Посеять зубы дракона

Зубы дракона

Марина Журинская. Фото Юлии Маковейчук

Отношения прогрессивной общественности с Церковью складываются не очень хорошо, можно сказать, нескладно, что, собственно говоря, означает, что совсем не складываются.

Церковь никак не хочет признать прогрессивную общественность своим светочем, вождём, критиком и учителем, а прогрессивная общественность в таком случае (по принципу а ежели ты так…) попросту отказывает Церкви в праве на существование.

Однако не будем уделять особого внимания тому непреложному факту, что сколь угодно подготовленные политтехнологи и философы всё-таки не могут распоряжаться судьбами Церкви, и то, что это им непонятно, бросает тень на уровень их квалификации.

При этом на фоне тотального непонимания наблюдаются и некоторые мелкие, но выразительные недоразумения, к которым удобно подойти с чисто языковой точки зрения.

Так, дело не только в том, что строятся веские высказывания, крупным недостатком которых является то, что они слабо соответствуют действительности (например, образованный человек верить не может), но ещё и в том, что люди, вещи и процессы называются как-то не так, а если и так, то с какой-то странной оценкой.

Русский язык христиан и русский язык атеистов разошлись не сейчас; достаточно назвать слова, обладающие для христиан безусловно порицательным смыслом, но имеющие в обиходе настолько положительное значение, что они зазывно фигурируют в рекламах и названиях товаров: очарование, волшебство, прелесть и т. д.; совсем недавно к ним присоединились соблазн и искушение. Пережить это можно — при наличии минимального чувства юмора. Но есть и более серьёзные случаи.

Кажется, в 1937 г. некий чин привёз на подпись Борису Пастернаку письмо писателей, требующих смертной казни очередных “врагов народа”. Пастернак подписывать отказался. Очень скоро к нему прибежал писатель П., занимавший довольно высокий пост в руководстве Союза писателей, и обрушил на него град упрёков.

При этом присутствовал некий иностранный журналист, приблизительно знающий русский язык, но не понимающий, до какой мерзости отдельно взятый носитель этого языка мог дойти, и сообщил в печать, что писатель П. выражал своё восхищение мужественным и подлинно христианским поступком Пастернака. Дело было в том, что писатель П. назвал Пастернака “Христосиком”. Мог ли наивный иноземец предположить, что имя Спасителя мира кто бы то ни было будет употреблять как осуждение?!

Наша беда, наша болезнь состоит в том, что стоит только назвать какое-то нестроение — и считается, что оно уже преодолено. Сейчас говорить о том, что атеистическое безумство далеко не преодолено, коль скоро оно живёт и в умах, и в поступках, и в языке, — значит выставить себя человеком, мягко говоря, нудным и скандальным. Но если вслушаться и вчитаться…

Непонятно, почему так уж обязательно называть духовенство клерикалами, потому что клерикалы — это те, кто требует для Церкви как минимум участия в управлении государством, как максимум — полноты этого управления, а нашим батюшкам как правило не до этого.

Честности ради признаем, что такие идеи проскальзывают в речах и писаниях мыслителей, взявших на себя ответственность выступать от имени Церкви, но подобные выступления — беда настолько распространённая, что рассматриваемый случай следует по справедливости считать частным.

А ведь если вспомнить, то клерикалами советская атеистическая пропаганда запросто называла всех, кто пытался заикнуться, что Церковь имеет какое-то, пусть ограниченное, право на существование, что в ней и в её истории “наряду с недостатками”, как принято было говорить про всё на свете, есть и светлые моменты. Стопроцентное совпадение речевого употребления (точнее — искажения смысла в речевом употреблении) наводит на грустные размышления.

И впрямь, так ли уж прогрессивна прогрессивная общественность? Задаём этот вопрос, исходя из того, что прогресс предполагает какую-то новизну. А между тем в языке современной полемики для мыслящего человека нет наименования хуже, чем ортодокс, что изначально значит просто православный.

Ругательное значение закрепилось со времён бурных внутрипартийных дискуссий, и вовсе не потому, что в них атеисты обличали верующих или протестанты — православных (обе стороны диалога были в равной степени безбожниками), а потому что ортодоксия символизирует упорядоченное, построенное по строгим правилам мышление, учитывающее полную реальную картину мироздания, и твёрдую нравственную позицию, между тем как большевистская “диалектика” позволяла сколь угодно легко манипулировать фактами и необоснованными умозаключениями (о нравственности умолчим).

Таковые свойства коммунистической словесности закрепились надолго; уже в начале 80-х годов некий преподаватель политэкономии социализма довольно цинично определял суть своей деятельности: “сижу тут и преимущества обосновываю”. А кто не обосновывает, считая, что в жизни этих преимуществ как-то не видно, тот, значит, клеветник, мракобес и ортодокс. А уже когда пошла перестройка, газета “Правда” опубликовала большую статью о том, как марксистская философия (а чем мы хуже других!) определяет различие души и духа при том, что, разумеется, ни той, ни другого вовсе нет… Право же, большей “не­ор­тодоксальности” для марксистов измыслить трудно.

Само же слово неортодоксальный в том самом языке, унаследованном прогрессивно мыслящими публицистами, обозначает сплошное торжество полёта вольной мысли, в то время как исконно оно означает не только неправославный, но некоторым образом даже и неправильный.

Но так далеко зашло стремление разрушить весь мир насилья, что оно распространяется и на законы мышления. И получается, что стремление правильными логическими способами искать и отстаивать истину, учитывая всю совокупность реальных фактов, — это плохо (ортодоксально), а умение добиваться искомого результата, отбросив всякую упорядоченность рассуждения, всякую внутреннюю логику и ориентацию на единую систему принципов — это хорошо (неортодоксально).

Такая же судьба постигла в языке публицистики и слово догма и соответственно догматик и догматический. В общем-то догма значит ‘учение’, слово догматический обозначает определённый аспект богословского рассмотрения, догмат — отдельное положение, входящее в систему церковного учения, догматика — богословская дисциплина, изучающая догматы, а догматик — специалист по догматике.

Кажется, чего уж тут браниться? Ан нет, к догме принято добавлять застывшая, косная, устаревшая и т. д., а догматик почему-то почти обязательно узколобый. Интересно, может ли аксиома быть косной, а теорема — устаревшей? И даже самый неуспевающий семинарист, неоднократно “заваливавший” догматику и обиженный на преподавателя, вряд ли обвинит того в интеллектуальной ущербности.

И как-то так получается в прогрессивном языке, что само наличие догматов бросает мрачную тень на Церковь как явление и служит весомым аргументом против её существования. К тому же если подумать, то нелюбовь к догме, то есть в конечном счёте к принятому учению, гораздо глубже и шире, нежели нелюбовь к религии, но об этом нужно будет сказать ниже.

Воспитанники детских садов на антирелигиозной демонстрации. Москва, Бауманский район. Фото с сайта: rus-biography.ru

Ещё чаще (и, откровенно говоря, ещё безобразнее) употребляются слова ересь и еретик. В языке советской псевдогуманитарной паранауки эти слова были высшей похвалой. “Позволю себе высказать еретическую мысль”, — говорил оратор со скромной улыбкой, и аудитория оживлялась, глаза блестели, внимание концентрировалось. Эта традиция даже древнее марк­сизма, ибо восходит к французскому философскому атеизму и к некоторым аспектам истории протестантизма.

При этом качества и свойства ересей во внимание не принимаются, будь они хоть распроизуверские — всё равно против Церкви, а значит, против существующего порядка, а значит, за свободу — и тем самым оправданы и хороши*.

И вот, действительно отважный и движимый самопожертвованием врач Ален Бомбар пересекает океан один на маленькой лодке и без всяких съестных припасов, а главное — без пресной воды; его цель благородна, он хочет показать всем, кто рискует потерпеть крушение, что можно не умирать покорно от голода и жажды, а питаться рыбой, в которой и влаги достаточно. А лодочка его называется “Еретик”, — вот такое представление о ереси у этого умного и порядочного человека, так что какой уж спрос с не столь умных и не столь порядочных…

Такое возвеличивание ереси основано на простом незнании. Если показать адепту и певцу свободной мысли настоящих еретиков (например, погановских подземных сидельцев) и сказать, что вот это и есть его идеал, он будет шокирован, — правда, не собственным неразумием, а очередными “кознями церковников”, пытающихся сбить его с толка.

Но кроме незнания здесь действует ещё и элементарный негативизм; от него, строго говоря, и незнание. Всё, связанное с Церковью, считается заведомо недостойным интеллектуального рассмотрения, одним словом, “религиозные предрассудки и суеверия”. Тоже мрачное наследие советской атеистической пропаганды. А вне интеллектуального рассмотрения всё позволено…

Однако нужно сказать, что и в собственно научных областях представители единственно правильного и передового учения (кажется, нас кто-то недавно призывал к нему вернуться, точнее, призывал руководство страны ввести его как обязательное) придерживались тех же воззрений, отвергая систему научных постулатов (догмы!) и научную преемственность и провозглашая необходимость конфликтного развития науки через борьбу нового со старым (грубо говоря — студентов с профессорами). А на производстве токари боролись с инженерами.

Вот все и доборолись. Не будучи специалистом по истории науки, но имея возможность наблюдать бытиё некоторого её фрагмента, я в своё время очень огорчалась тому, что научные теории не разрабатываются до логического конца (чаще всего — увы! — за смертью их создателей), что исследователи предпочитают выдвигать и продвигать во что бы то ни стало собственные идеи (“всяк за свою модель борец”, — пелось в академическом капустнике), а не корпеть над уже существующими, добросовестно их анализируя, выискивая как ошибки, так и пути плодотворного развития… А сколько сил и средств тратилось — и тратится до сих пор — на всякие шарлатанские “открытия”, о которых можно сказать разве только то, что они действительно еретические, причём в научном, а не в религиозном смысле…

Наконец, выше упоминалось слово мракобес. Слово это нехорошее, обозначает религиозные заблуждения самого тёмного (мрачного) свойства. Но подумаем, за что ныне можно получить именование мракобеса в публицистике?

Мракобесом могут назвать того, кто

против абортов,
против содомии,
против разводов,
против порнографии,
не приемлет курение и пьянство,
категорически и безоговорочно против наркотиков,
порицает сквернословие,
наконец, считает, что чистая совесть важнее успеха.

Короче говоря, это даже не хороший человек (для того, чтобы считаться хорошим человеком, нужны и позитивные добродетели), а просто нормальный. Какое же сальто-мортале нужно претерпеть, чтобы восставать против этих нормальных качеств и свойств! Кстати, сальто-мортале означает буквально ‘смертель­ный прыжок’, но это так, к слову.

От слов своих осудишься, говорит Спаситель (Мф 12:37). Кто может поручиться, что эти суровые слова не относятся к словесному злоупотреблению, к выворачиванию смыслов, к порицанию доброго и возвеличиванию злого? Что хорошего произошло в результате такого вот словесного богоборчества, за которым, разумеется, кроется богоборчество в действии (как минимум — склонность к нему)? А главное — почему повторение стародавних заблуждений, которые в прошлом веке отлились в стройную, всеобъемлющую картину самоубийственной политики и идеологии, нужно называть прогрессивными убеждениями?

* * *

Ответа на этот вопрос мы не получим, во всяком случае, в системе рационального мышления. Что ж, обратимся за подсказкой к кладезю мышления иррационального, — к мифологии.

Существует довольно обширный ареал мифов, в которых древний змий предстаёт в облике дракона. Оставим пока что в стороне те, в которых дракон служит подателем добра; добро при этом имеет чисто материальный характер и “подаётся” в обмен на человеческую жертву.

Таких мифов немало, но немало и таких, в которых дракон — древнее, злобное, коварное чудовище, лишённое каких бы то ни было положительных свойств.

Герои побеждают драконов, но иногда этого оказывается недостаточно: оказывается, если посеять в землю зубы покойного чудовища, то из них вырастают свирепые воины (заметьте, вовсе не дракончики!).

В те времена, когда знакомились с греческой мифологией не по мультикам, а по книгам, прекрасно знали, что посеять зубы дракона — значит поощрять вражду и ненависть, значит протаскивать в мир зло под новой личиной, поскольку в старой оно потерпело поражение.

Зубы дракона — это символ непреодолённого зла, неискоренённого греха, а бывает, что и стремления попользоваться остатками драконьей мощи. Зубы дракона — ещё и символ того, что дракона мало просто физически уничтожить. Замечательно выразил эту идею писатель-христианин Евгений Шварц в пьесе, которая так и называется — “Дракон”: убитый дракон продолжает делать своё чёрное дело в тех людях, которые, казалось бы, только что бурно радовались победе над своим вековечным угнетателем.

В конце пьесы говорится, что дракона нужно убить в себе. Тот, кто это хотя бы понимает, — уже на пути к свободе. Тот, кто не понимает, — в ослеплении своём служит дракону, тем более что тот принимает обличье, способное привлечь к себе сторонников современности и раскрепощённости.

Сноска

* В своё время тогдашняя прогрессивная общественность немало попортила крови старообрядцам, зачислив их во враги существующего строя и тем самым в свои единомышленники. Поскольку эта идея тиражировалась в подпольной печати, полиция принимала свои меры. Конечно, старообрядцев еретиками невозможно ни считать, ни называть, но прогрессивная общественность до таких тонкостей не снисходила.

Ворота драконовых зубов

Эту страницу предлагается переименовать в Ворота Драконовых Зубов. Пояснение причин и обсуждение — на странице Википедия:К переименованию/2 июля 2017. Пожалуйста, основывайте свои аргументы на правилах именования статей. Не удаляйте шаблон до подведения итога обсуждения. Переименовать в предложенное название, снять этот шаблон.

Символическая реплика Драконовых зубов в Лабрадорское парка, Сингапур. Их воспроизведение было частью празднования 600-й годовщины путешествий Чжэн Хэ в 2005 году..

Ворота Драконовых зубов, или Лонг Йя Мэн (кит. упр. 龙牙门; пин. lóngyámén) — скалистые гранитные выступы, которые ранее возвышались при входе в гавань Кеппеля в Сингапуре. Драконовы зубы служили как навигационный ориентир для древних моряков, проходящих через бурные воды узкого пролива между ними. Эти скалы были обозначены на мореходных картах адмирала Чжэн Хэ времён династии Мин (郑和), а также в исторических морских записях Ван Даюаня, Ву Бей Чжи (武备志). Уникальные очертания Драконовых зубов служили Чжэн Хэ ориентиром в водах вокруг Сингапура во время его семи морских путешествий на запад между 1405 и 1433 годами. Окончательно скалистые выступы уничтожили британцы в 1848 году, чтобы расширить канал и создать возможность прохода для больших судов. В 2005 году сингапурское правительство построило символическую реплику у места их прежнего расположения, чтобы отметить выдающуюся роль ворот в морской истории Сингапура.

История

Драконовы зубы были известны среди местных малайцев в древности как «Batu Berlayar» («Парусная скала»). Они располагались у современного Лабрадор-Парка, на съезде с дороги Пазир Панджанг. Другой скалистый выступ раньше находился на противоположном берегу Танджонг Рима на острове Сентоза. Эти две скалы образовывали ворота на западном входе в гавань Кеппеля. Более внушительную скалу британские моряки назвали «Лотова жена» — в память о жене племянника Авраама из библейской истории, которая превратилась в соляной столб, когда не выполнила божественного приказа не оглядываться на уничтожение Содома во время бегства из этого города.

В XIV веке китайский моряк и торговец Ван Даюань, вероятно, проходил через этот пролив. В путевом журнале он записал, что фуцзяньские моряки знали об этих двух скалистых выступах и называли их Лонг Йя Мэн, потому что они им напоминали парные столбики на носах их кораблей. Их моряки называли «Драконовы зубы».

Вход в гавань Кеппеля сотни лет использовали азиатские и первые европейские моряки и торговцы, проходя Сингапур. С 1405 по 1433 год Чжэн Хэ совершил семь путешествий в более чем тридцать стран, путешествуя с флотом до 300 кораблей по Тихому и Индийскому океанам, доходя до Персидского залива и Африки. Адмирал путешествовал по приказу китайского императора, чтобы наладить торговые отношения со странами к западу от Китая. Считается, что он посещал воды у современного Лабрадорского парка в Пазир Паджангу, хотя свидетельств о его высадке в Сингапуре нет. В XVII веке «Драконовы зубы» забросили в пользу широкого и глубокого Главного пролива, южнее Пулау Сата, где находится маяк Рафлз.

Когда сэр Стэмфорд Рафлз из Британской Ост-Индской компании высадился в Сингапуре в январе 1819 года, он ничего не знал о «Лотовой жене» или о глубоководной гавани за ней. Уильям Фарквар, первый британский наместник и комендант Сингапура, в письме Рафлзу от 2 сентября 1819 года пишет, что он нашёл новую гавань западнее поселения. Две скалы были в конце концов взорваны в августе 1848 года под руководством сюрвейера Проливных Поселений Джона Томсона, чтобы расширить вход в новую гавань.

Память

В июле 2005 года у исходного местоположения ворот благодаря совместным усилиям Сингапурского туристического комитета, Управления морских дел и портов и Комитета национальных парков была установлена каменная реплика Лонг Йя Мэн высотой шесть метров. Это было частью трёхмесячного празднования 600-й годовщины первого путешествия Чжэн Хэ, которое началось в Нанкине (Китай). Табличка рассказывает о значении Лонг Йя Мэн для Сингапура. Рядом с репликой также установлена доска с историей Чжэн Хэ.

Изначально власти планировали заменить репликой красный маяк Берлейер. Однако Сингапурское историческое общество выступило против такого решения, заявив, что сам маяк является частью наследия и не может быть уничтожен, поскольку находится в Лабрадорском парке со времён Второй мировой войны. В итоге реплику построили в нескольких метрах от маяка. Власти надеются, что символическое сооружение поможет сохранить память о Лонг Йя Мэн, важной части морской истории Сингапура, для будущих поколений и для посетителей, знакомых с историческими путешествиями Чжэн Хэ.

> Примечания

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *