Мединский стена читать

apetrochenkov

Прошлогоднее назначение Владимира Мединского министром культуры сразу после второго восшествия на престол Владимира Путина почти совпало с выходом первого художественного произведения министра. Авантюрно-исторический роман «Стена» вышел после серии довольно неубедительных, но пафосных публицистических книг, которыми Мединский создал себе репутацию несгибаемого государственника и православного патриота, развенчивающего гнусные мифы о России, как о родине лодырей, дикарей, бестолочей и пьяниц (некоторые из этих мифов, полагаю, он сам выдумал, а также прославился тем, что заявил, будто генералы Кривошеин с Гудерианом, снятые на параде в Бресте в сентябре 1939 года, — это фотошоп). Видимо именно столь правильной политической позицией и чутьем Мединский заслужил себе членство в Высшем совете «Единой России» и должность профессора МГИМО. Назначение министром не могло не подогреть общественного интереса к его литературному творчеству, чем не преминуло воспользоваться издательство, активно раскручивая Владимира Мединского как автора бестселлеров. Министр культуры — автор остросюжетного исторического боевика! Согласитесь, это что-то такое радикально новое.
Очевидно автор стремился написать авантюрный исторический роман с мистическими нотками, имея в качестве примера итальянца Умберто Эко, испанца Артуро Переса-Риверте или американца Дэна Брауна. Увы, приходится признать, что начинающий беллетрист Владимир Мединский пока не обладает талантами ни первого, ни второго, ни даже третьего. Получилось что-то довольно невнятное, вроде жанрового винегрета. Издатели рекламируют роман как российскую версию «Трех мушкетеров», хотя и тут перегибают палку, так как Мединский явно не Дюма. В аннотации говорят, что это детективный роман. Но и это не так: детективы пишут по довольно четким законам жанра, а в данном случае автор даже не решил для себя, какой именно детектив он пишет — шпионский или криминальный.
В своем романе Мединский обратился к эпопее осады Смоленска 1609–1611 годов польским королем Сигизмундом III. Армия Сигизмунда состояла не только из поляков, но также из наемных солдат всей Европы — литовцев, венгров, немцев, украинцев, русских… Польскому королю противостоит московский боярин воевода Смоленской крепости Михаил Шеин. Насколько я понимаю, прототипом Шеина послужил выдающийся государственник тов. Сталин. Эта догадка подтверждается тем, что в романе Мединского начальник тайного сыска и заплечных дел мастер зовется Лавр Павлиныч. Этот лысый, поблескивающий своими круглыми очочками персонаж, явно срисован с Лаврентия Берии.
Мединскому не удалось совладать с мощным фонтаном своих идей, в результате в романе возник сумбурный жанровый перебор: зачем-то введена идея про золото тамплиеров, спрятанное в Смоленске, которое упорно ищут на протяжении всего романа. Именно это мифическое золото якобы не позволяет Сигизмунду уйти от Смоленска, так как ему нечем платить своим наемникам. Но даже самому наивному читателю ясно, что эта выдумка противоречит исторической истине. Это превращает весь роман в сплошную выдумку. У Сигизмунда были совсем другие мотивы, хотя с деньгами у него действительно были проблемы. В отличие от деспотических самодержцев Московии, Сигизмунд был избранным королем, а Речь Посполита буквально означает «республика». Поэтому все попытки Мединского свести осаду Смоленска к религиозной войне, в которой польский король стремился якобы уничтожить православие, могут быть приняты за чистую монету только теми, кто совершенно не знает истории. В республике избранному чиновнику (и королю) важна поддержка всех подданых, независимо от вероисповедания. Хотя РПЦ пытается внушить нам, будто во времена смуты происходила религиозная война, направленная против православной России. В европейской армии Сигизмунда были представлены разные религии — католики, протестанты и множество православных. Одних только запорожских казаков в его армии было 16 тысяч. И пришел он вовсе не для завоевания православной Московии, а для возвращения польских земель, прекращения гражданской войны и смуты. Смоленск ведь долгое время находился в составе Польши, как до Сигизмунда, так и после.
Я не историк, но все-таки читал кое-какие книги историков об осаде моего родного Смоленска. Поэтому осмелюсь утверждать, что по книге Мединского изучать историю смутного времени можно примерно так же, как по фильмам второй части «Утомленных солнцем» Никиты Михалкова изучать историю Второй мировой войны. Эта книга прежде всего является православной проповедью, тяжеловесной религиозной пропагандой, упакованной в красивый фантик приключенческого романа, а вовсе не учебником истории.
«Лжица — небольшая ложечка, которой священник берет из Чаши частицу причастия и дает каждому из причащающихся», — сообщает нам Владимир Мединский.
Лжи в романе действительно много. Всего и не перечтешь. Автор всячески смягчает и искажает ужасающе бесчеловечную картину осады, во время которой ради деспотического тщеславия московского боярина Шеина было уничтожено — уморено голодом и болезнями — все население города Смоленска. Точных данных нет, но Смоленск был вторым по величине и богатству городом Московии с населением, включая посадских людей, не менее 50 тысяч человек. А еще в крепости были крестьяне из окрестных сел и деревень. Перед приходом Жигмонда (как тогда русские называли Сигизмунда) Шеин сжег посад в Заднепровье вместе со всеми домами, церквами, кузнями, мастерскими, ремеслами, складами и скотом, чтобы врагу ничего не досталось. А всего в огромной Смоленской крепости находилось по данным разных историков от 80 до 110 тысяч человек.
Король Сигизмунд, а затем и московская семибоярщина, после убийства воеводы Скопина и свержения царя в 1610 году, предлагали воеводе Шеину не мучать людей, а сдать крепость на почетных условиях. Выдвигались компромиссные варианты, чтобы не запятнать честь мундира воеводы, например, устроить для сотни польских гусар парад в Смоленске, и европейская осада была бы снята. Но Шеин проявил свою упертую большевистско-православную принципиальность и успешно уморил всех жителей. В конце концов крепость была сдана, когда защишать ее было уже некому. Так что героизм Шеина, которым так восхищается Мединский, мягко говоря, вызывает большие сомнения. Это Иван Сусанин отдал собстсвенную жизнь за царя, заведя отряд поляков в непроходимое болото и пожертвовав своей жизнью. А Шеин вместе со своим духовным наставником митрополитом Смоленским Сергием бездарно пожертвовал жизнью почти всех жителей Смоленска. Он военный преступник, если называть вещи своими именами, а вовсе не герой. Самодержавный род Романовых Шеина героем не считал. И другой оценки его роли в истории быть не может, если вы не православный фундаменталист.
Например, Мединский вскользь упоминает, что на вторую зиму блокады каждый день в Смоленской крепости от голода и болезней умирало по 50 человек. Полагаю, он сознательно врет. По данным, приводимым разными историками, такая смертность наблюдалась в Смоленске уже в первую зиму блокады. А во вторую зиму 1610-1611 гг. умирало по 150 человек в день! И ради чего? Чтобы крепость была сдана, а сам Шеин угодил на несколько лет в плен. Поляки захватили крепость, отремонтировали пробоины, которые нанесли ей во время осады, а затем оставались в Смоленске чуть ли не до конца столетия. Кстати, позже Михаил Шеин, отправленный царем из Москвы отвоевать Смоленск у поляков обратно, сделать этого не сумел. И тогда награда нашла героя: в 1634 году воеводе Шеину в Москве отрубили голову за измену. С удивлением отмечу, что поляки, взявшие Шеина в плен после изнурительной осады Смоленска, почему-то ничего ему не отрубили. Но Мединский о казни Шеина скромно умалчивает.
Был и другой важный момент, о котором Мединский умалчивает. Сигизмунд начал выдавать русским дворянам грамоты на право владения своими поместьями. Для этого надо было явиться к польскому королю и поклясться в верности. Множество дворян из западных областей Московии бросились в лагерь Сигизмунда под Смоленском, чтобы получить грамоты на владение поместьями. Но дворяне, находившиеся в крепости, не могли этого сделать. Поэтому в крепости был постоянно тлеющий бунт. От Шеина дворяне требовали немедленно открыть ворота, чтобы они могли получить права на свои владения. Дело доходило до драк на саблях и многочисленных случаев побегов дворян из крепости, хотя Мединский описывает только один случай, когда два дворянина закололи стрельцов, охранявших ворота, и сбежали, не объясняя зачем и почему они это сделали. Многие дворяне погибли, оказавшись по приказу Шеина в застенке, что в осадном городе означало верную смерть. Часть поместий Сигизмунд отдал своей шляхте. Поэтому многие смоленские помещики были этническими поляками, а имена поляков Пржевальского, Грибоедова, Глинки всем известны. Композитор Глинка даже совершил акробатический этюд и написал патриотическую оперу «Жизнь за царя», где русский герой гибнет от рук поляков во имя наследника Романова.
А чтобы у читателя не возникло ощущения, что его, как лоха, разводят по малоизвестным историческим вопросам, в самом конце своего авантюрно-приключенческого сочинения Мединский вдруг пишет: «Автор благодарит Комиссию Президента по противодействию фальсификации истории за помощь в организации сбора материалов и научного рецензирования специалистами Института российской истории РАН». Типа, Мединский сам себе выдал справку, что не врет. Он ведь сам был членом и организатором этой комиссии. Между прочим, скандальная кремлевская комиссия по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России тихо и незаметно прекратила свое существование как раз во время выхода романа «Стена». Видимо, за ненадобностью. Неужели все фальсификации российской истории на этом исчерпаны? Или в интересах России фальсифицировать историю вполне допустимо?

Виктор Ерофеев

Граница

Вместо предисловия

История — страна мертвых. Из нее, как из загробного царства, нет верной дороги назад, в пестрое жизненное пространство, где случай спорит с закономерностью, зло прикидывается добром. История умертвляет события и героев невозможностью воссоздать истину в полном объеме, сказать собирательную, объединяющую всех правду. Только взгляд с самого верха, формирующий священные писания, способен на окончательную твердость суждений, но даже они тонут в многочисленных толкованиях и апеллируют к конкретной исторической ментальности.

Остается одно — вера. История, как пасынок религиозного сознания, определяется верой и требует послушания. Не факты формируют веру, а вера оценивает факты. Поскольку в мире нет всеобщей веры, нет и всеобщей истории.

Однако из этого безвыходного положения есть блестящий выход. Мы любим байки об исторических мертвецах. Не знаю, существует ли история без личностей, но исторические личности — находка для автора. Твори. Выдумывай. Пробуй. Как предложила одна из исторических личностей, которая, впрочем, кончила плохо. Но всякий раз хочется надеяться на лучшее или хотя бы на понимание.

Я — не фанат исторического детектива, но сколько можно отказываться от того, что в классических формах сформировало твое историческое сознание, которое ты сам отчасти выбрал, а отчасти был избран им? Вот почему я готов к непосредственному оживлению героев и хорошей встряске самой истории. Более того, опираясь на популярные образцы исторических детективов, я вижу, что это — прямая дорога к авторскому успеху, к формированию собственной авторской личности.

Владимир Мединский написал книгу в лучших традициях исторического романа авантюрного жанра. Он выбрал прекрасную для детектива пору русской истории — Смутное время, которое само по себе представляет столь запутанную картину, что не поддается расшифровке. Знаток русской истории, автор взял на себя обязательство сделать каждую подробность убедительно достоверной. Детали одежды, еды, обрядов, мельчайшие подробности военной жизни — все радует пытливого читателя, который любит почувствовать собственным носом историческую пыль повествования.

В каждом достойном историческом романе есть что-то от радикального искусства комикса. Такое искусство не ценит полутона. Оно обрушивается на читателя со своей правдой о настоящих героях и подлых предателях, о вечной войне света и тьмы, к какой бы идеологии свет и тьма ни относились. У героев должно быть все красиво, вплоть до васильковых глаз, у врагов — жидкие волосы, склонность к пьянству и страсть к золоту. Кто-то скажет, что так не бывает в жизни. Но искусство детектива легко преодолевает бедность правдоподобия. Оно ищет лобового столкновения. Наши девушки прекрасны во всех отношениях, у врагов — продажные крали. Так ведь в «Тарасе Бульбе» этот прием никого не смущает. Да и враг — тот же, гоголевский. Ляхи. А за ними — вся Европа. Но с некоторыми немаловажными исключениями.

В «Стене» задача военно-патриотического детектива — угадай предателя — решена профессионально. Никогда не угадаешь, пока не дочитаешь до конца. От книги не оторваться. Описывая известные события героической обороны Смоленской крепости в 1609–1611 гг., Мединский складывает уничтоженные предательством трупы в таком порядке, не жалея даже самых трогательных созданий, что забываешь порою, кто с кем борется — хочется быстрее выйти на финишную прямую разгадки интриги. Как и полагается в классном детективе, эта интрига не ограничивается смоленским местом действия: она раскручивается в международном масштабе, затрагивает тайные могущественные секты, взлетает к помыслам Папы Римского, и таинственному флоту крестоносцев, опускается в подвалы, набитые не только порохом, но и золотом, — все будоражит воображение.

Но и сама по себе война, вплетенная в интригу предательства, показана масштабно, от Сигизмунда III Вазы, оказавшегося в книге в буквальном смысле голым королем, до наших, обрызганных вражьей кровью богатырей, от чванливых, заживо мертвых (и потому их совсем не жалко) врагов до вдумчивого, сверкающего очочками прародителя советского НКВДшника с нарочитым именем-отчеством, от европейского борделя до православных аскетов и схимников. Возможно, самым живым героем, не слишком затронутым поэтикой комиксов, оказался в книге не главный витязь Григорий, из типичного «МГИМОшника» XVII века превратившийся в воина, но человек с исторически мучительной судьбой, оставшейся за бортом повествования, — Михаил Шеин, смоленский воевода… Автор назначил своему герою яркую детективную судьбу, о которой мы умолчим.

Однако его реальный исторический «прототип» не менее интересен: остановив поход поляков на Москву, спасая жену и детей, раненый, он сдастся полякам в плен, окажется на долгие годы в темнице, вернется домой — и проиграет следующую войну. В зеркальном отражении истории он из героя-блокадника, защищающего Смоленскую крепость, превратится в неудачливого полководца 1632 года, осадившего Смоленск, — его казнят (по оговору, предвещавшему судьбы сталинских жертв) как… польского агента в 1634 году.

Страшно и непонятно Смутное время. В книге само слово «Стена» приобретает значение не столько крепостного сооружения, сколько символа раскола цивилизации на своих и чужих, словно мы повторяем уроки Данилевского и Шпенглера о несовместимости понятий. Но, невольно отвлекаясь на историю самого Смоленска, в голове рождается еще одна тема — тема границы. По какому такому рубежу она проходит? В книге монах авторитетно утверждает, что дело не в нации, а в вере. Только ли?

Граница между Европой и Россией до сих пор проходит не на карте, а в голове. Каждый ее вычерчивает самостоятельно. Идея «Стены» нередко похожа на ментальный реванш. Нас столько раз Запад выставлял дикарями и схизматиками, что хочется наконец развернуть пушки в другую сторону и подчеркнуть всю человеческую слабость тогдашней и всегдашней Европы. Молодой боярин Григорий, путешествуя по Европе, призван указать на моральную и физическую нечистоплотность континента, который в книгах своих путешественников столь жестоко высмеял и высмеивает нравы нашего государства — вплоть до сегодняшнего дня. И потому Григорий, показательный «советский» дипломат, местами, как мне казалось, словно переселившийся в XVII век из молотовского министерства моего детства, со страниц «Хорошего Сталина», видит не столько полотна итальянского Ренессанса и победы ученых, сколько грязные улицы Парижа, полные вони, и грязные папские намерения огнем и мечом выжечь неподвластное ему православие.

Однако соблазны Европы нежны и коварны. Они впиваются в душу не только целомудренной героини романа, но в «душу» всего пограничного Смоленска. Главный предатель «Стены» — это всего лишь отрыжка сомнений и терзаний будущей смоленской «шляхты». Только сорок лет польской оккупации — но как же их перекосило, этих смоленских людей! Ведь мы помним по воспоминаниям мемуариста Льва Эндельгардта, что, даже когда Смоленск перестал посылать своих людей в польский сейм и утратил статус города Магдебургского права, они еще весь XVIII век читали польские книги, желали жениться только на польках и

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *