Невыдуманные истории журнал

Бабушкины подарки

История таинственной пропажи драгоценностей и непонятное их появление….

Всю жизнь бабушка хранила две реликвии кольцо и браслет. Их подарил любимый.

Нас с сестрой вырастила бабушка. Родители живы и здоровы, просто слишком заняты карьерой. Оперные вокалисты, выступают в лучших концертных залах всего мира. Пишу без имён, не хочу огласки. Мы с Таней до сих пор удивляемся, как у родителей вообще появились дети. Мама в Милане, папа в Барселоне, потом мамуля мчит в Лондон, а отец собирает аншлаг в Дрездене. Вместе на одной сцене практически не пересекались, мало кто вообще знал, что они женаты. Если бы не наше сходство с отцом, заподозрила бы маму в адюльтере.

Пока родители покоряли мир, нами занималась бабушка. Хотя ее так никогда не называли. Ну какая она бабушка? Пожилая дама! Даже когда мы с Танькой были маленькие, она не разрешала к ней так обращаться.
— Девочки, я слишком молода, чтобы у меня были внучки, вот племянницы — пожалуйста.
— Бабуля, — удивилась я, — так нам тебя звать тетя Лена?
— Глупости! Просто Лена. Мы же с вами современные люди!

Несмотря на все это, она словно выпала в двадцать первый век из девятнадцатого. Мы ели из старинного фарфора, у нас было столовое серебро. Каждой из нас Лена дала превосходное образование, которое стало бы неплохим приданным для девушки из эпохи первых балов для невест. Мы знали все тонкости этикета, различали Моне и Мане, играли на музыкальных инструментах (скрипка, гитара и фортепиано) и могли поддержать разговор на любую тему. Со всем этим аристократическим лоском бабушка привила нам любовь к жизни, учила отстаивать свое мнение, не давать себя в обиду.

Однажды нам торжественно презентовали два газовых баллончика и сертификат на курсы самообороны.
— Этот мир так жесток и суров, я не всегда буду рядом, лучше, если вы сможете самостоятельно дать отпор любым проходимцам, — сказала она нам.
И да, она ходила на занятия с нами. Тренер, которому исполнилось столько же лет, сколько и нам, был совершенно ею очарован. При встрече целовал руку и, вздыхая, признавался:
— Эх, был бы я постарше, приударил бы за вами!
— Так в чем дело? — парировала Лена. — Дерзайте, я абсолютно не против пофлиртовать с таким очаровательным юношей.

И они начали видеться не только на занятиях. Естественно, ни о каком романе речи и не шло, но бабуля любила общаться с молодыми.
— Вам так повезло родиться в это время, — признавалась она. — Столько возможностей, другие нравы, весь мир у ваших ног. Если бы в мое время так было…
После этого замолкала и уходила в свою комнату.

Мы знали о ее истории любви. Родители посчитали жениха недостойным их дочери и не дали согласия на брак, несмотря на то что бабушка уже была в положении. Парень от горя буквально потерял-голову и случайно попал под поезд. Лена так и не вышла замуж, она родила нашу маму и стала жить для нее. Сколько раз уже на моей памяти за нею ухаживали кавалеры! И среди них были очень достойные, но Лена отказывала всем. Мягко, но решительно, она так и не смогла разлюбить своего Андрея. А еще, кроме мамы и воспоминаний, у Лены от любимого остались кольцо и браслет. Это были не обычные украшения, а с историей.

Бабушка Андрея служила горничной у княгини, та подарила девушке украшения за хорошую службу и чтобы скрыть подарок любовника от мужа. Несмотря на все трудности, комплект остался в семье, а когда внук решил жениться, то преподнес драгоценности Лене, как презент к помолвке.
— Когда меня не станет, — часто говорила бабуля. — Кольцо достанется тебе, Ирочка, а Таня возьмет браслет.
— Перестань, — пугались мы. — Не нужно говорить о смерти. Ты и нас всех переживешь!
— Это жизнь, девочки, как ни крути, когда судьба решит тебя забрать, так и случится. А распределяю уже сейчас, чтобы вы потом не ссорились из-за ерунды. И вообще, впереди праздники, нужно готовиться, купить подарки, составить меню. У меня ощущение, что они у меня будут последними…

…Когда Лены не стало, мы с Таней осиротели. Даже приезд родителей ничего не изменил, без бабули все было не то.
— Ира, не обижайся, но я временно поживу у Игоря, не могу тут спать, Лена стоит перед глазами.
— Я понимаю, сестренка, сама бы ушла, но ее цветы завянут… А ты иди к любимому, только браслет возьми, она очень просила, чтобы мы носили ее подарки. Приближалось Рождество. Вспоминая, какие у бабушки были грандиозные планы на этот период, я захотела воплотить их в жизнь в ее честь. Решила устроить генеральную уборку, а потом пройтись дальше по списку бабули. Переоделась, сняла колечко. Выдраила и вычистила все, приготовила посуду для приема гостей — пусть люди посидят в ее доме, поговорят о ней, Лена бы этого очень хотела.

На следующее утро случилось ужасное — я не смогла найти кольцо! Перерыла все, заглянула во все щели и уголки, оно словно испарилось.
— Ирка, ты меня убьешь, — сестра позвонила мне в тот же день. — У меня куда-то пропал браслет.
— И у тебя? — ахнула я.
Мы целый вечер размышляли, что это может значить, но ответа так и не нашли. Измученная, рано легла спать. Той ночью мне впервые приснилась Лена. Она улыбалась мне, на ее пальце было кольцо, а на руке — браслет. За талию бабулю обнимал какой-то мужчина, приглядевшись, я поняла, что это Андрей. Лена погладила меня по волосам, легонько чмокнула в макушку и пропала…

Утром я проснулась, и первым делом посмотрела на тумбочку. Кольцо лежало там, куда я положила его перед уборкой!
— Ирка, — тут же раздался звонок от сестры, — представляешь? Я просыпаюсь, а браслет на руке!
— А у меня кольцо на тумбочке!
— Шутишь? Что же это за чертовщина такая?!
Я рассказала Тане свой сон в мельчайших деталях.
— Знаешь, Тань, думаю Лена одолжила свои подарки, чтобы показаться в них перед Андреем…
— Ты веришь во все это? — недоверчиво протянула сестра.
— Не знаю… Но других объяснений не нахожу.
Я помню свой сон, словно он был вчера. В жизни не видела Лену такой счастливой. Андрей с такой любовью смотрел на нее… Хочется верить, что они встретились где-то там, чтобы быть вместе навсегда.

Ирина

>Непридуманные рассказы


Источник фото: strannik-sergey.ru

Бабушка

В семье Андрюша больше всех любил бабушку. Конечно, папу и маму он любил тоже, и старшую сестру Муню, но бабушку особенно. Ей можно было все рассказать, о чем угодно спросить и на все вопросы получить ясный и дружеский ответ. А какая она была добрая, как много знала, на пяти иностранных языках говорить могла! Бабушка была известна всему пятому классу, в котором учился Андрюша. Она часто помогала его товарищам, когда они приходили к нему, объясняя то, что они не поняли на уроке, и всегда была в курсе их мальчишеских дел.
Папа и мама тоже много знали, но они с утра ходили на работу, возвращались поздно усталые и, если Андрюша начинал спрашивать маму, почему бывают землетрясения или что за человек был Сократ, мама принималась объяснять очень интересно, но, как только вопросы начинали нарастать, она говорила: «Довольно, Андрюшок, я так сегодня устала. Спроси бабушку».
С папой получалось и того хуже: придя домой, он сразу погружался в вечерние газеты и только жалобно просил: «Потом, сыночек, когда дочитаю, подожди!» А разве его дождешься, если после газет он принимался за научные журналы, а потом заходил кто-нибудь из знакомых или они с мамой уходили в гости.
Про Муню говорить нечего — она строила из себя взрослую и смотрела на брата, как на малыша. А вот бабушка — совсем другое дело… Любовь к ней с годами не уменьшилась, а окрепла.
Когда в 1941 году началась война, бабушка, а не мама (ее эвакуировали с госпиталем) провожала Андрюшу в армию. Она часто писала ему на фронт длинные, интересные письма, только последнее время они стали приходить от нее редко и очень короткие. Мама сообщила, что у бабушки начали сильно болеть глаза и ей трудно писать.
Стоял май 1944 года. Андрей был артиллеристом. После долгих и сильных боев он получил приказ прибыть с группой бойцов в определенный пункт и там ожидать дальнейших распоряжений. Прибыв в назначенное место, Андрей с бойцами расположился в лесу. День был тихий, погожий, настроение у всех бодрое. Андрей устроился под высоким дубом и хотел было окликнуть своего друга Костю, но увидел, что тот ушел далеко от всех в сторону под куст густого орешника и уже крепко спит, завернувшись в плащ-палатку.
Андрей прилег на бок и с интересом наблюдал, как муравей тащит большую мушку. Вдруг рядом с ним раздался голос бабушки: «Андрюша, пойди сядь рядом с Костей». От неожиданности он упал на спину. «Откуда голос бабушки?»
Кругом была тишина, сидели и разговаривали бойцы. Андрей задумался о доме, и вдруг снова голос: «Иди же скорей к Косте». Ему стало не по себе. «Почему такая слуховая галлюцинация?»
И в третий раз, но с пугающим волнением: «Скорей, скорей, прошу тебя, беги к Косте!» В голосе такая тревога, что Андрей, не отдавая себе отчета, вскочил на ноги и побежал мимо изумленных бойцов прямо к Косте.
Он еще не успел добежать до него, как страшный взрыв потряс воздух, и Андрей, оглушенный им, потерял сознание. Когда они с Костей освободились от засыпавшей их земли и подошли к тому месту, где сидели бойцы, то ни одного из них в живых не оказалось.
Бабушка, как узнал потом Андрей, умерла за полгода до этого случая.

Долг платежом красен

Наша семья жила под Москвой в Ново-Гиреево; там у нас свой дом был, а Богу молиться мы в Никольское ездили или в Перово, а в свой приходской храм не ходили: батюшка не нравился и диакон тоже. Господь их судить будет, не мы, но только даже порог храма переступать тяжело было, до того он был запущен и грязен, а уж о том, как служили, и вспоминать не хочется. Народ туда почти не ходил, разве когда человек десять наберется.
Потом батюшка умер, а вскоре за ним и диакон. К нам же нового священника прислали, отца Петра Константинова. Слышим от знакомых, что батюшка хороший, усердный. Когда первый раз в храм вошел и огляделся, то только головой покачал, а потом велел сторожихе воды нагреть и, подогнув полы подрясника, принялся алтарь мыть и убирать. Даже полы там своими руками вымыл, а на другой день после обедни попросил прихожан собраться и помочь ему храм привести в надлежащий вид.
Нам такой рассказ понравился, и в первую субботу мама пошла ко всенощной посмотреть на нового батюшку. Вернулась довольная: «Хороший батюшка, Бога любит». После этого вслед за мамой и мы все начали ходить в свой храм, а сестра пошла петь на клирос. Потом мы с о. Петром подружились, и он стал нашим частым гостем.
Был он не больно ученый, но добрый, чистый сердцем, отзывчивый на чужое горе, а уж что касается его веры, то она у него была несокрушимой. Женат он не был. «Не успел. Пока выбирал да собирался, все невесты замуж повыходили», — шутил он. Снимал он в Гирееве комнату и жил небогато, но нужды не знал.
Как-то долго его у нас не было, и когда он, наконец, пришел, мама спросила: «Что же Вы нас, о. Петр, забыли?» «Да гость у меня был, епископ… Только-только из лагеря вернулся и приехал прямо в Москву хлопотать о восстановлении. Родных у него нет, знакомых в Москве тоже не нашел, а меня он немного знал, вот и попросился приютить. А уж вернулся какой! Старые брюки на нем, куртка рваная, на голове кепка и сапоги каши просят, и это — все его имение. А на дворе декабрь месяц! Одел я его, обул, валенки купил новые, подрясник свой теплый отдал, деньжонок немного, и вот три недели он у меня жил, на одной койке спали, другой хозяйка не дала. Подкормил я его немного, а то он от ветра шатался, и вчера проводил, назначение ему дали. Уж как благодарил меня: «Никогда, — говорит, — твоей доброты не забуду». Да, привел меня Господь такому большому человеку послужить.
Прошло полгода, и отца Петра взяли ночью. Был 1937 год. Потом его сослали на 10 лет в концлагерь. Вначале духовные дети ему помогали: посылали посылки с вещами и продуктами. Но, когда началась война, о нем забыли, а когда вспомнили, то и посылать было нечего, все голодали. Редко – редко, с большим трудом набирали посылки. Потом распространился слух, что о. Петр умер.
Но он был жив и страдал от холода и болезней. В конце 1944 года его, еле живого, выпустили и дали направление в Ташкент. «Поехал в Ташкент», — вспоминал потом о. Петр, — думал там тепло. Дай, продам свой ватник и хлеба куплю, а то есть до смерти хочется. А дорога длинная, конца нет, на станциях все втридорога и деньги вмиг вышли. Снял с себя белье и тоже продал, а сам в одном костюме из бумажной материи остался. Холодно, но терплю, — доеду скоро. Вот добрался до Ташкента и скорей пошел в Церковное управление. Говорю, что я священник и прошу хоть какой-нибудь работы, а на меня только руками замахали: «Много вас таких ходит, предъяви сначала документы». Я им объясняю, что только что из лагеря прибыл, что документы в Москве и я их еще не успел запросить, и опять прошу любую работу дать, чтобы не умереть с голода до того времени, пока документы придут. Не слушают, выгнали. Что делать? Пошел у людей приюта просить, на улице-то ведь зима. Гонят. «Ты, — говорят, — страшный, да вшивый и того гляди умрешь. Что с тобой мертвым делать? Иди себе!» Стал на паперти в кладбищенском храме с нищими, хоть на кусок хлеба попросить — побили меня нищие: «Уходи прочь, не наш! Самим мало подают». Заплакал я с горя, в лагере и то лучше было. Плачу и молюсь: «Божия Матерь, спаси меня!»
Наконец упросил одну женщину, и она впустила меня в хлев, где у нее свинья была. Так я со свиньей вместе и жил, и часто у нее из ведра еду таскал. А в церковь кладбищенскую каждый день ходил и все молился, не в самой церкви, конечно, туда бы меня не впустили, потому что я весь грязный был, рваный, колени голые светятся, на ногах опорки старые, а главное — вшей на мне была — сила.
Вот как-то слышу нищие говорят, что приехал Владыка и сегодня вечером служить будет. «Господи! — думаю. — Неужели это тот Владыка, которого я у себя в Гирееве привечал? Если он, попрошу у него помощи. Может быть, старый хлеб-соль вспомнит». Весь день я сам не свой ходил — волновался очень, а вечером раньше всех к храму пришел. Жду, а сердце колотится: он или не он? Признает или нет? Молюсь стою.
Подъехала машина, вышел Владыка. Смотрю — он! Тут я все на свете забыл, сквозь народ прорвался и не своим голосом кричу: «Владыка, спасите!» Он остановился, посмотрел на меня и говорит: «Не узнаю». Народ давай меня взашей гнать, а я еще сильнее кричу: «Это я, отец Петр из Ново-Гиреева!» Владыка всмотрелся в меня, слезы у него на глазах показались и сказал: «Узнал теперь. Стойте здесь, сейчас келейника пришлю». И вошел в храм.
А я стою, трясусь весь и плачу. Народ меня окружил, давай расспрашивать. А я и говорить не могу. Тут вышел келейник и кричит: «Кто здесь отец Петр из Ново-Гиреева?» Я отозвался. Подает он мне деньги и говорит: «Владыка просил Вас вымыться, переодеться и завтра после обедни прийти к нему».
Тут уж народ поверил, что я и вправду священник. Кое-кто начал к себе звать, но подошла женщина, у которой я в хлевушке жил, и повела меня к себе. Истопила черную баньку и впустила меня туда мыться. Пока я мылся, она пошла и у знакомых на деньги Владыки мне белье купила и одежду. Потом отвела мне комнатку маленькую с кроватью и столиком.
Лег я на чистое, и сам чистый, и заплакал: «Царица Небесная! Слава Тебе!»
Благодаря стараниям Владыки, отец Петр был восстановлен в своих священнических правах и назначен вторым священником в тот самый кладбищенский храм, от паперти которого его гнали нищие. Впоследствии нищая братия очень его полюбила за простоту и щедрость. Всех он их знал по именам, интересовался их бедами и радостями, помогал им, сколько мог.
Один раз, когда я приехал к о. Петру в отпуск, мы шли с ним красивым ташкентским бульваром. Проходя мимо одного из стоявших там диванчиков, мы увидели на нем измученного, оборванного человека. Обращаясь к о. Петру, он неуверенно сказал: «Помогите, батюшка, я из заключения». Отец Петр остановился, оглядел оборванца, потом строго сказал мне: «Отойди в сторону». Я отошел, но мне было видно, как о. Петр вытащил из кармана бумажник, вынул из него толстую пачку денег и подал просящему. Мне стало неловко наблюдать эту сцену, и я отвернулся, но мне был слышен приглушенный рыданием голос: «Спасибо, отец, спасибо! Спасли Вы меня! Награди Вас Господь!»

Старичок

Этот рассказ я слыхала от покойной Олимпиады Ивановны. Передавая его, волновалась, а сын, о котором шла речь, сидел рядом с ней и утвердительно кивал головой, когда в некоторых местах рассказа она обращалась за подтверждением к нему. Вот что я от нее услыхала:
«Ване тогда было семь лет. Шустрый он был, понятливый и большой шалун. Жили мы в Москве на Земляном валу, а Ванин крестный наискосок от нас в пятиэтажном доме. Как-то перед вечером я послала Ванюшу к крестному пригласить его на чай. Перебежал Ванюша дорогу, поднялся на третий этаж, а так как до звонка у двери достать не мог, то стал на лестничные перила и только хотел протянуть к звонку руку, как ноги соскользнули и он упал в пролет лестницы.
Старый швейцар, сидевший внизу, видел, как Ваня мешком упал на цементный пол. Старик хорошо знал нашу семью и, увидев такое несчастье, поспешил к нам с криком: «Ваш сынок убился!»
Мы все, кто был дома, бросились на помощь Ване, но когда подбежали к дому, то увидели, что он сам медленно идет нам навстречу.
«Ванечка, голубчик, ты живой!?» Схватила я его на руки. «Где у тебя болит?» «Нигде не болит. Просто я побежал к крестному и хотел позвонить и упал вниз. Лежу на полу и не могу встать, тут ко мне подошел старичок тот, что у вас в спальне на картине нарисован. Он меня поднял, поставил на ноги, да так крепко, и сказал: «Ну, ходи хорошо, не падай!» Я и пошел, вот только никак не могу вспомнить, зачем вы меня к крестному посылали?»
После этого Ваня сутки спал и встал совершенно здоровым. А в спальне у меня висел большой образ Преподобного Серафима.

Сон

Есть сны пустые, а есть особенные, вещие. Вот такой один сон я видела в молодости. Мне приснилось, что я стою в полной тьме и слышу обращенный ко мне голос: «Родная мать хочет убить своего ребенка». Слова и голос наполнили меня ужасом. Я проснулась, полная страха.
Солнце ярко заливало комнату, за окном громко чирикали воробьи. Я посмотрела на часы — было восемь.
Свекровь, с которой мы спали в одной комнате, проснулась тоже.
«Какой страшный сон мне сейчас приснился», — сказала я ей и начала рассказывать. Свекровь взволнованно села на своей кровати и пытливо посмотрела на меня: «Тебе сейчас приснилось?» «Да», — ответила я. Она закрыла руками лицо и заплакала.
«Что с Вами, мама?». Она вытерла глаза и грустно сказала: «Зная твои убеждения, мы хотели скрыть, что сегодня в девять часов Нелли (моя золовка) должна идти в больницу на аборт, но после сна, который тебе приснился, я уже не могу из этого делать тайны». Я ужаснулась: «Мама, почему Вы не остановили Нелли?». — «Что делать? У них с Аркадием уже трое детей. Он один не может прокормить такую семью, и Нелли тоже должна работать. А если будет малыш, то ей придется сидеть дома». «Когда Господь посылает ребенка, Он дает родителям силы вырастить его. Ничего не бывает без воли Божией. Я поеду к Нелли и попытаюсь отговорить ее».
Свекровь покачала головой. «Ты не успеешь, Нелли вот-вот уйдет в больницу».
Но я уже ничего не слушала. Не одеваясь, я как была в ночной сорочке, набросила на себя пальто, сунула босые ноги в туфли и, на ходу надевая шляпу, выбежала на улицу. Ехать было далеко. Я пересаживалась с трамвая на автобус, с автобуса на другой трамвай, стараясь сократить путь, а стрелка часов между тем уже перешла за девять. «Царица Небесная, помоги! — молилась я, — Святитель Николай, задержи Нелли!».
С Нелли мы столкнулись на пороге ее дома. Лицо у нее было осунувшееся, мрачное, в руках она держала маленький чемодан. Я обхватила ее за плечи: «Дорогая, я все знаю! Мне сейчас приснился о тебе страшный сон: чей-то голос сказал, что родная мать хочет убить свое дитя. Не ходи в больницу!»
Нелли стояла молча, потом схватила меня за руку и повернулась к дому: «И никуда не пойду, — с плачем сказала она. — Никуда! Пусть живет!»
Нелли родила мальчика. — Он вырос самым лучшим из всех ее детей и самым любимым.

Рассказ актрисы

Как-то зимним вечером 1959 года я вместе с Марком зашла в ресторан. Помню, что мы заказали солянку, еще что-то, вино, и, не успела я приняться за еду, как почувствовала на себе чей-то взгляд. На меня, вернее на то, что я собиралась есть, голодными, горящими глазами смотрел сидевший за соседним столом мужчина. Он был седой, с измученным лицом, в сером старом костюме. Кроме тарелки с хлебом, перед ним ничего не было.
Весь вид этого человека до того меня поразил, что я, ничего не сказав Марку, повернулась в сторону незнакомца и приветливо сказала: «Что Вы сидите один? Присаживайтесь к нам!» Он минуту колебался, потом подошел и сел за наш столик.
Я быстро передвинула к нему свой прибор и сейчас же заказала подошедшей официантке порцию солянки для себя. «Я бы не советовала Вам возиться с этим гражданином», — шепнула мне девушка, но я дружески потрепала ее по руке и, не глядя на Марка, который был взбешен, занялась своим гостем.
А он, ни на кого не глядя, жадно ел, и руки у него тряслись. Когда голод был утолен, этот человек просто и искренно рассказал, что ему 50 лет, он – инженер-путеец по профессии и был женат на киноактрисе К. Она его разлюбила и, стремясь развязаться, сделала на него донос. В результате ему дали 25 лет концлагеря. В этом году, после 20 лет, пришла реабилитация, и вот он вернулся к себе домой в Ленинград. Но бывшая жена его не пустила и на порог. Друзья и знакомые — одни за эти годы умерли, другие уехали, третьи испугались бывшего концлагерника и отказались помочь. Без денег, без теплой одежды, не имея ни крова, ни возможности устроиться на работу, к тому же сильно больной, он решил вернуться обратно в концлагерь. Там можно будет найти работу и угол… Один знакомый все-таки сжалился и дал ему денег на билет. И вот сегодня в два часа ночи он уезжает обратно.
Все эти дни он очень голодал, но сегодня набрался решимости и зашел в ресторан, т. к. ему сказали, что хлеб здесь бесплатен.
Во время рассказа лицо у человека дергалось, подергивалось и все тело. Я посмотрела на его истрепанный пиджак и спросила: «А пальто-то у Вас есть?» «Нет, на мне все, что я имею».
Дома у меня стоял чемодан с вещами покойного мужа, и я быстро решила, что буду делать: уплатив за обед (это всегда делала я, так как у Марка никогда не было денег), я взяла своего нового знакомого под руку и пригласила к себе домой. Там я вытащила чемодан и вынула из него теплое белье мужа, его костюм, вязанную шведскую куртку и осеннее пальто.
Когда гость переоделся, с ним сделался нервный припадок: он упал в моей маленькой комнате на пол, бился о него, рыдал и выкрикивал бессвязные слова. Марк в ужасе убежал, а я принялась успокаивать несчастного, как ребенка. Постепенно он пришел в себя, но еще долго всхлипывал и не сводя глаз все смотрел на меня. Время подходило к часу ночи. Я вызвала такси, и мы уехали с ним на вокзал. Там я усадила его в вагон, сунула денег и стояла у окна, пока не тронулся поезд.
Через месяц я получила от него письмо. Он писал, что в дороге ему стало совсем плохо, и потому его сняли с поезда и поместили в больницу. В больнице ему хорошо.
А меня он никогда не забудет. Если жена осудила его на смерть, то я принесла воскресение. Он не забудет моих глаз, они всегда будут с ним. В тяжелые дни болезни он думает обо мне, о том, что я увидела в нем человека, друга и брата. Все самое светлое, самое прекрасное, что есть в душе его, он шлет мне… Когда станет лучше, он напишет…
Но больше писем не было.

Пальто

У нас в школе десятиклассники устроили вечер. Это был не выпускной, а кажется вечер, в связи с днем 8-го Марта или что-то в этом роде. Гостей было очень мало, педагогов – только я с завучем, и потом решили няню у вешалки не ставить, а обслуживать себя самим.
В конце вечера, когда все начали расходиться, ко мне подбегает плачущая девушка: «Моего пальто нет на вешалке, а оно новое, мне его купили две недели тому назад за полторы тысячи». Я пошла с ней в раздевалку. Пальто нигде не было. Смущенные и взволнованные десятиклассники обсуждали случившееся.
Делать было нечего – пропажа не найдена. Послала близ живущую ученицу домой за старым пальто для пострадавшей, а той велела завтра приехать в школу с матерью. На другой день вызвала нашего юриста и решила так: родители пусть передают на нас дело в суд, а мы, по решению суда, уплатим стоимость пальто. Так все и сделали и думать об этом деле забыли.
Наступил новый учебный год. Я сидела у себя в школьном кабинете. Стук в дверь. Входит девушка, здоровается, называет меня по имени и отчеству. Вид у нее взволнованный, мнется. Чтобы завязать разговор, спрашиваю, откуда она меня знает? «Училась в вашей школе в девятом классе, но очень недолго. Я у вас на вечере была в школе, меня девочки пропустили как прежнюю ученицу». Девушка опустила голову и замолчала, сжимая что-то в кулаке.
«И это я на вечере пальто украла и ходила в нем, и никто ничего не знал», — продолжала она почти шепотом. Но потом я пошла в церковь на исповедь и, когда сказала об этом священнику, он меня к причастию не допустил, а велел сначала вернуть вам пальто или деньги и все рассказать. Пальто я уже сильно поносила, а деньги вот. Девушка разжала кулак, быстро положила на мой стол деньги и выбежала из кабинета. Я развернула скомканные бумажки, там было полторы тысячи.

Обет

Небольшой провинциальный городок на берегу Донца, тихие широкие улицы, а на одной из них просторный деревянный дом с зелеными ставнями.
Живет в нем небогатый чиновник Порфирий Васильевич с большой семьей и вдовым братом, известным всему городу протоиереем о. Александром. Вначале о. Александр священствовал в губернском городе, но после смерти жены заскучал и переехал к брату. Это он ему помог и дом поставить, без его помощи Порфирию Васильевичу своего дома вовек бы не видать. Да и как увидишь, если малых детей шесть человек, а он один добытчик?
Как-то летним вечером семья сидела под старой грушей и ужинала; вдруг яркая вспышка озарила сад. «Горит где-то близко», — сказал Порфий Васильевич и поспешил со старшим сыном на улицу. Горело через дом. Все растерялись, не знали что делать, за что хвататься. Первой опамятствовалась жена Порфирия Васильевича и бросилась в детскую выносить младших детей из кроваток. Детей и какие поценнее веши понесли к дальним соседям, а тем временем о. Александр вышел на середину двора и, торжественно подняв руки к небу, возгласил: «Господи, сохрани от огня дом брата моего, а я даю обет поехать в Иерусалим на поклонение Твоему Святому Гробу!»
Горело у соседа долго, но все-таки половину дома отстояли, и к середине ночи на улице было уже все тихо и спокойно.
Отец Александр несколько дней оживленно толковал о поездке, даже железнодорожный справочник у городского головы взял, но потом разговоры прекратились, все забылось, и он никуда не поехал.
Прошло два года, и вот загорелось рядом с домом Порфия Васильевича. Только огромный сад отделял его дом от пожара. На этот раз о. Александр не давал никаких клятв, а всклокоченный, осунувшийся ходил по двору и, ударяя себя в грудь, шептал: «За мой грех, за то, что обет не исполнил сгорит братний дом». Но дом не сгорел, хотя полыхало сильно — сад спас. Опять возобновились разговоры о поездке в Иерусалим, был намечен маршрут, и опять о. Александр остался дома.
Минул год, и от молнии загорелся купеческий особняк напротив Порфирия Васильевича. Пожар был огромный. Дом Порфирия Васильевича уцелел чудом, хотя у него уже и ставни дымились, и угол начал тлеть. Всей семьей таскали воду, поливали крышу и фасад. Что делал в это время о. Александр — неизвестно, не до него было.
Утром вся семья собралась за чаем, не было только о. Александра. Вдруг за окном раздался колокольчик и дорожная тройка остановилась у ворот. «Кто заказал лошадей?» — забеспокоился Порфирий Васильевич. «Лошадей заказал я», — сказал о. Александр, появляясь в дверях в дорожной рясе и со шляпой в руке. «Я сейчас еду на железнодорожную станцию, оттуда в Одессу, а потом в Иерусалим». Все стояли ошеломленные, а о. Александр подошел к большому образу, висевшему в углу, земно поклонился и проникновенно сказал: «Слава долготерпению Твоему, Господи!»

Начало

Снег, снег, снег… Он слепит глаза, а я во всю мочь бегу по поселку. Мне 16 лет, я секретарь школьной комсомольской ячейки. Сегодня наш кружок самодеятельности ставит спектакль в заводском клубе, и я играю главную роль. Выучила ее назубок, а вот костюм не готов, из-за него и торопиться приходится.
Дома никого нет: отец – в командировке, мама, верно, ушла к бабушке. Открываю сундук и вытаскиваю необъятной, ширины театральную юбку. К ней надо пришить оборку и позумент. Эх! Хотя бы Катя пришла помочь! Из всех подруг Катя самая любимая. Она — дочь священника, а вот я в Бога никогда не верила, да и как можно верить, если религия — дурман? Катя тоже участвует в самодеятельности, только ей не везет: она хочет играть главные роли, а достаются ей самые незначительные. Но она вышла из положения; выучивает то, что нравится и разыгрывает для себя. Над ней посмеиваются, а Кате — хоть бы что!
Ну, надо быстрей шить, а то за мной скоро девочки с ребятами зайдут, чтобы вместе идти в клуб. Что это у меня голова начала так сильно болеть, и в жар бросает! Какая бесконечная сборка, а голова до того болит, что пальцы не слушаются. Нет, не могу больше шить, лягу, а то мне все хуже и хуже…
За дверью слышны голоса, топот ног и в комнату вваливается шумная ватага участников спектакля. Увидев меня лежащей, они бестолково суетятся возле кровати. Но вот кто-то ставит мне градусник, кто-то стаскивает с моих ног валенки, которые я не могла снять, и покрывает меня одеялом.
«Василь, — слышу я голос Кима, — беги за врачом. Майя, разыщи Люсину маму, Катя, вытащи градусник. Сколько? 41°, ой, ой…!»
Пришла мама. Мне так плохо, что я ничего не могу ей сказать. Ким сует мне в рот таблетку: «Проглоти, сестра из поликлиники прислала. А врач уже ушел, сегодня ведь суббота». Я с отвращением выплевываю горькое лекарство и плачу от боли, от тяжести во всем теле и от какой-то гнетущей тоски.
Все уходят в клуб. Катя задерживается и говорит маме: «Надежда Андреевна, я после спектакля прибегу к Вам и буду ночевать с Люсей, так что Вы можете спокойно идти в ночную смену». Да, Кате сегодня придется играть и свою и мою роль.
В ушах страшный звон, как мне плохо. Я, верно, умираю… Мама кладет мне на лоб мокрое полотенце, но я его сбрасываю и мечусь по кровати. Простыни жгут тело, подушка раскаленная. Хотя бы немного прохлады!
А откуда это такой свет появился в комнате? Яркий и вместе с тем мягкий и нежный. Что это? В самом центре света образ Казанской Божией Матери. Я его хорошо знаю, такой висит у бабушки. Только это не изображение а Святая Дева живая, и волны радости идут от Нее ко мне. «Мама, — неожиданно громко говорю я, – Божия Матерь пришла к нам». Мама подходит ко мне и плачет: «Деточка, это тебе пред смертью кажется, ты умираешь».
«А сияние все торжественней, все ярче, в его свете справа от Божией Матери я вижу лик Христа. Он как бы написан на полотенце; мне даже золотые кисти видны на краю полотенца и, вместе с тем, я чувствую, что Лик Eго живой и смотрит на меня кроткими, необыкновенными глазами. «Мама, Сам Бог здесь», — шепчу я и откуда-то издалека слышу ее плач и причитания.
Мощная радость охватывает все мое существо. Я теряю представление о времени, о том, где я; мне хочется только одного, чтобы это никогда не кончалось. Два лика в неземном сиянии и я, и больше ничего, ничего не надо… Но свет погас так же быстро, как и появился.
Лежу долго и не шевелюсь. Что-то новое вошло в меня, я — как переполненная до краев чаша. Прижимаю руки к груди и встаю; но как же так, ведь я была очень больна и умирала, а сейчас совершенно здорова? Мама испуганно подходит ко мне: «Люсенька, что с тобою? Ляг, родная». «Нет, мамочка, у меня все прошло, потрогай: руки холодные и голова, и ничего не болит. Дай, я помогу тебе собрать вещи, и скорей иди на завод, а то опоздаешь. Не беспокойся, я совершенно здорова».
Мама уходит, а я жду Катю. Только ей одной я могу рассказать о том, что произошло со мною. Больше — никому. Ах, скорей бы она пришла!..
Скрип снега под окном, топот быстрых Катиных ног — и вот она сама на пороге. На платке и шубе снежинки, лицо в гриме, а глаза тревожно смотрят на меня.
«Катя! Катя! Ты знаешь, что случилось! — кричу я. — Ты только послушай!»
Мы проговорили всю ночь, а рано утром Катя повела меня к своему отцу. Первый раз в жизни я исповедалась и причастилась… Так началась моя новая жизнь.

Крестный

Моего большого приятеля звали Юрий Исаакович. Как-то я спросил его: «Юра, почему у твоего отца такое редкое среди русских имя?» «Ну, тут целая история, — ответил он, – Родители моего отца были богатые помещики. Жили хорошо, в большой любви друг к другу, но было у них тяжкое горе: все дети, какие рождались, умирали в младенчестве, не дожив до года. Чего только дед с бабушкой не предпринимали, к кому не обращались — ничего не помогало: умирали дети, да и все. Извелись оба с горя, а к тому же и перед людьми позор.
Вот забеременела моя бабушка пятым ребенком, а деду и говорят: существует в народе поверье, что, если сейчас же по рождении младенца отец выйдет на дорогу и позовет в кумовья первого встречного и даст его имя новорожденному, дитя выживет. Деду так хотелось ребенка, что он на все был согласен.
Наступило бабушке время родить, и разрешилась она 11 декабря в два часа ночи мальчиком. Слабенький такой народился, едва дышит. Дед послал скорей за священником, велел в зале все для крестин готовить, а сам оделся и пошел крестного искать. Идет по дороге и думает: «Ну где я в деревне в два часа ночи встречу на улице живого человека, спят ведь все». Но все-таки идет, и вдруг видит, что ему навстречу тоже идет кто-то. Обрадовался дед, спешит, подходит и видит, что это дурачок Исаак. Посмотрел на него дед, и в душе все захолодело: «Ну и крестный!» А ничего не поделаешь: первый встречный. Говорит он дурачку: «Исаак, пойдем ко мне сына крестить». А тот так охотно: «Пойдем, барин, кумовьями будем». Пришли. Дед думал, что дворня от смеха прыснет, когда увидит, какого он кума привел, но ничего подобного — вся прислуга, толпившаяся в прихожей в ожидании барина, почтительно приветствовала дурачка. Дед с опаской посмотрел на грязное лицо! и руки Исаака, на его лохмотья и босые ноги. «Максимыч, — сказал он дворецкому, — вымойте его, да во все мое переоденьте, и башмаки дайте, босой ведь».
Не прошло и часа, как чисто вымытый Исаак, одетый в дедов костюм, но босой (не захотел обуваться) стоял у купели, бережно держа новорожденного. Назвали мальчика в честь его крестного Исааком, и он не только выжил, но и прожил до 76 лет.
На этом рассказ о маленьком Исааке не кончается. Прошло много, много лет. Он женился, и было у него два сына. Оба хорошие, красивые мальчики — Вадим и Юрий. Юре было 12 лет, когда он заболел крупозным воспалением легких. Лечили его лучшие врачи, толку — никакого. Юра умирал. Старый батюшка, которого пригласили причастить умирающего, сказал Исааку Николаевичу: «Я бы на Вашем месте послал телеграмму отцу Иоанну Кронштадтскому и попросил помолиться о выздоровлении Юрочки. Отец Иоанн — это такой светильник, который сияет на весь мир. Пошлите!»
«Что Вы говорите, батюшка? Отец Иоанн в Петербурге, а мы с Вами — в Иркутске. И на этаком расстоянии он будет молиться о Юре! Бросьте сказки!» «Как хотите, — сдержанно ответил священник, — но я бы послал».
Оставшись один, Исаак Николаевич долго ходил по своему кабинету, потом надел шляпу и уехал на телеграф. Через несколько часов Юре стало лучше, а через два дня он был здоров».

Православные истории

«Ну, слушай. В миру звали меня Мишей. В детстве служил пономарем, службу отлично знал – читал, пел. Шло время. Я подрос, уже парнем стал. В армию меня не брали, потому что я слабый, комиссию не прошел. Мои друзья все поженились, у них уже дети, да по двое. А я еще один. У меня подруги не было. Мне и говорят:

– Миш, ну что ж ты? Вон Мария-то Панова – смотри, девица какая! Женись, хорошая у вас семья будет. Детки хорошие будут.

Я знал Марию прекрасно. Хорошая девушка. Проводил ее раз до дома, потом другой раз – только как друга проводил, не коснулся даже ее никак…

А потом вернулся в храм, зашел в алтарь – сто поклонов земных сделал, так что даже рубашка взмокла… Пришел домой, со скотиной убрался, поужинал и лег спать. Утром встаю – слабость какую-то ощущаю. День, неделя – не могу кушать, аппетит потерялся. Две недели, три недели проходит – ничего не могу есть. Водички попью – и все. А ничего не болит. Усталость какая-то – и все. Мама переживает: что с сыном?.. Пока еще крепость была, ходил, управлялся с делами. А потом уже и ходить не могу. Тогда мамка пригласила священника – поисповедовал он меня, причастил, месяц спустя пришел еще раз – пособоровал. На прощание батюшка сказал мамочке:

– На все Божья воля.

Э-э-э… Тогда мама поняла. Уж раз батюшка так сказал: на все Божья воля – значит, дело худо. Мать вернулась – бух на колени. Поклоны, слезы. Папка пришел, рядом встал и плачет:

– Господи, один сынок – Миша, да такой милый, да такой хороший.

Не может слез сдержать. Давай с матерью вместе молиться. А я лежу в лежку. До того истощал, что понял – мне уже не жениться. Какой я жених – сам себя не таскаю. И понял я, что нет мне благословения на женитьбу.

– Господи, оставь меня живым, – прошу, – маму жалко, как она плачет…

После этого я помаленьку стал кушать и поправляться. Потом папе и говорю:

– Пап, запрягай лошадку, вези меня в церковь.

Папа меня под руку, мать под вторую – из саней вытаскивают, в церковь ведут. А люди смотрят, шепчутся:

– Миша приехал… Миша приехал! Слава Богу!

Рады люди. А Мария стоит, нос повесила – не знает, куда определить себя. И Мария осталась одна, и я один. Вот так. Вот такая судьба…

Потом, когда уже стал я снова служить, батюшка спросил меня:

– Ну что, Миша, жениться будешь, или как?

– Нет, какое там! Какой я жених…

Стал пономарем в Алейске. А потом рукоположили в дьякона, через два месяца – в священника. Стал иеромонахом Пименом. Два года прослужил – увидел во сне: нашу церковь ломать будут. И показано было, кто именно из нашего села будет храм ломать. И через два года пришло это время. Те самые люди, которых я во сне видел, которых хорошо знал, церковь – на замок, меня – за бороду (а борода-то еще была – три волосинки), в вагон – и на Колыму. Ну, как везли – известно. В телячьих вагонах. В чем захватили, в том и поехали. Ни подушечки, ни ложечки, ни хлебушка. Хлебушка не дали с собой даже!

Привезли нас на Колыму – а там уже тысячи людей работают. Много накопилось «врагов советской власти». Мы – пополнение «врагам». Заставили меня рыбу чистить. Там одни добывают рыбу, другие чистят, иные пилят лес, а эти бочки делают. Разговаривать запрещено было – как на работе, так и за столом. И часовой стоит ночью – чтобы не было никакого разговора. Заговорил – бунтовщик.

Кормили нас одними вареными рыбьими головками. Полный таз этих головок принесут, кружка или две кипятка, без заварки, без сахара (сахар и не спрашивай!) – вот и все пропитание. Все обовшивели, грязные-прегрязные, уставшие-преуставшие. Жили в казармах. На нары из бревен веток накидают – вот и постель. Одежды никакой не давали. В чем приехали – в том и работали, одежда наша – и постель нам, и подушка. Мыла когда дадут по кусочку, когда не дадут. Зато кипятка сколько хочешь. Ну ладно, мы хоть этими головками наедались. Рыбу же – солили и в бочках катили на пароход. Работали только заключенные, а конвоиры были гражданские. Вооруженные. И плетки у них были. Работали мы буквально до смерти. Кто не может – расстреливали и закапывали, как собак… И вот я насмелился – сказал как-то вслух:

– Вот нас пасут, как скотинушку, и кормят, как скотинушку.

А часовой хоть и у двери стоял (а я шестой был от края), увидел и услышал.

– Кто это говорит?!

Подошел. За руку меня поймал, руки – как клещи:

– А ну-ка, бунтовщик! Выходи!

Вытащил меня из-за скамейки. Вывел на улицу, шапку снял с меня. С крыши капель – снег и дождь. Поставил под капель. Каплет мне прямо в темечко. Я стою. Чувствую – голова совсем замерзает. А часовой мне кричит:

– Стой!

И еще раз – со злобой:

– Стой!!!

Хотел прикладом меня ударить – размахнулся. Думаю: то ли сейчас зубы вылетят, то ли глаза, то ли нос перебьет. Но не ударил, так как я стою смирно. Думаю: что будет – то и будь… Потом голова закружилась, закачался я, упал – не помню как.

Когда очнулся – уже лежал на кровати в больнице. Голова – как будто в огне горит, и кажется огромной, как бочка. Температура страшная. Аппетит исчез. Долгое время даже слова сказать не мог – такая адская боль была. И не знал, что со мной. Потом узнал, что у меня менингит – страшная болезнь. Ко мне подходили, спрашивали:

– Ты зачем сюда приехал?

– Не знаю…

– Откуда? А я только:

– Мама, мама! Папа, папа! Возьмите меня!

В это время на Колыму привезли пополнение, и конвоирам, когда они направлялись обратно, велели:

– Возьмите вон того мальчика, который все кричит: «мама, мама!». Увезите его, он еще молодой…

Короче, списали меня как совсем негодного к работе, как не жильца на этом свете. Отдали документы. Конвоиры доставили меня домой, в Алейск, в отцовский дом, – прямо по адресу. Перешагнули через порог – папочка дома был, мамочки не было. Как папочка увидал меня – так и упал на колени:

– Ой!!! Миша приехал!

Мамка пришла вскоре. Наплакались. А потом покормили, чем было, милиционеров. Они уехали. Оказались – добрые люди, эти милиционеры. Хорошо, говорят, что меня привезли. А я упал – не знаю, сколько и спал. А проснулся – голова болит, и болит, и болит. Стану молиться – мне легче. Сяду молиться – мне легче. Взялся читать Псалтирь. Читал, читал – и упал, не знаю, сколько я спал. Когда упал – меня не стали трогать. Так и стал читать до тех пор, пока не упаду и не засну. Очнусь – начинаю снова. Только молитва мне и помогала.

А потом соседка приносит газету:

– Батюшка, смотри-ка, приказ Сталина – надеть погоны, открыть церквя…

Это был 1943 год. Что-то изменилось в стране, если случилось такое. Прочитали, поплакали, порадовались, сели – чайку попили, молча посидели. Потом ушла соседка. Через 2 часа приезжает председатель Алейского исполкома, а с ним два дедули.

– Здравствуйте, батюшка. Вот газета вышла. Приказ Сталина – открыть церкви! Мы церковь уже освободили, зерно убрали, почистили, помыли все. Люди стоят – ждут. Приехали за вами. Как ваше здоровье? Вы сможете служить?

А я на них смотрю, молчу – не знаю, как отвечать. Какое мое здоровье? Только что сижу, только что едва хожу. Про здоровье говорить нечего. Сильно голова болит, менингит – это ужасная болезнь. Они меня второй, третий раз спрашивают:

– Батюшка, ну что вы не отвечаете? Сможете служить? Поедемте!

А я молчу – не знаю, как отвечать.

– Батюшка, вот смотрите, – снова начали они, – церкви открыли – а ведь ни одного священника нет, всех порасстреляли, только вы один остались.

Я подумал-подумал, поднимаю палец, на восток показываю и говорю:

– А туда, обратно, не увезете меня?

– Нет-нет, – говорят, – это уже все прошло! Сейчас приказ Сталина вышел.

– Ладно, давайте одежду! – сказал, наконец.

Одели меня, посадили на телегу, привезли к той самой церкви, из которой брали. Как я глянул – упал на колени, слезы потекли ручьем. Не мог своими ногами идти. Страшно вспоминать даже… На коленях полз я до алтаря и все плакал. Люди встали на колени – и тоже плакали…

У меня дома был подрясник, крест – надел все. Заполз кое-как в алтарь, старички со мною зашли. Престол был закрыт клеенками, простынями. Раскрыли – на престоле крестик маленький лежит и Евангелие. Слава Богу – хоть Евангелие сохранилось! Принесли свечи – зажгли. Пришел псаломщик.

– Давай, батюшка, возглас!

Поставили меня на ноги. А я не могу стоять – плачу. Слезы сдавили горло. Два старичка меня подняли – один справа, другой слева, держат под руки, помогли поднять руки. Я только сказал:

– Благословен Бог!.. – и упал. Не мог стоять на ногах. Залился слезами. Люди снова заплакали. Снова подняли меня.

– Батюшка, давай возглас!

Я тогда набрался силы, только сказал:

– Благословен Бог наш и ныне и присно и во веки веков!.. – и упал опять. Они тогда сами сказали:

– Аминь! – и пошла служба.

Просфоры постряпали – принесли, чашу принесли, кагор – все у людей нашлось. Трое суток я не выходил из церкви – трое суток молился. Не кушал, не пил, даже на улочку не ходил по естеству. Голова упадет – задремлю ненадолго, проснусь – и опять служба. Ночью и днем. Люди не хотели уходить из церкви – так наскучались по службе. Настолько были рады, настолько хотели молиться!.. Одни уходят – другие приходят:

– Батюшка, нам бы покреститься, исповедаться…

На четвертые сутки совсем без сил я вышел в церковный двор. Мне говорят:

– Батюшка, вам сторожку истопили, вычистили, вымыли. Пойдем туда!

Я упал и спал – не знаю, сколько… Две недели прошло, я думаю: «Надо бы домой за бельем съездить». Двое прихожан взялись проводить меня. Лошадку привели. Я только за ворота вышел, только перекрестился – у меня голова закружилась. Упал я – и не помню, как упал. И слышу, как в душе у меня слова звучат: «Молись! Пошли человека – белье принесут. Молись!»

И я очнулся. Боже! Бог повелевает молиться! Даже упал – и то молись. Вернули меня в сторожку. Потом белье принесли, вымылся я горячей водичкой. И – слава Богу! И стал молиться.

Вот с этого момента Господь даровал мне прозорливость. Вижу каждого человека – каков он. Мысли вижу людей. Будущее знаю каждого человека. Страшно говорить даже об этом. Никому до того не рассказывал. Тебе же, Валентин, говорю, как сыну: это не мое, это Господь даровал такую крепость силы…

Заранее открыто было мне, что Никита Сергеевич Хрущев закроет нашу церковь. Я сказал тем самым двум старичкам, которые привели меня в церковь в 1943 году:

– Завтра мы служим последнюю службу. После службы к нам придут церковь закрывать по приказу Хрущева.

Так все и случилось. Убрали мы все святыни, книги. Выходим из алтаря. Смотрим – стоят четыре человека. Два милиционера и двое из исполкома. У них уже замки свои, пломбы свои.

Я говорю моим старичкам:

– Идите со мной рядом. Сейчас к нам подойдут и назовут меня по имени-отчеству.

Двинулись эти люди к нам навстречу.

– Вот, Михаил… – называют меня по имени-отчеству, – по приказу Хрущева ваша церковь закрывается.

Я только сказал им:

– Не наша воля, а ваша воля. Пока…

Они свои два замка повесили – на обе двери, а также две пломбы.

Был у меня антиминс, и стал я совершать службу дома, по ночам, в спаленке, где помещалось человек пять. Стали помогать мне монахиня, матушка Мария Яковлевна, и несколько старушек. Все делалось втайне, на службу приходили только доверенные люди. Ну и у кого какая нужда – требы тоже исполнял помаленьку…

Приближалась Пасха, готовились совершать ночную службу. Но языки довели – милиция об этом узнала. Ну, и я, по милости Божией, знал, что в эту Пасху, в 5 часов утра, придут пять милиционеров, чтобы захватить нас – за то, что мы совершаем службу. Служили мы, завешивая окна одеялами, чтобы свет не просвечивался, – и на улице, и у соседей, и возле дома много глаз. Службу закончили пораньше: уже в 3 часа ночи все ушли. Открыли двери, освежили комнату, чтоб в воздухе не чувствовался запах ладана. Все прибрали – чтобы признака не было, что здесь проходила служба. Я стою, молюсь, канон читаю Пасхальный. В епитрахили, с крестом. Свечи горят, сени открыты, двери открыты, калитка открыта. В пятом часу в дверь стучатся. Матушка Мария Яковлевна приглашает:

– Заходите!

Заходят пятеро милиционеров. А я приготовил в прихожей шесть стульев: пять в ряд и один напротив. Они входят, как в фуражках пришли, так и стоят. Я знаю, что они благословения брать не будут. Подхожу – каждому ручку подаю:

– Ну, здравствуй, Иван Петрович, здравствуй, Григорий Васильевич!

Каждого называю по имени-отчеству. Один милиционер снимает фуражку и говорит:

– Я таких людей еще не видел. Не знает нас, а по имени-отчеству назвал…

А я им отвечаю:

– Садитесь, милые сынки, вы пришли меня поймать, да сами попались!

Они думают: как попались? Что это, засада какая-то? Оглядываются кругом – нет, никого нет, никакой помехи.

Тогда я и говорю им:

– Мы живем в мире, где царствует грех. А грехи такие бывают…

И начал. Рассказал одному все его грехи – «от» и «до».

Другому и третьему. Они:

– Батюшка! Так это вы про меня говорите!

И другой. И третий так же. А я то же – и четвертому, и пятому. Тогда они обомлели.

– Батюшка! Учи нас! Мы ничего не понимаем. Только не говори никому про это!

– Вы сами не скажите, – отвечаю. – Я-то не скажу. А то вы придете домой – своим супругам: то-то-то.

– Нет, нет! Не скажем никому.

– А у тебя вот супруга некрещеная, – говорю, – у тебя мать некрещеная… А ты сам некрещеный…

А они опять просят:

– Батюшка, учи нас! Покрести нас. Прощаясь, сказали:

– Батюшка, что надо – говори! Во всем поможем.

И так они стали помогать – с большой любовью помогали. В ночное время огород копали. Посадили ночью, чтобы никто не видел, а сами нарядились так, чтобы их не узнали. Дров привезли. Колодец вычистили. Оградку отремонтировали. Картошку окучили и всю выкопали – спаси их, Господи. Не давали мне ничего делать:

– Батюшка, учи нас, учи!

Все покрестились. Всех их повенчал тут, в домике. Такие стали друзья с ними!..»

Вот как бывает в жизни. Вот видите, что значит правда Божия. В душу благодать входит, потому что она нужна, потому что она истина, любовь – это не поддельная, не искусственная любовь, а истинная любовь, правда Небесная. Она входит в душу – и человек начинает понимать ее и становится из врага великим другом.

Чтобы понять это, всем нам нужен был такой молитвенник, как отец Пимен. Он ведь девственник был, женского пола ни разу не коснулся. Условия его жизни были только скорбные. Он сам был худеньким, слабеньким, даже больным, а духом – такая сила! Вот и судите – зло или благо болезнь, если телесный недуг помогал держать душу в чистоте…

Через два года после нашей встречи отец Пимен отошел ко Господу. А его уроки до сих пор у меня в памяти. Прощаясь, я поклонился и сказал ему:

– Спасибо вам большое!

А он – грозно так на меня глаза вскинул:

– Проси прощения!

– А за что? – удивился я.

– Неправильное ты слово сказал.

– А как надо?

– Спаси Бог! – громко произнес о. Пимен. – Только так. Иначе говорить – это грех. Что такое «спаси»? Это же Сам Спаситель. Кого мы просим о спасении? Бога, а не какое-то «бо». Так и надо говорить: Спаси Бог, Спаси Христос! Спаси Господь! Скажи всем…

И я тоже с тех пор все о том наговариваю. «Спасибо» – это говорить даже стыдно. Ведь Спаситель и Бог пришел всех нас спасти. А мы даже ленимся или не хотим полностью, правильно выговорить слово – Бог. Мы не думаем, какое это повреждение нашей жизни. Подумаешь, мол, буква! А, к слову, скажет преподаватель:

– Ребята, напишите «стол».

Они напишут, а последнюю букву не допишут. Получится не «стол», а – «сто»! Ох! Куда попали. Таких примеров много. Попробуй торговый работник в отчете – одну цифру пропусти. Что будет? О-хо-хо! Сердце заколотится! Давление повысится. А потом ревизия проверит – все товары целы. А что случилось? Да цифру пропустили! Вот как одна цифра действует в жизни. А тут – закон Божий написан. Закон! Божий. А мы его полностью пропускаем. И не одну букву, а все буквы. Так куда же мы попадаем?

Попав на тот свет, Клавдия Устюжанина спрашивала:

– Господи, как я буду жить, если мое тело все изрезано? А нам понять надо, что у всех нас душа изрезана! То – тело. А то – душа. Мы все пораженные. Душа у нас у всех больная. Так сделаем ревизию в нашей душе! Видите – сколько недостатков у нас в жизни-то! В семье. В обществе. В Кремле. Если мы в земной школе в тексте требуем даже запятую точно поставить. А тут – школа Небесная. А тут – закон Божий у нас не исполняется. А поэтому нам надо Господа Бога просить всюду и всегда о вразумлении и о молитве. А чтобы нехорошие мысли не лезли, как говори

Непридуманные истории

  • Главная
    • О сайте
    • Отзывы
    • Обратная связь
    • Церковная лавка
  • Рубрики сайта
    • Семейная рубрика
      • Жених и Невеста
      • Муж и Жена
      • Папа и Мама
      • Воспитание детей
      • Семейные трудности
      • Совет да любовь
      • Вопросы священнику
        • Новые вопросы-ответы
    • Родительская рубрика
      • Отцовская рубрика
      • Материнская рубрика
      • Воспитание детей
      • Школьная жизнь
    • Детская рубрика
      • Детям в Рождество
      • Миша и Катя
      • Чтение для детей
        • Денискины рассказы
      • Детский патерик
      • Детские беседы
      • Детские вопросы
      • Игры для детей
    • Вопросы священнику
      • О церковной жизни
      • О семейной жизни
      • О воспитанию детей
      • Об интересном и познавательном
      • О телесном и душевном здоровье
      • О светской жизни
      • О духовной жизни
      • О исповеди и причастии
      • О посте и молитве
      • О чтении духовных книг
      • Новые вопросы-ответы
      • Исторические вопросы
    • Аудио рубрика
      • Душевные песни
      • Аудиоальбомы
      • Песни-притчи
      • Аудио для детей
      • Богослужения
    • Видео рубрика
      • Фильмы о святых
      • Художественные фильмы
      • Православная планета
      • Телепередачи
      • Беседы с батюшкой
      • Мульткалендарь
      • Проповеди
      • Церковный календарь
    • Молитвы по соглашению
      • Акафисты по соглашению
      • Домашний сорокоуст
    • Непридуманные истории
      • Истории былых дней
      • Истории наших дней
      • Чудесные исцеления
      • Военные истории
    • Рассказы
      • Художественные рассказы
      • Рассказы о святых
    • Интересная рубрика
      • Интересные факты
      • Любопытная история
      • Прекрасная поэзия
      • Картины художников
      • Православный юмор
      • Русская история
      • Фоны на рабочий стол
    • Советы по здоровью
      • Здоровье взрослым
      • Здоровье детям
      • Лечебное питание
      • Церковь и здоровье
      • Вопросы о здоровье
    • Жизнь вокруг нас
      • Полезные советы
      • Картина и фото дня
      • Поздравления
      • Новогодняя рубрика
    • Церковная жизнь
      • Церковные пояснения
      • Духовная жизнь
    • Авторские рубрики
      • Патриарх Кирилл
      • монах Варнава (Санин)
      • Зинаида Полякова
      • Татьяна Якутина
      • Сергей Синявин
      • Владимир Шебзухов
    • Православная кухня
      • Скоромные блюда
      • Рыбные блюда
      • Праздничные блюда
      • Постные блюда
      • Кухня Великого поста
      • Советы по готовке
    • Церковные Праздники
      • Двунадесятые праздники
        • Рождественская рубрика
          • Рождество для детей
          • Колядки Рождественские
        • Крещенская рубрика
      • Пасхальная рубрика
        • Пасха для детей
    • Церковные посты
      • Великий пост
        • Преддверие Великого поста
        • Великий пост детям
        • Страстная седмица
      • Петров пост
      • Успенский пост
      • Рождественский пост
    • Святые угодники Божии
      • Святитель Николай
      • Святитель Спиридон
      • Блгвв. Петр и Феврония
      • Преподобный Сергий
      • Преподобный Серафим
      • Святая Матрона
    • Духовное чтение
      • Притчи
      • Проповеди
      • Поучения и советы
      • Пояснения
      • Жития святых
        • Рассказы о святых
        • Описание икон
    • Молитвослов
      • Утренние молитвы
      • Вечерние молитвы
      • Молитвы ко Причащению
      • Молитвы Господу Богу
        • Акафисты Господу Богу
      • Молитвы Божией Матери
        • Акафисты Божией Матери
      • Молитвы святым
        • Акафисты святым
      • Новые молитвы
    • Православные календари
      • Семейный календарь
      • Детский календарь
      • Календарь духовного чтения
  • Святая Матрона
    • Письмо св. Матроне
    • Отвезенные письма
    • Чудеса св. Матроны
  • Церковная лавка
    • Пояс Пресвятой Богородицы
    • Святыни блаженной Матроны
    • Православные святыни
  • Записки в Храм
    • О здравии
    • Молебны святым
    • О упокоении
  • Пожертвование
    • Сообщение о пожертвовании

>Невыдуманные рассказы

Невыдуманные рассказы

Мордовский старик
Действительно: «Затерялась Русь в мордве и чуди…» Вот и все мои школьные каникулы прошли в чувашских и мордовских деревнях — на родине отца и матери. Много там было разного, но в основном хорошего. Из этого хорошего иногда всплывают рассказы старших, когда-то казавшиеся неправдоподобными, а сейчас кажущиеся тем немногим истинным, что вынес из детства…
По берегам Кондурчи, Большого Черемшана и обеих Тарханок до сих пор бытует поверье о живущем в тамошних лесах мордовском старике. Почему мордовском? Как мне рассказывал дядя Вася, потому, что всегда появлялся он в какой-то длиннополой белой рубахе, светлой высокой шапке, да и сам весь такой седобородый и голубоглазый, ну, — типичный мордвин в праздничной одежде, какими они были до революции и наряды которых еще хранятся кое-где по сундукам. А появлялся он всегда неожиданно: или возле очень больных, или возле детей в трудные минуты.
Вот что мне рассказал дядя Вася. Однажды в голодный год пошел он со своими малолетними сверстниками в лес собирать щавель, грибы да и просто наломать молодых липовых веток для лепешек. Охота была удачной, лес манил и манил. Набрали полные мешки даров Божьих и решили возвращаться домой. А куда идти — не знают. В лесу смеркается рано, девочки уже плакать начали. Одна села на землю и запричитала: «Ах, Туру, Туру!..», что в переводе с чувашского означает «Господи, Господи!» Тут и подсел к ней мордовский старик: «Не плачь, маленькая, я вас выведу. Идите за мной». Пошел впереди и как бы засветился. Вывел на опушку и показывает: «Вон туда идите…» А там — холм с остатками порушенного храма во имя Николая Чудотворца, а за холмом — село.
А вот что мне рассказывала мама. Когда она была еще девочкой, в их деревне была очень многодетная семья. Жили бедно. Случалось даже такое, что молили Бога, чтобы прибрал кого-нибудь из мальцов, все ртом меньше. А время было тяжелое: только что прошло раскулачивание. И вот все большое семейство пошло на поля, оставив без присмотра меньшую худосочную девочку, потому что решили: все равно не выживет — уже несколько дней не ела и не спала. Когда же семейство вернулось, то увидело, что девочка счастливо спит, положив под щеку кулачок, а на столе стоит ополовиненный чугунок с вареной картошкой. Проснувшись, девочка рассказала, что приходил дедушка, дал копеечку и сказал, что все у нее будет хорошо. И, разжав ладошку, показала монетку. На вопрос, как выглядел дедушка, ответила: «Как у бабушки на самой большой иконе». — «Никола Угодник», — выдохнул отец.
«Петя!..»
Это случилось в мои студенческие годы в Москве. Я был совершенно нецерковным человеком, но верующим — правда, достаточно отвлеченно: просто знал, что Бог есть. Хотя вера отцов была мне, конечно, ближе любой другой. Крепко дружил я тогда с сокурсником Петром, который мог перечислить все двунадесятые праздники, знал, кто такой Сергий Радонежский, мог отличить Дионисия от Андрея Рублева, почитал старообрядцев. Но в Бога не верил. К религии относился как к основополагающему пласту культуры и идее, создавшей Русское государство.
Как-то он меня вытащил в Новый Иерусалим, показал весь монастырь, бывший тогда музеем, многое объяснил, просто заваливая информацией.
В общежитии за чаем я высказал мысль, что, если бы не было Бога, не состоялись бы такие иконы, монастыри-крепости, да и Россия. Он возражал, что как раз наоборот: живописцы, строители, воины создали идею, назвав ее Православием. Завязался спор. Петр сказал, что лишь тогда поверит в Бога, когда лично ощутит Его присутствие.
— Как это?
— Например, пойду я в лес. И вдруг Он возьмет меня за руку и оттащит в сторону. А в это время на место, где я стоял, упадет сосна.
Студенческие годы хотя и счастливые, но голодноватые, и поэтому мы почти все где-то подрабатывали. Я устроился неплохо: вечерним разнорабочим в родном институте, так что выходные были свободны — хоть в музей, хоть на природу. А вот другие вкалывали по выходным. Петру с утра надо было на какую-то фабрику, поэтому спор наш не затянулся до полуночи.
Встретились на следующий вечер. Петр пришел с бутылкой красного сухого вина, сказав, что сегодня праздник. Я не возражал. Но был он какой-то бледный, задумчивый.
— Что случилось?
Оказывается, вот что. Во время работы стал он очередной раз устанавливать на наковальню форму с каким-то полупластмассовым литьем. Как всегда, без помощи спецприспособлений, а по пояс залезая под пресс и все делая руками. Вдруг кто-то громко его окликнул: «Петя!..» Причем голос напоминал голос отца, находившегося за тысячу верст. Петя встал и обернулся. В это время пресс рухнул на наковальню, раздавив и форму, и все, что в ней находилось. А в цеху никого не было, все уже ушли на обед.
Петр налил себе еще, выпил и произнес:
— Вербное Воскресение.
…Только много позже я узнаю, что в тот день был такой праздник, что вообще у христиан есть
т а к о й Праздник.
Компьютер
Оказался я как-то в одном учреждении, где в том числе занимаются и социальной защитой населения. Сижу и жду очереди в нужный кабинет, а напротив в холле выдают малоимущим пакеты с социальной помощью. Подсаживаются рядом две старушки, ждут очереди на раздачу, завязывая беседу:
— Лучше б деньгами выдавали. В прошлый раз пшено, какую-то серую лапшу да чай, что пыль, дали.
— Это кому как. Вот Ольга со своим деньги бы сразу пропила, а тут, хошь не хошь, а лапшичку сваришь.
Вдруг от прилавка донесся голос:
— Как же так, дочка! Ты же знаешь, какие пенсии у нас со старухой. Да и паек мы здесь не первый месяц получаем.
— Все так, дядь Коль, — отвечает раздатчица. — Но в этом месяце компьютер вас в список не внес.
— Почему?
— Не знаю.
— Ты в районное отделение позвони.
— Да они ничего не решат, потому что данные ваши уже внесены в компьютер. Когда он распорядится, тогда и выдадим социальную помощь.
…Еще лет десять назад, когда друг говорил мне, что скоро будет неперсонофицированная сила, которой не смогут противиться даже люди, обладающие властью, я это воспринимал чисто образно, а тут… Время гораздо ближе, чем кажется многим из нас.
Владимир Осипов 29.10.2004

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *