Кто такой князь мышкин

Князь Мышкин

Авторский рисунок главного героя в набросках романа «Идиот»

Князь Лев Никола́евич Мы́шкин — главный герой романа Фёдора Михайловича Достоевского «Идиот».

Внешность

…молодой человек, тоже лет двадцати шести или двадцати семи, роста немного повыше среднего, очень белокур, густоволос, со впалыми щеками и с легонькою, востренькою, почти совершенно белою бородкой. Глаза его были большие, голубые и пристальные; во взгляде их было что-то тихое, но тяжелое, что-то полное того странного выражения, по которому некоторые угадывают с первого взгляда в субъекте падучую болезнь. Лицо молодого человека было, впрочем, приятное, тонкое и сухое, но бесцветное…

Образ

Главная мысль романа — изобразить положительного прекрасного человека. Труднее этого нет ничего на свете, а особенно теперь. Все писатели, не только наши, но даже все европейские, кто только ни брался за изображение положительно прекрасного, — всегда пасовал. Потому что эта задача безмерная. Прекрасное есть идеал, а идеал — ни наш, ни цивилизованной Европы еще далеко не выработался.

В романе князь Мышкин описан как человек тихий, простой, смиренный; другим он кажется чудаковатым. Будучи взрослым человеком, он сохранил мироощущение ребёнка. Его доброта, нравственность, смирение противопоставляют Льва Николаевича другим персонажам романа; фактически он является воплощением христианской добродетели или даже олицетворением Иисуса Христа. По словам Достоевского, главное устремление князя — «восстановить и воскресить человека».

Отдельные черты образа Мышкина и детали его биографии взяты Достоевским из собственной жизни. В частности, Мышкин, как и сам писатель, болен эпилепсией. А. С. Долинин указывает на то, что отдельные эпизоды из жизни Мышкина напоминают об определённых сценах Евангелия, что подчёркивает параллель между Мышкиным и Христом.

В черновиках романа Мышкин упоминается как «князь Христов».

Актёры, сыгравшие Мышкина

На театральной сцене

  • Иннокентий Смоктуновский в спектакле «Идиот» Большого драматического театра им. М. Горького (1957).
  • Игорь Озеров в спектакле «Идиот» Большого драматического театра им. М. Горького (1960).
  • Николай Гриценко в спектакле «Идиот» Театра им. Е. Вахтангова (1958).
  • Клаус Кински в балетной постановке «Идиот» 1952 года.

В кинематографе

  • Андрей Громов в экранизации Петра Чердынина 1910 года.
  • Вальтер Янсен в немецком фильме «Irrende Seelen» (1921).
  • Жерар Филип во французской экранизации Жоржа Лампена 1946 года.
  • Масаюки Мори в японской экранизации Акиры Куросавы 1951 года, в фильме у Мышкина было имя Киндзи Камэда.
  • Юрий Яковлев в экранизации Ивана Пырьева 1958 года.
  • Франсис Юстер во французской экранизации Анджея Жулавского 1985 года, в фильме его звали Леон (французская форма имени Лев).
  • Бандо Тамасабуро V в частичной экранизации 1994 года Анджея Вайды «Настасья». Тот же актёр (один из ведущих современных оннагата) исполнил и роль Настасьи Филипповны.
  • Федор Бондарчук в современной экранизации-пародии Романа Качанова «Даун Хаус».
  • Евгений Миронов в телесериале Владимира Бортко 2003 года.

Примечания

  1. Из архива Ф. М. Достоевского. Идиот. Неизданные материалы. М.—Л., 1931. С. 96—168.
  2. Достоевский, Ф. М. Письма, т. I. М.—Л., 1928. С. 14.
  3. Идиот (1958). Архив спектаклей. Официальный сайт Театра им. Е. Вахтангова. Дата обращения 4 августа 2015.

Литература

  • Накамура Кэнноскэ. Мышкин (Лев Николаевич Мышкин) // Словарь персонажей произведений Ф. М. Достоевского. — Санкт-Петербург: Гиперион, 2011. — С. 211—218. — 400 с. — 1000 экз. — ISBN 978-5-89332-178-4.

Кто хочет стать идиотом?

«И кто это любит Достоевского? Поклоняться ему можно, уважать, потрясаться, но любить?» Этим словам из дневника замечательного советского писателя В. В. Конецкого много лет было созвучно и мое отношение к творчеству Федора Михайловича. Пока год назад, после двадцатилетнего перерыва, я, наконец, не собрался перечитать роман «Идиот». А перечитав, вдруг с удивлением понял, что я — именно люблю Достоевского. Без всяких там «уважать» и «потрясаться». Критерий этой любви прост и очевиден: мне очень хочется быть похожим на князя Мышкина. Вот как в детстве хотелось быть похожим на Чапаева, или Д’Артаньяна, так и сейчас, на пятом десятке проснулось это забытое детское чувство щемящей любви к литературному герою. Когда, даже отложив книгу в сторону, еще какое-то время не получается с ним расстаться: хочется думать, как он, действовать, как он, подобно ему относиться к людям, к себе, к жизни вообще… Наверное, смешно звучит, но это правда. И более верного критерия читательской любви к писателю я не знаю. Потому что любой писатель всегда пишет лишь о том, что знает лучше всего на свете. То есть — о себе. И совсем не важно, что героев в его произведениях великое множество, и все они такие разные. Каждый персонаж получается живым и правдивым лишь благодаря вложенной в них частице личного авторского опыта постижения жизни во всех ее многоразличных проявлениях. А значит, и в своих симпатиях к чудаковатому князю Мышкину я на самом деле люблю его создателя — Фёдора Михайловича Достоевского, вернее — те черты его личности, те его убеждения, ожидания и надежды, которые он вложил в своего удивительного героя. Настолько странного и непохожего на обычных людей, что для названия романа и слова-то другого не нашлось, кроме как — «Идиот».

Но любовь основана на интуитивном восприятии, когда не ищешь свидетельств и объяснений, а просто вдруг и сразу понимаешь: это — мое, родное, любимое. А вот объяснить (пускай даже себе самому) причины этой любви — дело нелегкое.

О чем роман?

Даже основную идею романа сформулировать не так просто, как может показаться. Что хотел сказать Достоевский этой историей прекраснодушного чудака, взбаламутившего светский Петербург своим внезапным появлением? Ну да — приехал с лечения из далекой Швейцарии симпатичный молодой человек, неискушенный в подробностях светской жизни, покорил доброй наивностью сердца всех, с кем довелось ему общаться. Потом зачем-то ввязался в дурно пахнущую историю отношений чужой содержанки и полубезумного от страсти купца-миллионщика. Затем — сделал предложение девушке из хорошей семьи и почти тут же опозорил ее в глазах общества своим отказом. Наконец — совсем уж было собрался жениться на той самой содержанке, а она возьми да и удери прямо из-под венца со своим ошалелым купцом, который и зарезал ее спустя несколько часов. После чего главный герой повреждается в рассудке и становится полным идиотом.

Ну и о чем все это? Нет, конечно же, ясно, что через нравственные достоинства князя Мышкина автор хотел показать красоту христианского отношения к ближним, и симпатичен герой именно своей праведностью. Но не свидетельствует ли весь сюжет романа и трагический его финал о том, что нет никакого проку от этой праведности ни для кого, включая самого князя Мышкина? Да и сама эта праведность поставлена в конце книги под большой-большой вопрос, когда князь Евгений Павлович предельно доходчиво объясняет Мышкину, что же тот натворил своим непоследовательным отношением к вопросам брака. Этот обличительный монолог камня на камне не оставляет от светлого образа главного героя, который сложился у читателей в первой части романа:

«…Да разве можно, любя девушку, так унизить ее перед ее же соперницей, бросить ее для другой в глазах той же другой, после того как уже сами сделали ей честное предложение… а вы ведь сделали ей предложение, вы высказали ей это при родителях и при сестрах! После этого честный ли вы человек, князь, позвольте вас спросить? И… и разве вы не обманули божественную девушку, уверив, что любили ее?

— Да, да, вы правы, ах, я чувствую, что я виноват! — проговорил князь в невыразимой тоске.

— Да разве этого довольно? — вскричал Евгений Павлович в негодовании, — разве достаточно только вскричать: «ах, я виноват!» Виноваты, а сами упорствуете! И где у вас сердце было тогда, ваше «христианское»-то сердце! Ведь вы видели же ее лицо в ту минуту: что она, меньше ли страдала, чем та, чем ваша другая, разлучница? Как же вы видели и допустили? Как?»

И нечем, совсем нечем ответить бедному князю на этот безжалостный спрос, кроме бессвязного бормотания, что, мол, — не хотел он, что вроде бы само оно все как-то вышло… Такая вот причудливая авторская задумка: в начале книги показать героя с самых лучших сторон, а в финале — переделать в беспомощного дурачка, который лепит глупость за глупостью одна чудней другой, не в состоянии хотя бы мало-мальски связно объяснить — зачем он все это делает, а потом и вовсе превращается в овощ на почве нервного расстройства.

И на это вот хотеть быть похожим?

Как ни странно — да. Хочется быть похожим на князя Мышкина. И не только мне одному, судя по невероятному успеху недавней многосерийной экранизации романа, который невозможно объяснить одним лишь актерским обаянием Евгения Миронова, сыгравшего главного героя. Есть в Мышкине нечто очень важное и дорогое для каждого из нас.

Однако понять, в чем секрет его притягательности, возможно лишь после внятного ответа на вопрос, который здесь уже прозвучал: какова основная идея романа? В контексте какой сверхзадачи следует понимать все перипетии сюжета, заканчивающегося столь печально и непонятно?

Версия: «ответ Толстому»

Одна из распространенных в православной публицистике версий сводится к тому, что роман Достоевского — завуалированная сатира на религиозные идеи Толстого, а судьба главного героя иллюстрирует трагическую безнадежность воплощения этих идей в реальной жизни. Основана эта версия на том, что во время подготовительной работы над романом Достоевский несколько раз называет своего будущего героя — «князь Христос». Да и само имя князя Мышкина в рамках этой версии тоже не требует особых комментариев — Лев Николаевич. Далее выстраивается несложное рассуждение: Достоевский ознакомился с реформаторскими взглядами Толстого на христианство, категорически не согласился с ними, и написал роман, в котором показал всю несостоятельность этих взглядов через судьбу «князя Христа». Таким образом, главная идея романа сводится к ответу на вопрос: что произошло бы с Мессией в Иерусалиме, если бы он был не воплотившимся Богом, а простым человеком, пусть даже самым добрым, чистым и искренне стремящимся к всеобщему благу? На примере своего героя Достоевский убедительно показывает, что такой Христос сошел бы с ума и не вынес тяжести той миссии, которую взял на себя. А чтобы у читателя не возникало сомнений в таком «антитолстовском» подтексте романа, нарекает своему герою имя и отчество мятежного графа.

Версия по-своему весьма стройная и убедительная. Но, с глубочайшим уважением относясь ко всем, кто ее разделяет, я все же вынужден признать ее несостоятельной. И даже не в том дело, что она мне не нравится сама по себе. А в том, что роман «Идиот» был написан Достоевским на десяток с лишним лет раньше того момента, когда Толстой впервые озвучил свое несогласие с учением Церкви о божественной природе Христа. Ознакомиться с новыми взглядами Льва Николаевича на христианство Достоевский смог лишь за несколько дней до своей кончины (1).

…Положительно прекрасный человек

В другой, более правдоподобной, версии речь идет о том, что роман «Идиот» является художественным ответом Достоевского на книгу Эрнеста Ренана «Жизнь Иисуса». Логика рассуждений и аргументация здесь примерно та же, что и в предыдущей трактовке: Ренан изобразил Христа не воплотившимся Богом, а всего лишь — прекрасным человеком, учителем, несущим людям возвышенные идеи, призванные спасти мир. Достоевский несколько раз упоминает книгу Ренана в подготовительных записках к своему роману. На этом основании делается вывод: князь Мышкин — «наш ответ Ренану».

Наверное, можно думать и так. Во всяком случае, я не собираюсь подробно критиковать такое понимание главного смысла романа «Идиот». Но и согласиться с ним тоже не могу. Потому что сам Достоевский о мотивах и целях написания «Идиота» говорил нечто принципиально иное. Так, 13 января 1868 г. он писал об этом своей племяннице С. А. Ивановой: » Идея романа — моя старинная и любимая, но до того трудная, что я долго не смел браться за нее <…> Главная мысль романа — изобразить положительно прекрасного человека. Труднее этого нет ничего на свете, а особенно теперь. Все писатели, не только наши, но даже все европейские, кто только ни брался за изображение положительно прекрасного, — всегда пасовал. Потому что это задача безмерная. Прекрасное есть идеал, а идеал — ни наш, ни цивилизованной Европы — еще далеко не выработался». И действительно, далее он пишет, что самым положительным лицом для него является Христос. Но при этом называет целый ряд «прекрасных лиц» в мировой литературе, на которые он ориентировался при создании образа своего князя Мышкина. Это, в первую очередь, «из прекрасных лиц» стоящий «всего законченнее» Дон-Кихот Сервантеса, затем «слабейшая мысль, чем Дон-Кихот, но всё-таки огромная», — Пиквик Диккенса, и, наконец, — Жан Вальжан из романа «Отверженные» В. Гюго. В первых двух случаях, по словам Достоевского, герой «прекрасен единственно потому, что в то же время и смешон <…> Является сострадание к осмеянному и не знающему себе цену прекрасному — а, стало быть, является симпатия и в читателе», «Жан Вальжан, тоже сильная попытка,— но он возбуждает симпатию по ужасному своему несчастью и несправедливости к нему общества».

Исходя из этого перечисления персонажей и авторов (где имя Ренана, кстати, даже не упомянуто) очевидно, что Достоевский стремился показать в своем герое вовсе не «Христа без божественной природы», но — законченный синтез лучших человеческих качеств, которые уже были раскрыты европейскими писателями. И задачу свою писатель обозначил вполне ясно и недвусмысленно: изобразить положительно прекрасного человека, но отнюдь — не крах этой положительности и красоты, которые распадаются и погибают в столкновении со злом мира лишь по той странной причине, что их носитель не является богочеловеком. Слова «князь Христос» действительно трижды появляются в записках Достоевского, но — вне всякого контекста, просто как обрывочные пометки. Понимать их можно как угодно. Но все же эти вскользь упомянутые автором слова не являются достаточным основанием для столь серьезных выводов и обобщений. И потом ведь совсем не факт, что герой в финале терпит поражение. На мой взгляд, видеть в романе Достоевского изображение фиаско задуманного им «положительно прекрасного человека» мы склонны скорее по причинам психологического характера, но об этом — чуть позже.

Конечно, определенную полемичность с книгой Ренана в романе можно усмотреть уже хотя бы потому, что работа «Жизнь Иисуса» была опубликована в начале шестидесятых годов, и вызвала широчайший резонанс не только в Европе, но и в России. Достоевский, безусловно, читал ее, и, как глубоко и искренне верующий человек, решительно не мог согласиться с высказанными там идеями, атеистическими по своей сути. В этом смысле роман «Идиот» действительно можно считать ответом, но не персонально Ренану, а всей атеистической идеологии того времени. В четвертой записной тетради Достоевского (1864—1865 годов), среди набросков к статье «Социализм и христианство» есть такая запись: «NB. Ни один атеист, оспоривавший божественное происхождение Христа, не отрицал того, что Он — идеал человечества. Последнее слово — Ренан. Это очень замечательно».

Спустя два года Достоевский начнет работу над романом, где постарается хотя бы частично раскрыть этот идеал. Но не «Христа без божественной природы» изобразил автор в князе Мышкине, а лишь те черты идеального евангельского образа, к стяжанию которых призывает апостол Павел каждого христианина: подражайте мне, как я — Христу (1 Кор 4:16); Итак, подражайте Богу, как чада возлюбленные, и живите в любви, как и Христос возлюбил нас (Еф 5:1–2).

И если в православной публицистике существуют трактовки, где герой «Идиота» рассматривается как аллегорическое изображение ренановского или толстовского «Иисуса», тогда почему бы не рассмотреть и куда менее экстравагантную версию: князь Мышкин — обычный человек, подражающий Христу и Его апостолам. То есть — святой человек.

Свят, но не искусен

В христианстве под словом святость понимается уподобление Христу через жизнь по заповедям Евангелия. Образ чудаковатого князя и секрет его притягательности можно трактовать очень по-разному. Однако, на мой взгляд, существует вполне определенный, подробнейший перечень тех качеств личности, которые делают этого литературного героя таким дорогим и близким для каждого читателя романа:

Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит (1 Кор 13:4–7).

Даже при очень большом желании вряд ли получится найти в князе Мышкине несоответствие хотя бы одному из упомянутых в апостольском послании признаков христианской любви, названной Апостолом совокупностью совершенств. А значит, Достоевскому удалось показать положительно прекрасного человека через образ христианской святости. Можно лишь предполагать — было ли это сделано сознательно, или главную роль сыграла здесь нравственная интуиция гениального писателя. Но результат получился удивительный и доселе небывалый: главным действующим лицом абсолютно светского произведения стал герой с психологией и нравственностью святого человека. Правда, князь Мышкин не молится, не исповедуется, не причащается (2). Однако на протяжении всего романа во всех своих поступках он являет ту меру христианской любви к ближним, которая доступна только святым, какими мы их знаем по житиям. В этом смысле князь Лев Николаевич действительно является персонажем экспериментальным и сконструированным, потому что в реальной жизни святости достигают лишь самоотверженные подвижники, причем — лишь те из них, которые тщательно следуют святоотеческому опыту прохождения пути духовной жизни. В Мышкине же подобное устроение души появилось внезапно, вдруг и ниоткуда. Достоевский уже таким, готовым и сформировавшимся, «вынул» князя из его загадочной болезни, напоминающей небытие: из нее он появляется в начале книги, в нее же и уходит безвозвратно в конце. Впрочем, и в аскетической практике православного подвижничества изредка бывают случаи такой «спонтанной» святости. Так, святитель Игнатий (Брянчанинов) пишет:

«…по неизреченной благости Божией, …встречаются души, соделавшиеся причастницами Божественной благодати, …вместе с тем, по недостатку деятельной опытности, пребывающие как бы в детстве, в состоянии очень неудовлетворительном в отношении к тому состоянию, которое требуется и доставляется истинным подвижничеством. … Мне пришлось видеть такое дитя-старца, осененного обильно Божественною благодатью, …которому говаривал некоторый, близко знакомый ему инок: “Отец! твое душевное устроение подобно двухэтажному дому, которого верхний этаж отделан отлично, а нижний стоит вчерне, отчего доступ и в верхний этаж очень затруднителен”. В монастырях употребляется о таких преуспевших старцах изречение свят, но не искусен, и наблюдается осторожность в совещаниях с ними».

У князя Мышкина «нижний этаж» его духовного дома — путь, которым он пришел к совершенству, надежно скрыт авторским замыслом. Возможно, загадочная болезнь раскрыла в нем чистые, не поврежденные грехом пласты человечности, подобно тому, как землетрясение в горах иногда открывает золотую жилу, скрывавшуюся в глубине скал. А может быть, и с Мышкиным все произошло «…по неизреченной благости Божией». Нам остается лишь догадываться о причинах такого удивительного состояния души героя, и восхищаться красотой отделки «второго этажа», любовно выписанной Достоевским, который осуществил в своем герое то, чего не удалось сделать в достаточной мере ни Сервантесу, ни Диккенсу, ни Гюго.

Такая разная любовь…

«Свят, но не искусен» — в этой святоотеческой формуле можно найти ответ почти на все недоразумения, связанные с чудачествами князя Мышкина. С одной стороны, он, безусловно, — праведник. Но с другой — никому не в состоянии указать путь приобретения этой праведности, поскольку и сам не понимает — откуда она в нем взялась. Его поступки гораздо важнее и содержательнее, чем его слова и мысли. Идеи князя, когда он пытается их озвучить, выглядят путаными и звучат неубедительно, но в обыденной жизни через общение с самыми различными героями он показывает такую чистоту души и высоту помыслов, которые покоряют даже атеистов, лицемеров и законченных циников. Эта «детская», естественная святость очень привлекательна в своей чистоте и непосредственности, но — неопытна, и потому выглядит беспомощной при столкновении с житейскими коллизиями, не представляющими особых проблем для всех прочих героев романа. Мышкин — искусственный персонаж, помещенный автором в условия и обстоятельства совершенно нетипичные, более того — невозможные в реальности для святого человека. Вся «деградация» образа героя, происходящая во второй половине романа, обусловлена именно такой — невозможной ситуацией: «князь Христос» — влюбился! С точки зрения драматургии это очень сильный и любопытный ход, но с точки зрения православной аскетики — очевидный нонсенс, потому что христианское понимание любви очень сильно разнится с теми смыслами, которые мы обычно вкладываем в слово «влюбленность». Кстати, Достоевский прекрасно это понимал, когда в записных книжках писал: «В РОМАНЕ ТРИ ЛЮБВИ: 1) Страстно-непосредственная любовь — Рогожин. 2) Любовь из тщеславия — Ганя. 3) Любовь христианская — Князь».

Но во второй половине книги Федор Михайлович решил совместить христианскую любовь князя ко всем людям вообще с влюбленностью в Аглаю Епанчину. И сразу же оказалось, что такое совмещение попросту невозможно. Любовь христианская основана на почитании образа Божия в каждом человеке, она не делит людей на «хороших» и «плохих», «своих» и «чужих». Все ей дороги, всем она желает блага в равной степени.

Влюбленность же непременно предполагает избрание, предпочтение одного — всем остальным, пристрастность. Поэтому ее соотношение с христианской любовью носит взаимоисключающий характер. И вся путаница в отношениях между князем Мышкиным, Аглаей и Настасьей Филипповной заключается в том, что волей автора князь — носитель христианской любви вдруг влюбился в Аглаю. И сразу же пошатнулась цельность образа христианского праведника, исчезло уникальное обаяние героя. «Князь Христос» внезапно превращается в обычного молодого человека, сердце которого покорила его избранница, и роман совсем было сходит на накатанные рельсы традиционного лирического повествования, с интригами, ревностью, тайными свиданиями и вздохами на скамейке. Но не для этого Достоевский задумал изобразить «положительно прекрасного человека», какого еще не знала мировая литература. И вот, когда всё уже, казалось бы, неотвратимо идет к свадьбе счастливых влюбленных, князь Мышкин совершает самый непонятный поступок из всех своих чудачеств: он отказывается от Аглаи, и собирается венчаться с Настасьей Филипповной.

Так что же, выходит, Настасья, измученная жизнью, озлобленная, надменная, но глубоко в душе несчастная, как бы больше нуждается в помощи князя, а Аглая — искренняя, наивная, прямолинейная, светлая — сама по себе обойдется? То есть, князь является «таблеткой совести» и помогает только «падшим», а быть рядом с девушкой, которая любит его «как человек, а не как отвлеченный дух», он не видит идеологической, духовной и моральной необходимости?

Примерно так понимает его князь Евгений Павлович, приехавший обличить Мышкина в такой вот вывернутой наизнанку предвзятости. Но обличение это целиком построено на домыслах и предположениях, которые не имеют ничего общего с подлинными мотивами главного героя: оказавшись перед необходимостью выбора, Лев Николаевич «возвращается» из состояния влюбленности к той самой — христианской — любви, которая не ищет своего. И вовсе не в болезненном расстройстве он говорит князю Евгению Павловичу, что любит их обеих — и Аглаю, и Настасью Филипповну. Просто любовь его — совсем другого свойства, недоступная пониманию собеседника, привыкшего и о христианстве судить исключительно в категориях светских приличий.

Мышкин действительно любит их обеих. Но точно так же любит он и безумного Рогожина, и совестливого пройдоху Лебедева, и чахоточного атеиста Ипполита, и боксирующего пьяницу Келлера… В каждом из них он видит образ Божий, пускай изуродованный, заляпанный греховной грязью, но все же не уничтоженный, светящийся в этих людях сквозь напластования зла, горя и разочарований.

И Настасья Филипповна для Мышкина не любимая женщина, а — еще одна Мари, обреченная на гибель из-за человеческой подлости, черствости и равнодушия. Для того ведь и рассказал Достоевский устами князя историю этой несчастной швейцарской девушки, чтобы мы смогли понять — в чем же был смысл финального выбора князя. Не невесту он себе выбирал в тот момент, а пытался спасти Настасью Филипповну от неминуемой смерти. В своем уходе к Рогожину она сама видела лишь замысловатый способ само­убийства, потому что точно знала, каким будет финал их отношений. И князь это знал. И как мог, старался удержать ее от этого рокового шага, даже ценой отказа от семейного счастья с Аглаей, ценой вины перед ней, теряя репутацию в обществе, превращаясь в глазах окружающих в того самого — идиота, беспомощно лепечущего:

«— Да… да, я должен был… она ведь умерла бы! Она бы убила себя, вы ее не знаете, и… всё равно, я бы всё рассказал потом Аглае Ивановне и… Видите, Евгений Павлович, я вижу, что вы, кажется, всего не знаете. Скажите, зачем меня не пускают к Аглае Ивановне? Я бы ей всё объяснил. Видите: обе они говорили тогда не про то, совсем не про то, потому так у них и вышло… Я никак не могу вам этого объяснить; но я, может быть, и объяснил бы Аглае… Ах, Боже мой, Боже мой!

…— Счастье? О нет! Я так только просто женюсь; она хочет; да и что в том, что я женюсь: я… Ну, да это всё равно! Только она непременно умерла бы. Я вижу теперь, что этот брак с Рогожиным был сумасшествие! Я теперь всё понял, чего прежде не понимал…

…Почему мы никогда не можем всего узнать про другого, когда это надо, когда этот другой виноват!..» (3).

Не «таблеткой совести» был князь в этом случае, а «скорой помощью», мчащейся к смертельно больному по встречной полосе на красный свет.

И пусть не удалось ему уберечь Настасью Филипповну и Рогожина от случившейся трагедии, пусть не хватило для этого духовного опыта и житейской искушенности. Но намерение его было здесь таким же чистым и благородным, как все прочие его поступки. Князь сделал для этих двух несчастных людей всё, на что оказался способен. А спасти того, кто сам не желает своего спасения, не может даже Бог.

Было ли фиаско?

Сергей Довлатов справедливо считал, что любая художественная материя делится на три части: то, что автор хотел выразить, то, что автор сумел выразить, и то, что он выразил, сам того не желая. На мой взгляд, рисуя портрет положительно прекрасного человека, Достоевский неожиданно сумел показать в нем психологию и поведение христианского святого, хотя такой образ святости в аскетике принято считать весьма несовершенным. И все же излучает князь Мышкин тихий свет любви Христовой, все же тянутся к этому свету больные души героев романа, а вместе с ними — и души его читателей. И ни за что на свете я не поверю, что бесплодным оказался этот удивительный дар, по щедрой воле автора полученный Львом Николаевичем невесть откуда и по какой причине. Уже не смогут оставаться прежними ни Лебедев, ни Келлер, ни множество других персонажей романа, которым посчастливилось встретить в своей короткой книжной судьбе этого удивительного человека. Да, он не смог научить их жить правильно, он действительно — свят, но неискусен. Зато он смог в своей простоте и безыскусности показать им (а вместе с ними — и нам, читателям) ту меру христианской любви, которую святитель Игнатий (Брянчанинов) описывал словами: «…И слепому, и прокаженному, и поврежденному рассудком, и грудному младенцу, и уголовному преступнику, и язычнику окажи почтение, как образу Божию. Что тебе до их немощей и недостатков! Наблюдай за собою, чтоб тебе не иметь недостатка в любви».

Но откуда же тогда ощущение фиаско героя, почему так часто у читателей возникает мысль о том, что князь со своим свято-детским отношением к ближним потерпел сокрушительное поражение в столкновении с реальностью? Думается, причина проста: к сожалению, такое понимание любви, — не делающей выбора, не делящей людей на «хороших» и «плохих», — с большим трудом воспринимается даже в православном сообществе, не говоря уже о людях светских. Нам тяжело вместить мысль о том, что для Бога самый последний негодяй столь же дорог, как и высочайшие святые, тяжело принять слова Христа: Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего. А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных (Мф 5:43–45). И когда появляется среди нас человек, который осуществляет в своей жизни эту заповедь, он почти всегда обречен на непонимание и даже на неприятие. Нам неудобно рядом с такими людьми (даже если это — литературные герои, причем — любимые), интуитивно мы чувствуем их правоту и свою ненормальность, но признать это бывает ой как нелегко. Куда проще записать в идиоты того, кто по Евангельскому слову не делит людей на «ближних» и «врагов»…

И что за странность — считать финальное обострение болезни князя результатом такого его духовного устроения? Ведь очевидно же из текста, что болен он был изначально, а вся история, рассказанная в романе, — лишь краткий период просветления, ремиссии. Болезнь Мышкина — не причина и не следствие происходящих событий. Она — необходимое художественное обстоятельство, без которого созданный Достоевским «положительно прекрасный человек» оказался бы невозможен даже как литературный герой.

Князь Мышкин вошел в повествование из небытия болезни, и снова ушел в него по воле своего гениального создателя, так и не посчитавшего нужным объяснить — каким же способом можно обрести подобную любовь. Но зато святитель Игнатий говорит об этом способе вполне определенно. И, будь моя воля, я обязательно сделал бы эпиграфом к роману «Идиот» вот эти его слова:

«…Воздавай почтение ближнему как образу Божию,— почтение в душе твоей, невидимое для других, явное лишь для совести твоей. Деятельность твоя да будет таинственно сообразна твоему душевному настроению. Воздавай почтение ближнему, не различая возраста, пола, сословия, — и постепенно начнет являться в сердце твоем святая любовь. Причина этой святой любви — не плоть и кровь, не влечение чувств, — Бог».

1.
Об этом пишет в своих воспоминаниях Александра Андреевна Толстая, близкая родственница, с которой Лев Николаевич был очень дружен: «…Вижу еще теперь перед собою Достоевского, как он хватался за голову и отчаянным голосом повторял: «Не то, не то!..» Он не сочувствовал ни единой мысли Л. Н.! Несмотря на это, забрал все, что лежало писанное на столе: оригиналы и копии писем Льва. Из некоторых его слов я заключила, что в нем родилось желание оспаривать ложные мнения Л. Н. Я нисколько не жалею потерянных писем, но не могу утешиться, что намерение Достоевского осталось невыполненным: через пять дней после этого разговора Достоевского не стало. — А. Т.

2.
Хотя, безусловно, показан в романе как человек верующий, как христианин, причем — глубоко разочарованный в западных исповеданиях. — А. Т.

3.
Такая эмоциональность может показаться несовместимой с образом святости. Но что мы знаем о душевно-эмоциональном устроении святых людей? Их жития — словесные иконы, в которых нет места подробному описанию психологии, особенностей поведения, характера. Однако в воспоминаниях современников святые иногда раскрываются с весьма неожиданной стороны. Вот, например, как описывал святителя Игнатия (Брянчанинова) его первый келейник, впоследствии — архимандрит Игнатий (Малышев)

«…был широкой, возвышенной натуры, пылкий, восприимчивый, всему хорошему радовался, как младенец, и эта радость обыкновенно выражалась быстрым хождением, почти беганьем по залу и потиранием затылка. Когда в это время входили ученики, он не замечал их, продолжая бегать и непритворно радоваться. В таких же формах выражались у него и скорби, с тою разницею, что тогда потирал он не затылок, а лоб». — А. Т.

Другие материалы в ноябрьской теме номера “Достоевский. Перезагрузка”:

Фёдор Достоевский «Идиот» — рецензия be-free

Достоевский – кто он? Тонкий психолог и интуитивный создатель нового философского учения или чёртов религиозный фанатик и развратник, тяготеющий к темам растления малолетних и пикантных аномалий (сейчас и такое можно встретить на просторах интернета)? Мне, признаться, все равно. Важны только наши сложные отношения писатель-читатель. А они очень непростые и противоречивые. Я не хочу его читать. Заставляю себя, втягиваюсь, не могу оторваться, хожу ошеломленная, а потом как-то гасну. И все. С «Идиотом» случилось повторение алгоритма (на то он и алгоритм, понятно). Хотя финал снял все оцепенение, вернул остроту восприятия и всколыхнул во мне много всего, что теперь упорно просится наружу в виде отзыва на книгу.

Многие современные писатели тяготеют к созданию идеального героя, логично, что и классики были тоже люди, тоже искали каждый своего героя. Князь Мышкин, известный даже тем, кто не читал «Идиота», а может и о Достоевском знает только понаслышке, абсолютно идеален по-достоевски. Невинная душа, наивный, но не глупый, неискушенный, неиспорченный – как такой человек мог дожить до двадцати шести лет и не испортиться, повзрослев? Он как ребенок. Маленькие дети не умеют врать, они просто не понимают, зачем это нужно. Ведь намного проще и естественней высказывать все, как есть. Поэтому Достоевский придумал Мышкину отличную легенду, оправдывающую его поведение. Лев Николаевич идеально вписался в роль идиота. А автор многократно и увлеченно обыграл диагноз, поставленный не герою, но, безусловно, обществу. Казалось бы, все просто. Все могло бы быть просто, если бы речь не шла о Достоевском.

Любил ли Мышкин Настасью Филипповну?
Пожалуй, что так. Ведь князь заведомо любил всех. Он, князь Христос по задумке Федора Михайловича, принимает, оправдывает и прощает любого. По началу, сраженный красотой известной содержанки, Лев Николаевич ей восхищен и очарован. Узнав Настасью Филипповну ближе, князь удивляется несоответствию ее внутреннего мира поведению. Для него настолько очевидно, что молодая женщина просто отвечает тому образу, который ей навязало общество. Как удобно видеть в ней падшую и недостойную, в то время как ее соблазнителя считать за порядочного человека. И только красота Настасьи Филипповны, ее обаяние позволяют совсем не опуститься на дно. А еще внутренняя честность, которую и разглядел Мышкин. Потому что человек с такой трудной судьбой не может быть изуродован, через страдание молодая женщина очистилась. Для князя ясно, кто чист и кто грязен в этой истории, и он искренне не может понять, почему окружающие видят ситуацию как в кривом зеркале. Но самое печальное, что мнение подавляющего большинства заставляет поверить в собственную испорченность и виновность и Настасью Филипповну. Все ее поступки обусловлены подсознательным желанием наказать себя, сделать еще хуже. Любовь князя, его поддержка настолько ошеломляют героиню, что она как будто снова становится собой. Но нет, этого оказывается недостаточно, чтобы переломить силу общественного мнения. Если бы он увез ее далеко, спрятал от злых языков, пока не утихли бы, не перекинулись на другое, все могло закончиться иначе.

Любил ли Мышкин Аглаю?
На этот вопрос мне ответить самой себе труднее. Возможно, потому что я не люблю Аглаю. Избалованная, дурно воспитанная вздорная девчонка. Тот самый тип героинь в русской классической литературе, который мне отвратителен. Все сходятся во мнении, что Настасья Филипповна и Аглая героини-близнецы и антиподы. Одна светлая, другая темная. И в сериале Бортко делает на этом акцент. Только мне они видятся наоборот. Настасья Филипповна светлая, невинная, приговоренная обществом. Аглая же вместо того, чтобы дарить тепло и любовь окружающим, всю жизнь в нее вкладываемые, как черная дыра поглощает и убивает положительные эмоции. Федор Михайлович в финале ей уготовил подходящую судьбу. И ей, и ее родным.
А что до Мышкина, то он ее любил. Потому что опять же любил всех. Но, видимо, не настолько, чтобы забыть себя и свои обещания. Он боготворил ее, Аглая была для князя чистым ангелом, и он, к моему глубокому удивлению, остался верен своему видению до конца.
А вот Аглая вряд ли любила князя. Разве что каким-то особенно изощренным эгоистичным способом. Ведь и на помолвку она его спровоцировала, и для себя заранее решила, что не пойдет за него. Это какая-то особая жестокость? Или бесконечная самовлюбленность, замешанная на глупости? Хотя трудно усомниться в изобретательности Аглаи, изощренно подшутившей над Мышкиным, при этом умудрившейся выйти из истории в роли жертвы.

Мышкин и Рогожин.
Вторая партия близнецов-антиподов . Если Мышкин Христос, Рогожин Иуда, а то и сам дьявол, о чем сам автор говорит в тексте, упоминая иудин поцелуй. Старый добрый Достоевский и библейские мотивы его произведений. Лично мне Рогожин глубоко симпатичен, хотя бы потому, что на фоне многих и многих лживых героев романа он предельно честен. Он околдован Настасьей Филипповной, ради нее он готов на все. Его вообще ничего больше не интересует. Я стараюсь понять, почему для Настасьи Филипповны Парфен не достаточно хорошо, и не могу (а с Машковым – так и вовсе). Грубиян, простонародец, ревнивец. Но разве он хуже Мышкина? Чем? Как вообще может нравиться всепрощение, когда оно направлено не на тебя (очень красноречива реакция генеральши Еранчиной). Князь поначалу тоже мне был симпатичен, но к середине мое мнение стало меняться. История с якобы сыном его покровителя, его поведение на смотринах у Епанчиных смущают и вызывают недоумение. После финальной сцены симпатии вернулись, но скорее такие, какие сам Мышкин испытывал к большинству окружающих, замешанные на жалости.

Как и каждый роман, «Идиот» утрирован, его главный герой идеализирован. В этом можно искать скрытые смыслы (и за столько лет их уже нашли и не мало), а можно просто восхищаться тем, как Достоевский в очередной раз мастерски соединил литературу и жизнь, стерев границы, правильно растушевав фон и прибавив резкости, где надо. Получилась шедевральная картина, вечная. И не одно поколение будет любоваться убогостью изображенного на ней общества и безупречной красотой идеалов. А еще она удивительно русская, до мозга костей. И это прекрасно. За это его и любят. Думают, что через Достоевского нашего можно понять нашу душу. Ну-ну. Мы и сами ее не в состоянии понять до конца.

Мужчина? Женщина? Третий пол? Князь Мышкин из романа «Идиот»

15 октября в передаче «Наблюдатель» на канале КУЛЬТУРА обсуждали роман Достоевского «Идиот». 150 лет назад написанное произведение вызвало интересный разговор, а у меня, как у зрительницы, породило некоторые мысли.

Беседу трех профессоров-филологов (Игорь Волгин, Константин Баршт, Елена Тахо-Годи) и одного театрального режиссера (Максим Диденко), умело направляемую ведущим Андреем Максимовым, вы можете посмотреть на интернете, а своими мыслями, может быть, не очень гладкими, неожиданно возникшими и прочерченными схематично, я хочу с вами поделиться.

Больше всего меня задел спектакль Максима Диденко по «Идиоту», фрагменты из которого были показаны. Это некое танцевально-пантомимическое действо, сходное с театром масок дель-арте.

Поразило меня то, что в роли князя Мышкина выступает женщина, после этого уже кажется не таким диким, что Настасью Филипповну и Аглаю играют мужчины. Конечно, всю эту чехарду с полами можно было списать на моду, да и случаи, когда женщина играла Гамлета, общеизвестны.

Но тут мне почудилось другое. Ведь в самом деле, князь Мышкин , который по ходу романа два раза выступает «женихом» — сначала Настасьи Филипповны, потом Аглаи, по-настоящему вступить в брак не может, ибо…

Elena_Taho-Godi.jpg

Елена Тахо-Годи

И тут я задумываюсь. Сам Лев Николаевич (Мышкин, а не Толстой! Но к Толстому мы еще придем) говорит о себе Рогожину: «Я ведь… я ведь по природной болезни моей даже совсем женщин не знаю».

Князь невинен.

Но не очень понятно, что это за природная болезнь, — эпилепсия, от которой он лечился в Швейцарии и наличие которой в принципе не делает мужчину монахом? или… назовем это «отсутствие мужского начала»…

На наивное признание князя Рогожин, его случайный спутник, отзывается так: «… совсем ты, князь, выходишь юродивым, и таких как ты бог любит». Вообще-то слово «юродивый» в народном религиозном сознании соответствует слову «идиот».

У Даля дается такое его определение: ЮРОДИВЫЙ, безумный, божевольный, дурачок, отроду сумасшедший; народ считает юродивых Божьими людьми…» Итак, князь Мышкин — юродивый, Божий человек… а по Достоевскому, даже и некий человеческий идеал («положительно прекрасный человек»), слепок Христа, посланный в грешный и развратный мир.

Scena_iz_spektaklya_IDIOT._Rezh._Maksim_Didenko._Teatr_Naciy._2018.jpg

Сцена из спектакля ИДИОТ. Реж. Максим Диденко. Театр Наций. 2018

Спросим себя: а как же Христос? Было в нем мужское начало? Иисус девствен, в этом нет сомнения, у него до 33 лет нет ни жены, ни детей. И если Дэн Браун пытается приблизить своего Христа к людям, соединив с Марией Магдалиной, то эта попытка негодная, спекулятивная, она ломает и искажаетт идеальный образ.

Христос вечно девствен. Это его интегральное свойство. Да, поодаль от Креста стоят женщины – мать, Мария Магдалина… но сам Иисус одинок и свободен от плотских страстей, своей мученической смертью он искупает грехи людей, восходящие к «первородному греху» Адама и Евы.

Понятие «первородный грех» обширно, в его основе грех неповиновения, ослушания перволюдей, вкусивших от древа «добра и зла».

Но в самом термине «первородный грех» (он есть только у христиан и отсутствует в иудейской традиции) слышится «род», «рождение»…

Naberezhnaya._Illyustraciya_k_romanu_F._Dostoevskogo_Idiot._1982_g.jpg

Илья Глазунов. Набережная. Иллюстрация к роману Ф. Достоевского Идиот. 1982 г

Мужчина и Женщина познали друг друга. Отныне Он и Она сами будут воспроизводить себе подобных. Она в муках будет рожать. Он будет искать пропитания для рожденного от него потомства.

Князь Мышкин не первый герой Достоевского, чье общение с женщиной свободно от плотской страсти. Вспомним Мечтателя, Макара Девушкина…

Последний пришел в роман «Бедные люди» прямехонько из «Шинели», нельзя не увидеть его сходства с Акакием Акакиевичем. А этот гоголевский герой вообще о женском поле не помышляет.

Не потому ли Марина Неелова взялась за воплощение этого образа, что был он, как впоследствии и некоторые герои Достоевского, начисто лишен «мужских черт», проявляющихся в наличии половых гормонов — андрогенов? Третий пол? 1.

В передаче многажды говорилось, что роман Достоевского автобиографичен, приводились и слова его дочери, что Сам Федор Михайлович до 27 лет был невинен (впрочем, Волгин сомневается в достоверности этого). Но кого-кого, а уж Достоевского трудно заподозрить в отсутствии мужского начала.

В нем играли страсти: к игре, к женщинам. Сложные его отношения с первой женой, с Апполинарией Сусловой говорят о натуре страстной, азартной, необузданной…

Perov_V.G._Portret_F.M._Dostoevskogo.jpg

Перов В.Г. Портрет Ф.М. Достоевского

Да и чего стоят его герои-сластолюбцы, с их извращенными дикими фантазиями, — Свидригайлов, Федор Карамазов, Ставрогин…

Алеша Карамазов, пожалуй, стоит где-то посредине между теми и другими героями. Алеша – человек страстный, другое дело, что он умеет свои страсти обуздывать.

Верно было замечено, что князь Мышкин и Рогожин — одногодки, один белокурый, другой черноволосый — по сути являются двойниками. Только Лев Николаевич идет по дороге праведника, а Парфен – по тропе греха. И знаете, приходит в голову мысль, что Федор Михайлович воплотил в этих героях две стороны своей личности – свою тягу к святости и чистоте и земное отягощение страстями и пороками.

Теперь о Льве Николаевиче Толстом, к которому обещала прийти. Через двадцать лет после романа Достоевского его младший собрат напишет повесть «Крейцерова соната» (1887-1889), в которой мне видится продолжение разговора, начатого в «Идиоте».

Здесь тоже на первом плане страсти – в первую очередь, плотская страсть к женщине. Толстой неоднократно в своих дневниках признается в этом грехе, о нем написана повесть «Дьявол», которую писатель прятал от жены…

С другой стороны, Лев Николаевич проповедует новое христианство, пытается очистить первоначальный смысл евангельских текстов от лживого или фальшивого понимания. В результате Толстой приходит к проповеди воздержания вплоть до полного отказа от половой жизни.

Lev_Tolstoy.jpg

Лев Толстой

И снова придется сказать, что собственный пример был другой, бедная жена Толстого постоянно была на сносях, она родила 13 детей.

Но в «Крейцеровой сонате» писатель выступает как поборник целомудрия.

Отчасти я коснулась этой темы в пьесе «Посланник Богов», где на Землю через 100 лет прилетает «потомок» Толстого, сконструированный из его молекулы. Наше время дает возможность людям иметь потомство — без любви и секса…

Вот только останется ли человек человеком, если будет лишен любви? Если уподобится бесстрастной машине? Моя пьеса и об этом…

Что до романа «Идиот», то я благодарна всем участникам передачи, посвященной его 150- летию. Удивительно, как не постарела его тематика за эти полтораста лет!

1. Елена Тахо-Годи говорит об андрогинной природе Христа. Хочется с нею согласиться.

Князь Мышкин – центральный персонаж романа Ф. М. Достоевского «Идиот». В его образе заключен идейный смысл всего произведения: писатель хотел «воскресить» человечество. С этим замыслом связано сходство Льва Николаевича с Иисусом Христом.

Внешнее описание

Льву Николаевичу Мышкину было двадцать шесть лет. Выглядел он на свой возраст. Рост его был выше среднего. Волосы были густые и белокурые. Мышкин имел маленькую бородку беловатого оттенка. Лицо героя было приятное, хотя и было бледным, как бы бесцветным. Глаза были большие и голубые, они имели странное выражение. Именно глаза говорили о «падучей болезни» (эпилепсии) Мышкина.

Герой был в поношенном, хотя и ловко сшитом пиджаке, на голове его была шляпа, а с собой был узелок со всем его дорожным состоянием. На ногах – башмаки с толстой подошвой. Автор, давая портретную характеристику, отмечает: «все не по-русски».

Сам Мышкин, оценивая свою внешность, отмечал, что он некрасив и «дурен».

Странность героя

Другие персонажи романа Ф. М. Достоевского «Идиот» отмечали странность Мышкина. Почти сразу он показывает себя как человек блаженный, потому что Мышкин – это довольно тихий и спокойный молодой человек, который не привык совершать злые поступки.

У Мышкина совершенно детское восприятие мира, он ведет себя как ребенок. Он сам признается, что с детьми ему общаться намного проще, потому что общаться со взрослыми он просто не умеет.

Для него мир огромен, герой не привык не только делать зло, но и ожидать его от других людей. Мышкин очень доверчив, он плохо знает реальный мир.

Непохожесть на других позволяла персонажам называть Мышкина идиотом. Герои называли князя Мышкина жалким существом, дурачком, нищим и сущим ребенком. Герой был отличен от толпы, он являлся посторонним наблюдателем.

Сам Мышкин признает, что раньше, когда он страдал эпилепсией, он действительно был похож на идиота, однако он уже давно выздоровел. Ф. М. Достоевский демонстрирует то, что Мышкина называли не за его прошлую болезнь, а за то, что он был непохож на всех остальных.

Замысел автора

Другие люди положительные черты Мышкина оценивают как «идиотизм». Они не привыкли к тому, что в обществе есть человек, который стремится к всеобщему благу, поэтому клеймят таким словом Льва Николаевича.

Мышкин добр, милосерден и сострадателен. В то же время от очень умный человек, который способен рассуждать на многие философские и общественные темы. Мышкин, несмотря на то, что из-за своей болезни не смог получить хорошего образования, отличается своей эрудицией и мудростью.

Сам Ф. М. Достоевский признавался, что в образе князя Мышкина он хотел изобразить совершенного, «положительно прекрасного» человека. По замыслу герой должен быть олицетворением всех христианских добродетелей, быть подобным самому Христу. Автор даже внешнюю характеристику образа князя Мышкина дает схожей с принятым портретом Иисуса.

На близость образа Мышкина самому автору говорит то, что Ф. М. Достоевский дал своему герою некоторые свои черты.

Изображая идеального героя, противопоставляя его другим персонажам, Ф. М. Достоевский, по его же признаниям, хотел воскресить человека. Автор демонстрирует то, что «идиотизм» князя Мышкина – это идиотизм общества, в котором принято называть добродетельного и милосердного человека идиотом.

Данная статья, которая поможет написать сочинение «Князь Мышкин», рассмотрит портретную характеристику образа Льва Николаевича Мышкина, его черты характера, которые не признавались обществом, а также авторский замысел, согласно которому Мышкин являлся «положительно прекрасным человеком». Тест по произведению

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *