каторге в мире насильственно тесного общения с людьми, Достоевский открыл для себя, что оно является одной из пагубных для человеческой психики сил. Достоевский признается, что каторга принесла ему немало открытий о самом себе: «Я бы никак не мог представить себе, что страшного и мучительного в том, что я во все десять лет каторги ни разу, ни одной минуты не буду один?» И далее, «насильственное общение усиливает одиночество, которое не может быть преодолено принудительным общежитием». На много лет вперед заглянув мысленно в историю, Достоевский увидел не только положительные, но и тягостные стороны коллективной жизни, уничтожающей право личности на суверенное существование. Понятно, что, обращаясь к человеку, Достоевский тем самым обращается и к обществу, к проблеме социальной теории, ее содержания, поиску истины об обществе.

В условиях каторги Достоевский понял, что всего страшнее для человека. Ему стало ясным, что человек не может в нормальной жизни ходить строем, жить только в коллективе, работать без собственного интереса, только по указанию. Он пришел к выводу, что безграничное принуждение становится разновидностью жестокости, а жестокость порождает жестокость в еще большей степени. Насилие не может стать путем к счастью человека, а следовательно, и общества.

К началу шестидесятых годов ХIХ века Достоевский уже убежден в том, что социальная теория, не учитывающая сложного человеческого «Я», бесплодна, вредна, губительна, бесконечно опасна, так как она противоречит реальной жизни, поскольку исходит из субъективной схемы, субъективного мнения. Можно предположить, что Достоевский критикует марксизм и социалистические концепции.

Человек — не заданная заранее величина, он не может быть определен в конечном перечислении свойств, черт, поступков и взглядов. Этот вывод — главный в дальнейшей разработке концепции человека Достоевским, представленной уже в новом произведении «Записки из подполья». Достоевский спорит с известными философами, ему представляются примитивными идеи материалистов относительно человека и его связи с внешним миром, который якобы и определяет его суть, поведение и т.п. и формирует в конце концов личность. Человек, по Достоевскому, не может быть рассчитан по математическим формулам, исходя из того, что 2ґ2 = 4, а пытаться рассчитать его по формуле, значит превращать его в своем воображении в нечто механическое. Достоевский не принял механицизма во взглядах на человека и общество. Человеческая жизнь в его понимании представляет собой постоянное осуществление бесконечных возможностей, заложенных в нем: «все дело-то человеческое, кажется и действительно в том только и состоит, чтоб человек поминутно доказывал себе, что он человек, а не винтик, а не штифтик! Хоть своими боками, да доказывал…».

Достоевский настойчиво обращался к теме человека как живого человека, а не материала, из которого кто-то может «слепить типа». И это беспокойство вызвано не просто пониманием нелепости подобной теории, а опасности для жизни в случае воплощения в политические программы и действия. Он предвидит возможные попытки такого действия, так как в самом обществе видит основу для тенденции обезличения людей, когда они рассматриваются лишь как материал и средство для достижения цели. Великим философским открытием Достоевского было уже то, что он увидел эту опасность, а позже — воплощение ее в жизнь именно в России.

Достоевский приходит к выводу о принципиальном различии природы и общества, о том, что к обществу не применимы естественнонаучные подходы и основанные на них теории. Общественные события не рассчитываемы с такой же степенью вероятности, как в природе, когда открываемые законы становятся ответом на все вопросы. Этот вывод ему понадобился для того, чтобы опровергнуть рационально-однозначный подход к истории (в том числе в марксизме), математические расчеты хода общественной жизни, строгое предначертание всех ее сторон.

Общество нельзя понять, не учитывая того, что человек — иное существо, по сравнению со всем живым на Земле. Он более, чем все другое, не может быть числом; любая логика уничтожает человека. Человеческие отношения не поддаются строго математическому и логическому выражению, так как им не подвластны все бесконечные повороты человеческой свободы воли. Или признание свободы воли, или логика, — одно исключает другое. Теория, не учитывающая сущности бесконечного проявления свободы воли человека, не может быть признана верной. По Достоевскому, такая теория остается в пределах рассудка, тогда как человек — существо бесконечное, и как объект познания превышает возможности рассудочного и рационального подходов к нему. Рассудок есть только рассудок и удовлетворяет только рассудочные способности человека, то есть какую-нибудь 1/20 долю его способности жить. Что знает рассудок? Рассудок знает только то, что успел узнать, а натура человеческая действует вся целиком, всем, что в ней есть, сознательного и бессознательного.

В своих рассуждениях о человеческой душе и возможности ее познания Достоевский во многом един с И.Кантом, его идеями о душе как «вещи в себе», его выводами об ограниченности рассудочного познания.

Достоевский не только отрицает рассудочный подход к человеку, но и предчувствует опасность такого подхода. Восставая против теории разумного эгоизма, материалистических концепций, считающих материальные интересы и выгоды определяющими в поведении человека, он не принимает их как решающие в подходе к человеку, считая, что человек не однозначен, а сама выгода, экономический интерес могут быть истолкованы по-разному.

Достоевский сумел понять, что к экономическим благам, впрочем необходимым человеку, вовсе не сводятся все материальные ценности. Но он осознал и то, что именно в переломные моменты истории, когда вопрос об экономических благах стоит особенно остро, отходит на задний план или вовсе забывается, не берется в расчет значимость духовных ценностей, важность для человека не только экономической выгоды, но и совсем иной — выгоды быть человеком, а не вещью, предметом, объектом. Но эта выгода существует, и способы ее отстаивания могут принимать совсем неоднозначный характер. Достоевского не восхищает человеческое своеволие. Об этом он блестяще говорит в «Записках из подполья». Достаточно вспомнить реакцию героя этого произведения на идею будущего хрустального дворца, который обещали теоретики революции человеку как идеал будущего, в котором люди, идя на революционные преобразования сегодняшнего, будут жить. Размышляя, герой Достоевского приходит к выводу, что это скорее будет «капитальный дом» для коллективно проживающих бедняков, а не дворец. И эта идея искусственно созданного «счастья» и идея коллективно убогого общежития, уничтожающие одна человеческую самостоятельность, другая — независимость «Я», полностью отвергаются Достоевским.

Исследуя человека, Достоевский продвигается в своем понимании общества и в том, какой должна быть социальная теория, работающая на совершенствование общества. В современных ему социальных теориях он видел, как решалась проблема человека. И его явно это не устраивало, так как все они имели своей целью «переделать» человека. «Но почему вы знаете, что человека не только можно, но и нужно так именно переделать? Из чего вы заключили, что хотенью человеческому так необходимо исправляться? Почему вы так наверно убеждены, что не идти против нормальных выгод, гарантированных доводами разума и расчетами, действительно для человека всегда выгодно и есть закон для всего человечества? Ведь это покамест еще только одно ваше предположение. Положим, что это закон логики, но, может быть, вовсе не человечества».

Достоевский провозглашает принципиально другой подход к социальным теориям, основанный на праве человека на оценку теории с позиций самого человека: ведь речь идет о жизни его самого, конкретной единственной жизни конкретного человека. Вместе с сомнением по отношению к содержанию предлагаемых социальных проектов у Достоевского появляется еще одно сомнение — сомнение в личности того, кто предлагает тот или иной социальный проект: ведь автор тоже человек, так что же он за человек? Почему знает, как надо жить другому человеку? На чем основываются его убеждения, что всем остальным следует жить по его проекту? Достоевский связывает в содержании теории и ее автора, при этом связующим звеном становится нравственность.

Федор Михайлович Достоевский — выдающийся писатель и мыслитель 19 века. Его уму удивляются не только в России, но и на Западе. Интересно Знать приводит лучшие высказывания классика русской литературы:

  • Сострадание есть главнейший и, может быть, единственный закон бытия всего человечества.
  • Свобода не в том, чтоб не сдерживать себя, а в том, чтоб владеть собой.
  • Во всем есть черта, за которую перейти опасно; ибо, раз переступив, воротиться назад невозможно.
  • Счастье не в счастье, а лишь в его достижении.
  • Надо любить жизнь больше, чем смысл жизни.
  • Страданием своим русский народ как бы наслаждается.
  • Жизнь задыхается без цели.

  • Перестать читать книги — значит перестать мыслить.
  • Нет счастья в комфорте, покупается счастье страданием.
  • Мир спасёт красота.
  • Никто не сделает первый шаг, потому что каждый думает, что это не взаимно.
  • Писатель, произведения которого не имели успеха, легко становится желчным критиком: так слабое и безвкусное вино может стать превосходным уксусом.
  • Человек он умный, но чтоб умно поступать — одного ума мало.
  • Если ты направился к цели и станешь дорогою останавливаться, чтобы швырять камни во всякую лающую на тебя собаку, то никогда не дойдешь до цели.
  • Истина без любви — ложь.
  • Ищите любви и копите любовь в сердцах ваших. Любовь столь всесильна, что перерождает и нас самих.
  • В истинно любящем сердце или ревность убивает любовь, или любовь убивает ревность.
  • Очень немного требуется, чтобы уничтожить человека: стоит лишь убедить его в том, что дело, которым он занимается, никому не нужно.

  • Человек, умеющий обнимать — хороший человек.
  • Удивительно, что может сделать один луч солнца с душой человека!
  • Тут нужно говорить глаз на глаз… чтоб душа читалась на лице, чтоб сердце сказывалось в звуках слова. Одно слово, сказанное с убеждением, с полной искренностью и без колебаний, лицом к лицу, гораздо более значит, нежели десятки листов исписанной бумаги.
  • Кто хочет приносить пользу, тот даже со связанными руками может сделать много добра.
  • В самом деле, выражаются иногда про «зверскую» жестокость человека, но это страшно несправедливо и обидно для зверей: зверь никогда не может быть так жесток, как человек, так артистически, так художественно жесток.
  • Друг мой, вспомни, что молчать хорошо, безопасно и красиво.
  • Главное, самому себе не лгите. Лгущий самому себе и собственную ложь свою слушающий до того доходит, что уж никакой правды ни в себе, ни кругом не различает, а стало быть, входит в неуважение и к себе и к другим. Не уважая же никого, перестает любить, а чтобы, не имея любви, занять себя и развлечь, предается страстям и грубым сладостям и доходит совсем до скотства в пороках своих, а всё от беспрерывной лжи и людям и себе самому.
  • Большие не знают, что ребенок даже в самом трудном деле может дать чрезвычайно важный совет.
  • Разум — подлец, оправдает что угодно!
  • Не засоряйте свою память обидами, а то там может просто не остаться места для прекрасных мгновений.
  • Я хочу хоть с одним человеком обо всём говорить, как с собой.
  • Любить человека — значит, видеть его таким, каким его замыслил Бог.

Понравилось? Расскажи друзьям:

  1. Надо любить жизнь больше, чем смысл жизни.
  2. Свобода не в том, чтоб не сдерживать себя, а в том, чтоб владеть собой.
  3. Во всем есть черта, за которую перейти опасно; ибо, раз переступив, воротиться назад невозможно.
  4. Счастье не в счастье, а лишь в его достижении.
  5. Никто не сделает первый шаг, потому что каждый думает, что это не взаимно.
  6. Страданием своим русский народ как бы наслаждается.
  7. Жизнь задыхается без цели.
  8. Перестать читать книги — значит перестать мыслить.
  9. Нет счастья в комфорте, покупается счастье страданием.
  10. В истинно любящем сердце или ревность убивает любовь, или любовь убивает ревность.
  11. Очень немного требуется, чтобы уничтожить человека: стоит лишь убедить его в том, что дело, которым он занимается, никому не нужно.
  12. Писатель, произведения которого не имели успеха, легко становится желчным критиком: так слабое и безвкусное вино может стать превосходным уксусом.
  13. Человек он умный, но чтоб умно поступать — одного ума мало.
  14. Если ты направился к цели и станешь дорогою останавливаться, чтобы швырять камни во всякую лающую на тебя собаку, то никогда не дойдешь до цели.
  15. Удивительно, что может сделать один луч солнца с душой человека!
  16. Тут нужно говорить глаз на глаз… чтоб душа читалась на лице, чтоб сердце сказывалось в звуках слова. Одно слово, сказанное с убеждением, с полной искренностью и без колебаний, лицом к лицу, гораздо более значит, нежели десятки листов исписанной бумаги.
  17. Душа исцеляется рядом с детьми.
  18. Кто хочет приносить пользу, тот даже со связанными руками может сделать много добра.
  19. Мир спасёт красота.
  20. В самом деле, выражаются иногда про «зверскую» жестокость человека, но это страшно несправедливо и обидно для зверей: зверь никогда не может быть так жесток, как человек, так артистически, так художественно жесток.
  21. Большие не знают, что ребенок даже в самом трудном деле может дать чрезвычайно важный совет.
  22. Не засоряйте свою память обидами, а то там может просто не остаться места для прекрасных мгновений.
  23. Я хочу хоть с одним человеком обо всём говорить, как с собой.
  24. Человек, умеющий обнимать – хороший человек.
  25. Друг мой, вспомни, что молчать хорошо, безопасно и красиво.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *