Повесть временных лет князь Владимир

Жизнь князя Владимира в зеркале книжной миниатюры

Радзивилловская летопись — поздний, датируемый XV веком список Повести временных лет — один из ранних письменных источников, повествующих о жизни князя Владимира. Рассказываем о самых важных деяниях князя, запечатленных миниатюристами.

Князь Владимир Святославич жил в Х веке, и письменных источников, близких по датировке к той эпохе, сохранилось немного. Один из них — это Повесть временных лет, написанная в XII веке монахом Нестором, которая дошла до наших дней в нескольких более поздних списках. История Владимира подробно изложена в одном из наиболее известном из них — богато иллюстрированной Радзивилловской летописи XV века.

Согласно летописи, князь Владимир родился около 960 года. Он был правнуком Рюрика и сыном князя новгородского и киевского Святослава Игоревича от рабыни ключницы Малуши. Обычай того времени позволял Владимиру стать наследником престола, хотя он и не был рожден в браке.
У Святослава было трое сыновей: Ярополк, вероятно старший из троих, после смерти отца получил киевские земли, Олег — земли древлян, а Владимир — Новгород. Вскоре начался междоусобный конфликт за наследство Святослава. В ходе этой войны Олег погиб, а Владимир бежал в Скандинавию, откуда вернулся с дружиной. Сначала Владимир вернул себе Новгород, а затем захватил Полоцк и Киев. Киевский князь Ярополк был убит людьми Владимира. Таким образом, к 980 году князь Владимир стал правителем всех русских земель.

Владимир стал расширять границы государства, подчиняя племена вятичей, ятвягов, болгар.

Дружина князя преследует войска печенегов «Нача нарубати мужи лучешии от словен, и от кривичь, и от чюди, и от вятичь и сех насели гради; бе бо рать от печенег. И бе бо воюяся ними и одоляя им».

Любопытный факт: князь изображен с нимбом, несмотря на то, что упомянутые военные походы произошли за несколько лет до крещения Владимира.

Поначалу Владимир хотел реформировать языческую религию славян. В правой части миниатюры на возвышении изображены идолы, которых князь приказал установить в Киеве и других землях. В XV веке, когда была создана летопись, с язычеством ассоциировалась в первую очередь религия древних греков и римлян, поэтому миниатюрист изобразил идола в виде античной статуи, которую, вероятно, увидел на западноевропейской гравюре своего времени.

Воздвижение по повелению Владимира на холме деревянных фигур бога Перуна «И нача княжити Володимер в Кыеве един, и постави кумир на холме вне двора теремнаго: Перуна древяна, а глава ему серебряна, а ус золот…»

В древнерусской летописной традиции, как и в византийских источниках, Крещение Руси тесно связано с осадой Корсуни (ныне Херсонес) Владимиром в 988 году.

В то время Византией правили братья Василий II Болгаробойца и Константин VIII. После нескольких месяцев осады Корсунь была взята, и Владимир предъявил византийским правителям ультиматум: город будет возвращен Византии, если он получит в жены сестру императоров Анну. Поскольку Анна не хотела выходить за иноверца, ее братья потребовали, чтобы Владимир принял православие. Также они попросили его прислать русские войска для подавления внутренних мятежей и помощи во внешних военных конфликтах. Оба условия Владимир выполнил.

Константин VIII и Василий II уговаривают Анну Византийскую выйти за князя Владимира «И си слышавше царя ради быста, и умолиста сестру свою Анну, и посласта к Володимиру, глаголюща: «Крестися, тогда послеве к тобе сестру свою»

Требование византийских правителей о крещении было созвучно мыслям самого Владимира. До этого момента князь уже задумывался о выборе религии для своего народа — он хотел заменить язычество единобожием. Согласно летописям, Владимир беседовал с католиками, мусульманами и иудеями, но свой выбор остановил на православии.

«И отвещав же Володимер, рече: «Где крещение примем?» Они же реша: «Кде ти любо»
Совет Владимира Святославича с боярами и дружиной о месте и времени принятия христианства Русью

Князь крестился в Корсуни и получил при крещении греческое имя Василий. Первые князья-христиане носили два имени: родовое славянское и крестильное греческое. Двойные имена перестают использовать только на рубеже XI–XII веков.

«И повеле крестити ся. Епископ же корсуньскый с попы царичины, огласив, крести Володимира. И яко възложи руку на нь, и абие прозре. Видев же се Володимер напрасное исцеление, и прослави Бога, рек: «Теперво уведех Бога истинаго».
Крещение Владимира

Вернувшись в Киев, Владимир начал процесс христианизации славян. Он повелел свергнуть идолов и в 989 году заложил первую каменную церковь на Руси, фундамент которой сохранился до наших дней.

Освящение Десятинной церкви «В лето 6497. И посем же Володимер… и помысли създати церковь Пресвятыя Богородица, и послав приведе мастераы от грек… украси ю иконами, поручив Анастасу Корсунянину, и попы корсуньскии, и пристави служити в ней…»

«У ласкова у князя у Владимира…»

В народной памяти образ великого князя Владимира Святославича неразрывно связан с представлениями о расцвете державы, истинном золотом веке Киевской Руси – эталонной эпохе, которую хочется продлить навсегда. Хотя бы в песне

Гусляры. Худ. В.М. Васнецов. 1899

Не каждый из нас читал Житие святого равноапостольного великого князя Владимира. Мало у кого доходят руки до научных книг о временах крестителя Руси. Но все мы о Владимире Красное Солнышко узнаем в детстве, ведь не перевелись еще на Руси былины, они даже в мультипликации утвердились. Детская душа по-прежнему открывается им, замирая от восторга и сладкого ужаса. А «Руслан и Людмила»? Ведь и у Пушкина все начинается с описания знаменитого застолья у киевского князя.

В памяти народной могущественным правителем остался именно князь Владимир. Его образ буквально сросся с героическим миром русского фольклора. Кому незнакомы эти слова?

Во стольном городе во Киеве
У славного князя Владимира
Было пированье, почестный пир,
Было столованье, почестный стол.
На многи князи, бояра,
И на русские могучие богатыри,
И гости богатые.
Будет день в половину дня;
Будет пир во полупире;
Владимир-князь распотешился,
По светлой гридне похаживает…

Такая запевка предваряет многие богатырские истории – старины – киевского цикла. Ни русской речи, ни нашего национального характера невозможно представить без этих эпических песен, которые чаще всего мы называем былинами.

Уж так повелось в русском фольклоре: если князь – то князь Владимир. Если зима – то снежная, если фрукт – то яблоко, «коли пир – так пир горой». Столь веское и прочное народное признание заслужить непросто.

Впрочем, энциклопедии безапелляционно указывают: «Былинный образ не служит отражением исторической личности Владимира Святославича». Не слишком ли категорично сказано?

Устный учебник?

Можно ли относиться к былинам как к источникам исторического знания? Ученые спорят веками: об этом, наверное, написана уже целая библиотека.

Все дело в том, что старины приходят к нам как свидетельства из далекого прошлого, но свидетельства искаженные. Классические сюжеты о богатырях складывались, по-видимому, в X–XIV веках. Однако мы знаем былины киевского цикла в основном в интерпретациях конца XVIII – начала XX века, в редких случаях – конца XVII столетия. То есть перед нами вовсе не жесткий диск скрытой камеры времен святого равноапостольного великого князя. Его фольклорный образ – это произведение искусства, а значит, в нем переплетены фантазии авторов и их воспоминания о прошлом. О прекрасном прошлом, каковым представлялась эпоха Владимира в годы распрей и поражений.

Но не только ностальгические мотивы звучат под былинные гусли. На образ Владимира Красное Солнышко повлияли и впечатления о великих князьях и царях московских. Выдающийся исследователь фольклора Владимир Пропп даже видел в некоторых сюжетах, связанных с киевским князем, шарж на царя Василия Шуйского.

В памяти народной могущественным правителем остался именно князь Владимир. Его образ буквально сросся с героическим миром русского фольклора

Историки и филологи от века пристально вглядывались в повествования о богатырях. Еще до того, как появился термин «былина», отец русской историографии Василий Татищев рассуждал: «Песни древних, хотя они не таким порядком складываны, чтоб за историю принять было можно, однако ж много можно в недостатке истории из оных нечто к изъяснению и в дополнку употребить, как видим Омера , песнями нечто в память оставившего. Я прежде у скоморохов песни старинные о князе Владимире слыхал, в которых жен его имянами; тако ж о славных людех Илье Муромце, Алексие Поповиче, Соловье-разбойнике, Долке Стефановиче и проч. упоминают и дела их прославляют, а в истории весьма мало или ничего. В пример сему о Путяте я из песни изъяснил. Но я жалею, что ныне таких песен списать не достал». Таким образом, Татищев использовал старины как источник – наравне с летописями.

Историк другой эпохи – советский академик Борис Рыбаков – и вовсе сближал былины с летописями, даже по линии авторства: «Летопись всегда рассматривалась как дело государственное. Вполне возможно допустить, что дядя и воспитатель Владимира, Добрыня, был причастен не только к созданию некоторых эпических былин – произведений тех лет, но и к созданию первой сводки разнородных материалов по истории Киевской Руси».

Иллюстрация к былине «Добрыня и змей». Худ. Е.А. Кибрик.
Изображение РИА Новости

Как тут не вспомнить и другое, более известное, афористическое рассуждение Рыбакова: «Былины – это как бы устный учебник родной истории, сложенный самим народом; он может сходиться с официальным изложением истории, но может и резко расходиться с придворными летописцами. Для нас очень важны народные оценки тех или иных явлений и событий, которые мы находим в былинной эпической поэзии, так как это единственный способ услышать голос народа о том, что происходило тысячу лет назад». До Рыбакова похожий взгляд на былины пропагандировал и другой советский историк-академик – Борис Греков.

Былинное время протекает сразу в нескольких измерениях – в прошлом и настоящем. Потому и полюбили народный эпос выдающиеся историки и мыслители – А.С. Хомяков, Д.И. Иловайский, Б.Д. Греков, Б.А. Рыбаков, И.Я. Фроянов… Богатырские песни показывают динамизм исторического факта – не закостеневшего раз и навсегда, а существующего в процессе интерпретаций, переосмыслений. Правда истории изменчива, пластична. Что больше повлияло на историю Руси: подлинный князь Владимир, многое сделавший для Древнерусского государства, или его образ – фольклорный, церковный, литературный? Тут все взаимосвязано: былины воздействуют на нас столетиями, но и отрывать их от исторической почвы нельзя.

Извечный вопрос: кто правдивее? Летописцы, работавшие по заказу властей, зависимые от идеологической и церковной конъюнктуры, создающие государственный миф? Или все-таки народные сказители, которые опирались на устойчивые пересуды о прошлом, на обобщенные сложившиеся репутации князей, воинов, врагов?

Да, авторам героических песен (а к ним причисляется любой сказитель, хоть одну из них пропевший) многое диктуют законы жанра, необходимость развлекать слушателя, поэтому исполнителей так тянет к фантастике. В отличие от летописцев, они и не пытаются привязать события к каким-либо датам. Былинным героям вольготно существовать в эпическом времени, в котором перемешаны эпохи – «златая цепь на дубе том». Там вечно правит ласковый (пусть подчас и взбалмошный, даже вероломный) князь Владимир, в котором мы различаем не только силуэт князя-крестителя, но и черты Ивана III, Ивана Грозного, Василия Шуйского, Алексея Михайловича. Опять же, это не фотографии монархов, а отзвуки их народного восприятия. Словом, как ни назови русские былины – старинами, песнями, героическими поэмами, они дополняют корпус канонических исторических источников. Причем речь тут идет об истории всех веков существования былин в народном творчестве.

Первый среди равных

Почему в былинах называют Владимира не Великим, не Святым, не Старым, а неизменно – Красное Солнышко? Почему в песнях не отражено главное свершение князя – Крещение Руси?.. Христианство никогда не было прямоезжей дорогой. Евангельское учение постоянно приходилось адаптировать к устоям и нуждам общества. Так происходит с каждой большой идеей, с каждой религией. И хотя нередко государство нещадно боролось с пережитками язычества, древние традиции продемонстрировали жизнеспособность.

Конечно, в былинах Владимир – христианский монарх. В этом нет и тени сомнений. И богатыри готовы защищать «веру христианскую». У слушателя создается впечатление, что православие на Руси утвердилось давно. Что неудивительно, ведь былинные сюжеты складывались в ту пору, когда православие уже стало частью русского самосознания. Сказителей мало интересовал рубеж принятия христианства, для них Русь – извечно крещеная. Но прозвание Красное Солнышко отсылает и к языческой сути князя, к статусу всеми почитаемого жреца, связанного с солярным культом. Основываясь на этом, некоторые исследователи не исключают, что киевский князь мог быть (разумеется, до крещения) верховным жрецом Даждьбога – бога солнца…

В былинах мы видим лишь легкую тень этих давних представлений, далекое переосмысление, но все-таки неспроста сказители не отказываются от «солнечного» титула. К тому же в христианской традиции он превратился в один из символов государственной власти. Монарха связывали с одним из главных небесных светил. Самый известный пример – «король-солнце» Людовик XIV.

«Богатырские песни, очевидно, принадлежат к древнему периоду нашей истории; вероятно, были они петы если не при самом Владимире, то вскоре после него», – предполагал славянофил Константин Аксаков. Киев при этом великом князе был центром притяжения для племен от Новгорода до Тмутаракани. Правителю удавалось демонстрировать силу и мудрость, решительность и распорядительность. Есть гипотеза, что воспоминания о расцвете Киевской Руси утвердились как былинный канон в годы зависимости от Золотой Орды, во времена кровавых междоусобиц… Образ могущественного государства поддерживал народное самосознание в эпоху поражений. Особое восхищение вызывал Владимир, контролирующий огромное пространство, необыкновенно удачливый в военных предприятиях.

Фольклорный образ Владимира – это произведение искусства, а значит, в нем переплетены фантазии авторов и их воспоминания о прошлом. О прекрасном прошлом, каковым представлялась эпоха князя в годы распрей и поражений

Но не только в годы средневековых усобиц образ князя был столь востребован. Былинный (а отчасти и летописный, и житийный) Владимир стал олицетворением триады, которую сформулировал в XIX веке министр народного просвещения Сергей Семенович Уваров, – «Православие. Самодержавие. Народность». Киевский князь подходил под эту формулу, как никто другой. В былинах он представал крепким правителем, стремившимся к самодержавной власти во всех русских землях. Летописный и житийный образы предлагали образец новообращенного христианина: князь сильно переменился после святого крещения и пытался применять евангельские законы на практике даже в политике. А проявлением народности стали незабываемые пиры в стольном Киеве. Народная память сохранила предание о том, как на пирах тех и неимущих сажали к столу.

Застольный князь

Из сюжетов, в которых Владимир предстает главным героем, наиболее популярны былины о его сватовстве и женитьбе. Классическая завязка: князь изъявил желание жениться – и храбрецы ищут ему невесту. Сказители воспевают и жену князя – Евпраксию. Но, как и исторического Владимира, былинного князя ни скромником, ни аскетом не назовешь.

Брал он Настасью королевичну
За ручки белыя, за ея перстни злаченые,
Опускает он с молодаго жеребца;
Брал он ее за груди нежныя,
Целовал в уста печальныя,
Проводил в палаты белокаменны,
В те палаты красовитыя.
Пир он провел по честному
И людей накормил до сытешенька,
А сватов напоил до пьянешенька.
Все люди идут, да похваляются:
«Вот у нас есть солнышко Владимир-князь,
Владимир-князь стольнокиевский:
Нет таковаго во всей Руси
И нет таковаго в каменной Москве».
Тут век о Владимире старину поют
Синему морю на тишину,
А всем добрым людям на послушанье.

А вот о воинских доблестях князя певцы вспоминали нечасто. Былинный Владимир воевал гораздо реже, чем его исторический прототип. Между тем, судя по письменным источникам, князь даже в преклонном возрасте возглавлял походы, не раз рисковал жизнью.

Константин Аксаков одним из первых прочитал русские былины как культуролог и подробно их прокомментировал. Не прошел он и мимо княжеского образа: «Владимир в песнях не одарен богатырской силой, не имеет даже храбрости, часто смущается и пугается перед бедою; в особенности страшен ему грозен посол из Орды, – одним словом, образ его в песнях вовсе не величав. Но зато образ этот вполне добродушен, но зато привет и ласка – его неотъемлемые качества. Добрая душа греет людей, и страшно-могучие богатыри Владимира, от подвигов которых он иногда не знает сам куда деваться, любят его, служат ему охотно и зовут «красное солнышко, ласковый Владимир-князь!». Постоянно радушный и ласковый хозяин, Владимир является в песнях почти всегда на веселом пиру со своими гостями».

Тут есть в чем разбираться. Культ богатырей – явление органичное для того времени, когда от физической силы и на войне, и на охоте, и в крестьянском труде зависело слишком многое. Из разных городов Руси их всех влекло в стольный Киев-град, к князю Владимиру. И в этом вполне резонно видят народное одобрение сильного государства.

Испытание князем Владимиром силы русского богатыря Яна Усмаря перед поединком его с печенежским богатырем. Худ. Г.И. Угрюмов. 1797. РИА Новости

Почему же образ самого Владимира в классических былинах статичен? Ведь существовали сюжеты о том, как князь побеждает змия, но они не стали популярными. Чаще всего он предстает в гриднице, во главе «почестного пированьица». За столом подчас решаются судьбы богатырей, но правитель редко выходит за пределы резиденции. Верно то, что исторический Владимир действительно прославился пирами, однако он не знал, что такое размеренная жизнь. Жажда завоеваний, любовь к далеким походам передалась ему от отца – неутомимого воина Святослава. А певцы вот остались равнодушными к воинским подвигам Владимира. Быть может, тут сказалась московская традиция XVII века, когда цари проводили дни в церковных и светских ритуалах, покидая Кремль лишь для богомолья, а не для походов?

Хотя есть и другое предположение. В глубокой древности, задолго до Владимира, вождь племени должен был постоянно пребывать у священного очага, оставаться дома хозяином. Кто знает, может, тут аукнулась именно эта седая традиция?

Пятна на мундире

В эпосе любого народа всегда можно почувствовать оппозиционные настроения. Налет скепсиса по отношению к власти, довольно критичный взгляд на тех, кто нажил палаты каменные. На тех, кто затевает войны и распри, в которых витязям приходится погибать.

Архиепископ Новгородский Феофан Прокопович (1681–1736). В 1705 году, еще преподавая в Киево-Могилянской академии, он написал трагедокомедию «Владимир». РИА Новости

Вот и князь Владимир – персонаж отнюдь не безукоризненный. Образцом чрезвычайно высоких моральных качеств среди главных героев богатырского цикла на протяжении веков оставался Добрыня Никитич. Вот кому неведомы зависть, трусость, жадность, вспыльчивость, коварство, жестокость. Он самоотверженный защитник Отечества, благородный витязь.

Кстати, Илья Муромец, безусловно любимый былинный герой всея Руси, тоже не чужд человеческих слабостей. Он бывает своенравным и обидчивым, но всегда твердо стоит за правду. Сказители же симпатизируют ему, даже когда богатырь в знак протеста устраивает в Киеве форменный погром. Илья есть Илья, равных ему нет. Слабости приближают его к нам, он – земной, черноземный. Нашенский!

А Владимир… Он, конечно, вызывает восхищение, но нередко демонстрирует крайнее властолюбие, порой скор на расправу и страшно несправедлив. Эпос не любит безукоризненно положительных героев. Вспомним Гомера: жестокость гордеца Агамемнона, интриги Одиссея, слепую ярость Ахилла… Владимир же подчас под горячую руку незаслуженно обрушивает кару и на Добрыню, и на Илью. Сказитель, разумеется, неизменно сочувствует опальным героям. А как жестоко и несправедливо обошелся князь с самым скромным богатырем – Сухманом!

Посадил его Владимир стольнокиевской
Во тыи погреба во глубокии,
Во тыи темницы темныи,
Железными плитами задвигали,
А землей его призасыпали,
А травой его замуравили,
Не много ли не мало лет-то на тридцать…

Сюжет о гибели (а по существу, о демонстративном самоубийстве) Сухмана-богатыря – наиболее мятежный, бунтарский по отношению к Владимиру. Илья Муромец (или, в некоторых вариантах, Добрыня Никитич) – второстепенный герой этой былины. Он помог Сухману, доказал его правду, верность князю и всей земле русской. Тогда-то Владимир и смилостивился, даровал богатырю и свободу, и почести. Но тот не пожелал служить несправедливому правителю – предпочел смерть (сорвал маковые листочки, которыми были прикрыты его раны, полученные в сражении с силой татарской, и истек кровью, давшей начало реке Сухман…). Честь для него оказалась выше службы. Нет сомнений, что симпатии сказителя и его слушателей – на стороне Сухмана.

Иллюстрация к былине «Сухман». Худ. Е.А. Кибрик. РИА Новости

Так что же, здесь проявляется ненависть к Владимиру? Не все так просто! Эпос – прихотливая материя, не замешанная на прописных истинах. Крестьянскому мировоззрению свойственна трезвая оценка политиков, их миссии, их специфической морали. Князь Владимир не был отделен стеной от своих дружинников, да и вообще от киевлян. Его образ жизни крепко связан с принципами военной демократии. Но тут вдруг – деспотизм во вкусе более позднего времени…

Былинный Владимир воевал гораздо реже, чем его исторический прототип. Между тем, судя по письменным источникам, князь даже в преклонном возрасте возглавлял походы, не раз рисковал жизнью

Песня о Сухмане – это не аристократическая фронда. В ней мы ощущаем застарелое крестьянское недовольство правящими кругами. В советские времена историки, повествуя о любой эпохе, преувеличивали накал классовой борьбы. А в последние годы мы впали в другую ересь: попросту не замечаем социальных противоречий. Создаем иллюзию вечно благостных взаимоотношений между «кесарем и слесарем». Но страусиные манеры, думаю, и в пропаганде не помогают, а уж в науке – подавно. И в данном случае это именно тот исторический ракурс, когда песня честнее летописи, где власть и всегдашняя правота князя – сакральная ценность. Где перечить князю может только равный ему. Потому там и прослеживается отношение к междоусобным войнам как к чему-то привычному, а про таких Сухманов – просто-напросто умалчивается. Зато в народе жила потребность излить обиду на сильных мира сего в таких песнях.

Выдающимся политиком предстает Владимир в сюжете о его спецоперации по нейтрализации Чурилы Пленковича – enfant terrible русских былин. (Заметим здесь в скобках, что даже автор Жития святого князя Владимира любуется, помимо прочего, его умением мыслить рационально, в том числе при выборе веры.)
Говорил Владимир таково слово:

«Хоть и много на Чурилу было жалобщиков,
А побольше того челомбитчиков:
А теперь на Чурилу я суда не дам».
Говорит Владимир таково слово:
«Премладой Чурила ты сын Пленкович!
Хошь ли идти ко мне во стольники,
Во стольники ко мне, во чашники?»
Иной от беды дак откупается,
А Чурила на беду и нарывается:
Пошел ко Владимиру во стольники,
Во стольники к нему, в чашники.
И поехали они в Киев-град.

Тут можно проследить разнообразные ассоциации. Кто такой Чурила? Этот богатырь от слова «богатство» не имеет отношения к заставе защитников земли русской. Состоятельный феодал, прожигатель жизни, он «потаскун, бабий соблазнитель». Перед этим щеголем холопы всегда носят «подсолнечник», предохраняющий лицо его от загара. О князе Владимире сказители таких подробностей не сообщают. Когда княгиня просит мужа сделать Чурилу постельником, тот ревнует, замечает опасность и отпускает красавца в его усадьбу.

Чурила поступил на службу к Владимиру, поддавшись уговорам. В этом сюжете видится метафора завоевания Киевом соседнего племенного союза, вождь которого становится данником великого князя. Такие корни не исключены, но старательно завуалированы.

Далекие отголоски

В век русского классицизма воссоздавался и прославлялся отечественный аналог Античности – былинный период Киевской Руси. Речь идет об идеализированной Античности, которую считали временем гармонии, золотого сечения.

Образ святого князя, крестителя Руси, оказался, конечно, в центре создававшейся поэтами XVIII века древнерусской героики. Русская классическая литература по существу началась с трагедокомедии Феофана Прокоповича «Владимир» (1705), вчитаться в которую сегодня непросто. Другое дело – написанная в 1772-м трагедия Якова Княжнина «Владимир и Ярополк».

Иллюстрация к былине «Илья Муромец в ссоре с князем Владимиром». Худ. Е.А. Кибрик. РИА Новости

Княжнин построил произведение на остром противопоставлении персонажей-антиподов, заглавных героев пьесы, братьев Владимира и Ярополка. Важнейшей добродетелью, отделяющей идеального Владимира от резко отрицательного Ярополка, представлялась самозабвенная преданность идее укрепления государства, установления гражданского мира, утверждения просвещения. Всеми этими устремлениями поэт сполна наделяет младшего из князей. Ярополк эгоистичен, его снедают химеры собственных, оторванных от общественных интересов желаний. И он терпит и духовный, и политический крах, становясь преступно деспотичным князем, а затем и прямым предателем Родины. Образы трагедии наделены вполне традиционными для этих исторических персонажей чертами – только заметно, что молодой Княжнин исполняет летописный сюжет с огромной силой искренней веры в идеалы своего Владимира.

В XX веке былинный, сказочный князь Владимир появляется и в кино. Достаточно вспомнить два шедевра режиссера Александра Птушко – «Илья Муромец» и «Руслан и Людмила». В обеих картинах в роли князя Андрей Абрикосов. Невозможно забыть его мягкий, но уверенный, истинно княжеский голос, подлинно царственные манеры. В «Илье Муромце» Владимира вряд ли можно назвать положительным героем, но Абрикосов своего героя не принижал. Зрители, главным образом дети, смотрели на него не без восхищения. Кино вовсе небезобидно: у этого вида искусства – силушка богатырская. Но не менее важно, что до сих пор переиздаются былины киевского цикла. Появляются новые адаптации для детей, рождаются замечательные иллюстрации. «Былинники речистые» продолжают рассказ.

Андрей Абрикосов в роли князя Владимира в фильме Александра Птушко «Руслан и Людмила» по мотивам поэмы А.С. Пушкина. Фотохроника ТАСС

Наверное, это необходимо, чтобы наряду с житийным и летописным образами святого равноапостольного князя, наряду с историческими изысканиями исследователей, вглядывающихся в тайны прошлого, существовал и Владимир Красное Солнышко. Сказочный, он по-прежнему притягивает богатырей, которые хотят и стремятся послужить Руси. Он пирует, и за длинным княжеским столом найдется место и для нас.

Арсений Замостьянов

X ВЕК

Сыновья Владимира Великого

Накануне своей смерти, в 1015 г., Владимир столкнулся с острой проблемой управления завоеванными землями. Его собственных военных сил было достаточно для того, чтобы одерживать отдельные победы, но их явно не хватало для того, чтобы держать в покорности все земли Киевской державы. Новгород, Полоцк, Червленая Русь и даже Северо Восточная Русь все время пытались отложиться от Киева. Посылать всякий раз на их усмирение воевод было способом рискованным и ненадежным. Воевода мог оказаться претендентом на местный княжеский стол и отколоться вместе с теми подданными, которые ему сочувствовали. Поэтому при Владимире создалась, а позже, при Ярославе, окрепла система раздачи уделов ближайшим родственникам, как правило, сыновьям.

У великого киевского князя Владимира было двенадцать сыновей. Мы отметим лишь тех, которые приняли участие в последующих событиях. Сын Владимира и Рогнеды Ярослав княжил в Новгороде, его брат Мстислав — в Тьмутаракани. Естественно, что первый зависел от новгородцев, а второй — от тьмутараканцев. Любимыми детьми Владимира были его сыновья от болгарки: Борис и маленький Глеб. Своего старшего сына и законного наследника Святополка Владимир ненавидел. Святополка звали «сыном двух отцов», ибо Владимир захватил в плен и взял в жены его мать гречанку, бывшую беременной от им же убитого князя Ярополка.
Святополк активно налаживал контакты и с печенегами, и с поляками. Пожалуй, это был первый русский «западник». В качестве духовного отца Святополк избрал епископа Колобережского — немца Рейнберна, что очень скверно кончилось для обоих. Владимир посадил и немца, и княжича в темницу, из которой епископ уже не вышел. В настроениях киевлян не было единства. Среди жителей города были сторонники и Святополка, и Ярослава, и Мстислава, причем горячие сторонники одного княжича были злейшими врагами остальных.

Когда Владимир умер, его любимый сын Борис, отправленный отцом против печенегов, был брошен своими соратниками. Дружина оставила его и ушла в Киев. Борис с немногими друзьями оказался беспомощен и беззащитен. В это же время, по смерти князя, толпа освободила из заточения Святополка и провозгласила его великим князем. Что касается Новгорода, то незадолго до смерти Владимир собирал войска для усмирения новгородцев и своего сына Ярослава.

Итак, мы видим полный развал державы, который мог кончиться только войной. И война началась.
Надо сказать, что Новгород был городом богатым, а новгородцы — людьми достаточно воинственными. Однако Ярослав, не доверяя им, пригласил наемников — варяжскую дружину. Варяги задирали новгородцев и приставали к женщинам. В завязавшейся однажды драке новгородцы убили нескольких скандинавов. Боясь княжеского гнева, горожане послали к Ярославу в детинец парламентеров и предложили виру (выкуп) за убитых, но князь приказал варягам убить послов. В ответ город восстал. И в этот момент по Волхову со стороны озера Ильмень прибыл гонец из Киева с вестью о том, что Владимир умер и власть захватил Святополк. Новый князь убил беззащитного Бориса, умертвил мальчика Глеба. Посланные Святополком люди настигли и убили Святослава Древлянского — сына Владимира от «чехини», который пытался бежать на родину матери.

Ярослав понял, что и его судьба предрешена. Потеряв отца и братьев, князь оказался под угрозой смерти от рук святополчьих убийц. К тому же он находился в острейшей ситуации, поссорившись с новгородцами. Ярослав решил бежать в Швецию. И тут обнаружилось, что новгородцы не только воинственны, но практичны и решительны. Они вновь отправили к князю послов, и те сказали: «Князь! Мертвых нам не кресити (не воскресить). Пойдем добывать стола киевского!» Новгородцы в данном случае проявили не столько благородство, сколько расчетливость. Ведь Новгороду приходилось ежегодно отправлять в Киев большую подать. Поэтому естественным было стремление новгородцев хотя бы сократить этот обременительный налог.
Новгородское войско во главе с Ярославом стало спускаться по Днепру к Киеву. Святополк выступил навстречу с дружиной киевлян и вспомогательными отрядами печенегов. Когда противники встретились у городка Любеч (1016), была поздняя осень. Полное отсутствие военных способностей у Святополка выразилось в том, что он поставил отряды киевлян и печенегов по разные стороны от уже замерзавшего озера. Ярослав атаковал именно киевскую дружину и опрокинул ее. Печенеги, отделенные от киевлян ледяной водой, попросту не смогли вступить в бой. Победа досталась Ярославу, а Святополк бежал в Польшу.

Победители новгородцы вошли в Киев, «и погоре церкви», — пишет летописец. Мы заключаем из этого, что идейная основа действий Ярослава, его программа сводилась к восстановлению язычества. Но христианизация Киева была уже слишком сильной. Никто не хотел возвращения культа Перуна. От этого Ярослав чувствовал себя в столице крайне неуверенно.

В 1018 г. разногласия между партиями язычников и христиан обострились. Этим воспользовались польский король Болеслав Храбрый и беглец Святополк. Польское войско двинулось на Киев, чтобы, по утверждению поляков, освободить христиан от власти злых язычников.
Болеслав и Ярослав встретились на Буге. Войска врагов разделяла река. По обычаю тех времен поляки и русские кричали друг другу через реку оскорбления. И когда остряк новгородец прокричал, что проткнет «колом брюхо толстое» Болеславу, польский король, действительно мужчина упитанный, оскорбился несказанно. Самолюбивый поляк бросился на коне в воду. Вслед за своим королем польские рыцари форсировали реку и… полностью разгромили новгородцев. Рать Ярослава бежала, разгоряченные польские всадники рубили спасавшихся бегством. Сам Ярослав с четырьмя спутниками ускакал в Киев. Но надежды на киевлян не было, а поляки и сторонники Святополка подступали все ближе. Ярослав перебрался в Новгород и снова принялся строить ладьи для бегства в Швецию. И опять князя остановили новгородцы. Они «порубили» ладьи, пообещав собрать деньги и войско для нового похода.
Тем временем поляки заняли Киев: на «золотой стол киевский» воссел Святополк. Воины иноземцы были размещены по домам киевлян и окрестным деревням. И немедленно начались конфликты с местным населением. Буквально за несколько ночей было вырезано множество поляков. Оказалось, что народ может сделать гораздо больше, чем князь и дружина. Сила народная была велика. Это прекрасно понял Болеслав и увел своих воинов в Польшу, оставив в Киеве Святополка.

Ярослав с новгородцами, а точнее, новгородцы с Ярославом вновь двинулись на Киев. Они столкнулись со Святополком, который, мало рассчитывая на киевлян после истории с поляками, вновь призвал на помощь печенегов. Печенеги не помогли, и Святополк, прозванный Окаянным, бежал на запад и вскоре умер, якобы от угрызений совести за невинно убитых братьев Бориса и Глеба. Ярослав стал главой почти всей Руси, за исключением левобережья Днепра и далекой юго восточной окраины — Тьмутаракани.
В этих событиях наше внимание привлекают два обстоятельства. Во первых, в настоящее время славяне — поляки и русские — практически не понимают друг друга, особенно если говорят быстро. А тогда языки были настолько близки, что брань, перелетавшая через реку, была понятна обеим сторонам. Идея славянского единства уже была утрачена, но, как след былой славянской общности VI VIII вв., еще сохранялась языковая близость.

Второе важное обстоятельство мы видим в том, что Киев решительно высказал свое негативное отношение к западничеству и тесным контактам с Западной Европой. Дело в том, что хотя и существовали этнические различия населения Новгорода и Полоцка, Ростова и Смоленска, Галича и Чернигова, но в целом Древняя Русь по отношению к другим таким же большим группам этносов (суперэтносам) была единой общностью. Такими группами были, к примеру, жители католической Западной Европы или население мусульманских стран.

В XI в. Польша сблизилась с католическим Западом. Граница двух различных культур пролегла по славянским народам. Сей факт важен для нас потому, что на протяжении всей дальнейшей истории в Древней Руси, а впоследствии и в России постоянно шла борьба двух политических течений: «западнического» (проевропейского) и «почвеннического», выражавшегося в стремлении держаться своих традиций. Проявлениями такого стремления были и сопротивление киевлян оккупационным войскам Болеслава, и отрицательная реакция Киева на западничество Святополка.

А что происходило в Тьмутаракани, где мы оставили шестилетнего Мстислава Владимировича? Как и всякий ребенок, он играл на морском берегу цветными камешками, встретил ровесников и подружился с ними. Друзьями детства и юности Мстислава были евреи, осевшие в Тьмутаракани после гибели Хазарии и ставшие называться хазарами. Иудео хазары крепко держали в своих руках всю торговлю в северо восточном Причерноморье.

Главным противником иудео хазарской общины Тьмутаракани было черкесское племя касогов. В 1033 г. военные силы тмутараканского князя и вождя касогов Редеди встретились. Предводители дружин мудро решили избежать большого кровопролития и определить победителя в личном поединке. Мстислав, ставший к тому времени могучим воином, одолел Редедю и зарезал его на глазах касожской дружины. Он был милостив с побежденными: отпустил взятых в плен и выдал свою дочь за сына убитого им вождя касогов. Так у Мстислава установились хорошие контакты с черкесами. После совершенно мирным путем он поладил со степными осетинами — ясами. В результате дружина князя пополнилась касожскими и ясскими удальцами.

Будучи правителем далекого от Киева южного города, Мстислав никогда не забывал, что он сын великого русского князя Владимира. Мстислав собрал степняков, ясов и касогов, призвал к себе племя северян, живших в Северской земле к востоку от Чернигова, и в 1023 г., соединив эти силы с иудео хазарским войском Тьмутаракани, отправился искать «золотого стола киевского».

Момент был избран удобный. Ярослав находился на севере своей державы: сначала ему пришлось отбивать нападение полоцкого князя Брячислава на Новгород, а после усмирять движение волхвов, возобновивших языческие жертвоприношения людей.

Летопись утверждает, что Мстислав подошел к Киеву, но киевляне наотрез отказались впустить в город тьмутараканскую дружину: еще была жива память в «подвигах» полководца Песаха и о дани, собиравшейся с Руси иудео хазарами.

Войска Мстислава столкнулись с варягами вернувшегося с севера Ярослава в битве при Листвене (1024). Летописец рассказывает о грозе, бывшей в ночь битвы. Воины сражались при свете молний. Варягам противостояло ополчение северян — союзников Мстислава. В решающий момент, когда обе стороны уже были измучены боем, Мстислав бросил на варяжское войско свою конницу, состоявшую из ясов и касогов. Варяги смешались и бежали— победа осталась за тьмутараканским князем.

Обходя утром поле сражения, Мстислав предельно откровенно выразил свои чувства. Его фраза попала в летопись:
«Кто тому не рад? (Как не радоваться?) Вот лежит северянин, вот варяг, а дружина своя цела». Понятно, что союзные Мстиславу северяне, ясы и касоги были оскорблены. В результате князь победитель остался с малой дружиной иудео хазар и просил побежденного Ярослава о мире. Итак, в Киеве снова воссел Ярослав, а за Мстиславом остались далекие Тьмутаракань и Северская земля (Чернигов). Братья стали княжить на Руси в мире и согласии.

Возникает вопрос: почему евреям удалось подчинить себе Хазарию и ее тюркскую династию ханов Ашина и почему безуспешными оказались их попытки в отношении Руси и князей Рюриковичей? Нам известна набожность Мстислава: очевидно, князь не мог иметь некрещеную жену, и, таким образом, его потомство не могло перейти в иудаизм.

После заключения мира с братом Мстислав жил преимущественно в своих черниговских владениях. Скончался князь в 1036 г. Он не оставил наследника, и Ярослав принял власть над всей Русью. Единство державы было достигнуто на основе соглашения между Новгородом — самостоятельной славянской «республикой», Киевом, с его влиятельной христианской общиной, и Черниговом — богатым городом с воинственным населением. Кроме того, к Киевской Руси уже был присоединен мерянский город Ростов. Именно это соглашение — компромисс, основанный на признании отдельными областями Руси верховной власти великого киевского князя, — принесло стране долгожданный покой. Это было самое великое достижение Ярослава, прозванного Мудрым.

К сожалению, всякий компромисс годен для определенного момента, и надежное будущее державы он обеспечить не может. Это будущее во многом зависит от верного выбора друзей. Ярослав поддерживал отношения с варягами и был готов к дружбе с Польшей, но, к сожалению, ни он, ни его окружение не испытывали симпатий к Византии. Ухудшение отношений между Киевом и Константинополем в 30 40 е годы XI в. происходило на фоне резкого обострения противоречий между православным Востоком и католическим Западом. Римский папа требовал признания себя главою христианской церкви, константинопольский же патриарх Михаил Кируларий стоял на том, что греческая церковь ничем не уступает римско католической. Папа опирался на поддержку Западной Европы: Германии, Франции, испанских королевств, города республики Генуи. А Царьград искал помощи у завоеванной им Болгарии и добровольно присоединившейся к Визаитии Сербии. Религиозное противостояние Рима и Константинополя завершилось окончательным расколом христианской церкви на западную (римско католическую) и восточную (греко православную) в 1054 г.
Тем временем антигреческие настроения Ярослава и его окружения, во многом константинопольского патриарха, вылились в военный конфликт.

В 1043 г. русский флот во главе с сыном Ярослава — Владимиром и воеводой Вышатой двинулся на Константинополь. Летописец сообщает, что «буря велика» разбила корабли русских. Но, вероятно, причиной гибели русского флота вновь стал «греческий огонь». Во всяком случае, спасавшихся на берегу русских избивала и брала в плен латная конница византийцев. Владимиру с частью дружины удалось вернуться на Русь, а воевода Вышата был пленен и выпущен греками лишь спустя три года. Множество русских пленных византийцы ослепили. Эта неудача заставила Ярослава прекратить активную внешнюю политику, направленную против греков.

При дворе Ярослава по прежнему сохранялись три партии: одна — западническая, другая — исключительно национальной ориентации, считавшая, что Русь может соперничать с любыми коалициями западных держав, и третья, стремившаяся к миру и дружбе с Византией. Западников возглавлял Изяслав Ярославич (в крещении Дмитрий, старший сын великого князя), национальную партию — Святослав Ярославич (сидевший в Чернигове), провизантийскую партию — Всеволод (княживший в Переяславле, третий сын Ярослава). После смерти Ярослава Мудрого в 1054 г. в Киеве воцарился Изяслав.

В то время немалые перемены произошли не только в Западной Европе и Византии, но и в Великой степи. Проникавшая с IX в. в печенежские кочевья мусульманская пропаганда делала свое дело. Правда, ей противодействовала пропаганда христиан, но сторонники христианства потерпели поражение у печенегов, большинство которых высказалось за принятие ислама. В результате печенеги сделались злейшими врагами всех христианских стран. В 1036 г. в отсутствие Ярослава они совершили набег на Киев. Подоспевший с варягами и новгородцами Ярослав, пополнив войско киевлянами, дал бой печенегам на месте нынешней Святой Софии. Битва была жестокая и упорная. Ярослав «едва одоле к вечеру». Зато разгром печенегов был полный, и это племя больше не тревожило Русь. «Остаток их бегает где то и до сего дня», — сообщил летописец.

Византия в это время терпела тяжелые неудачи в борьбе с родственным печенегам народом — туркменами сельджуками. И печенеги, и сельджуки принадлежали к одной ветви тюркских народов — огузам. Сознание родства и единоверие двух племен (сельджуки также исповедовали ислам) сделало их грозными противниками греков. Малоазийские области империи захватывали сельджуки, доходя порой до города Никеи и пролива Босфор, а на Балканском полуострове греков теснили печенеги. Со второй половины XI в. полное завоевание туркменами сельджуками всей Малой Азии стало реальной угрозой для Византийской империи.

В тот же период на историческую сцену Восточной Европы вышли куманы. К середине XI в. они захватили почти всю территорию современного Казахстана, пересекли нижнее течение Волги и появились в южнорусских степях. Голубоглазых, светловолосых куманов на Руси стали называть половцами (от слова «полова», которое означает рубленую солому, имеющую матово желтый цвет). У половцев был давний заклятый враг — печенеги. «Степная вендетта», длившаяся века, в XI в. особенно ожесточилась из за вероисповеданий. Как мы знаем, печенеги приняли ислам, половцы же сохраняли языческие верования своих предков.

После смерти Ярослава Мудрого князь Всеволод пытался установить контакты с половцами, но безуспешно. Постоянные стычки русских и половцев завершились тем, что а сентябре 1068 г. половцы двинулись в большой поход на Русскую землю. Трое Ярославичей: Изяслав, Святослав и Всеволод — встретили кочевников на реке Альте. Кавалерийский бой оказался для русских неудачным. Как сказал поэт:

С рассветом на половцев князь
Там выехал, грозен и злобен.
Свой меч двоеручный высоко подъяв,
Святому Георгью подобен;
Но к ночи, руками за гриву держась,
Конем увлекаемый с бою,
Уж по полю мчался израненный князь,
С закинутой навзничь главою.

Ярославичи потерпели поражение. Изяслав бежал в Киев, где киевляне потребовали у него оружие и коней, чтобы вновь сразиться с половцами. Но князь не решился дать народу оружие: западник Изяслав хорошо знал свою непопулярность. Киев возмутился, и великий князь, забрав сына Мстислава, бежал в Польшу. Его дальнейшие странствия сами по себе очень интересны, но сейчас для нас важны исход половецкого нашествия и события в Киеве.

1 ноября того же 1068 г. черниговский князь Святослав Ярославич, имея всего 3 тысячи русских ратников, наголову разбил 12 тысяч половцев в битве на реке Снови. Оказалось, что половцы удачливы в коротких набегах и стычках конных отрядов, но борьба с русскими городами и русской пехотой им была не под силу. Поэтому опасности для существования Руси половцы не представляли.

По странной иронии судьбы, половцы оказались спасителями Византии, так как она, теснимая печенегами и в Европе, и в Азии, призвала куманов половцев на помощь. Ханы Боняк и Шарукан привели на Балканский полуостров конные рати куманов. К 1091 г. с печенегами на Балканах было покончено. Прижатые половцами и византийцами к морю у мыса Лебурн, печенеги были частью уничтожены, частью захвачены в плен. Союзники по разному распорядились судьбой пленников. Греки своих перебили, а половцы присоединили к собственному войску. Из остатков печенегов сложился доныне существующий народ — гагаузы.

В годы, полные войн с половцами и княжеских усобиц, проявил себя Всеслав, князь Полоцкий, внук Изяслава Владимировича, сына Владимира Крестителя. Судьба и деятельность Всеслава Полоцкого необычайно интересны.

Полоцк сохранил память о разгроме города Владимиром в 980 г., когда будущий великий князь убил князя Рогволода и его сыновей и надругался над дочерью Рогволода Рогнедой. По расправе с княжеской семьей можно представить, как вели себя новгородцы и наемные варяги в захваченном городе. Когда же на княжеском столе Полоцка оказался по омок Рогнеды Всеслав, полочане активно поддержали своего князя в войне с Псковом, а затем и с Новгородом.

Всеслав захватил и ограбил в 1067 г. Новгород, но вскоре был разбит Ярославичами в бою на реке Немиге. Полагаясь на «крестное целование», князь встретился с победителями и… был схвачен и посажен в Киеве в поруб — уходящий в землю сруб без окон и дверей, куда узника опускали сверху на веревках и таким же образом подавали ему пищу; заключение в порубе считалось очень суровым. Но просидел Всеслав в порубе недолго. Как только выяснилось, что Изяслав, проиграв битву с половцами на Альте, отказывает киевлянам в оружии и конях, город, как мы уже знаем, восстал. Горожане разнесли поруб и провозгласили освобожденного Всеслава князем Киева, на что правнук Владимира имел, по их мнению, все права.

Тем временем Изяслав с сыном Мстиславом получили поддержку польского короля. В 1069 г. польское войско с Мстиславом Изяславичем во главе двинулось к Киеву. Всеслав, не имевший большой дружины, даже не пытался бороться с регулярными войсками поляков. Он бросил Киев и бежал в родной Полоцк. В Киев вошел Мстислав и учинил жестокую расправу с населением города. Казни и пытки вынудили киевлян обратиться к двум другим Ярославичам с просьбой о защите.

Святослав и Всеволод потребовали от Мстислава прекратить кровопролитие в Киеве. Казни прекратились, а от польского войска киявляне избавились средством, испытанным еще при Святополке Окаянном: массовыми убийствами размещенных на постой польских ратников. Поляки вернулись на родину, а в Киеве вокняжился Изяслав. Но в 1083 г. непопулярный князь был вновь изгнан киевлянами, выступившими на сей раз в союзе с братьями Изяслава Святославом и Всеволодом. Изяслав опять бежал на Запад. В Польше князя беглеца ограбили, и только заступничество папы вернуло ему княжеские драгоценности.

Между тем в Киеве воссел на престол второй сын Ярослава Мудрого — князь черниговский Святослав, которого полностью поддерживал третий Ярославич — Всеволод. Святослав, человек умный и волевой, был прекрасным полководцем. При этом он стремился к контактам с обосновавшимися в южнорусских степях половцами и совсем не тяготел к Западу. Его позицию можно назвать «националистической». К сожалению, узкие националисты всегда рискуют остаться без поддержки со стороны. Так и Святославу не удалось ни установить настоящего мира с половцами, ни восстановить отношения с Византией.

Тем временем внутри страны часть населения вернулась к язычеству. Славяне, как и их соседи тюрки и угро финны, верили в существование упырей, то есть духов покойников, и духов природы: лесных, водяных, а также домовых. Такие взгляды религией называть неправильно. Это, скорее, «природоведение», соответствовавшее уровню знаний того времени.

Вместе взятые, суеверия представляли собой какое то подобие мировоззрения, но считать их настоящим религиозным культом нельзя, как нельзя отождествлять домового с Богом Создателем. Интересно, что эти языческие верования прекрасно уживались и продолжают уживаться и с христианством, и с исламом, а в наше время — и с «научным» атеизмом. Сначала это явление называли двоеверием, затем стали говорить о суеверии, но название не меняет сути.

Вспышка языческого фанатизма отмечена летописью в 1071 г. В Ростовской земле объявились волхвы, которые в пору неурожая успешно находили «виновных» в голоде. Жертвами волхвов обычно становились женщины, очевидно, зажиточные крестьянки. Доставая у несчастных из за спины зерно, волхвы убеждали волнующийся народ, что «бабы прячут жито». Женщины погибали, а движение волхвов, фанатиков изуверов, захватывало все новые области.

На Белоозере воинствующие язычники столкнулись с Яном, воеводой Святослава. Ян, сын воеводы Вышаты, так неудачно ходившего на Царьград в 1043 г., был человек бесстрашный и, на беду волхвов, беспощадный. Разогнав с немногими воинами мятежную толпу, он заставил белоозерцев выдать ему волхвов зачинщиков. Летопись передает разговор Яна и волхвов. Те упорствовали в своих верованиях и лишь после «внушения» горестно признались Яну: «Так нам боги молвят: не быть нам живым от тебя». Ян, немедленно согласившись с ними, отдал волхвов убийц родным погибших. Повешенных на дереве волхвов ночью изгрыз медведь, зверь для язычников очень почтенный.

Некий волхв появился и в Новгородской земле. Он объявил себя прорицателем, подбил людей на мятеж против церкви и обещал невиданное чудо. Белоозерских язычников обуздал сын Святослава князь Глеб. Укрыв под плащом топор, он обратился к кудеснику с вопросом, знает ли тот будущее. «Знаю все», — был ответ. Князь спросил: «Знаешь ли, что будет с тобою сегодня?» «Чудеса великие сотворю», — пророчествовал волхв. Глеб вынул топор и зарубил волхва, доказав тем самым, что пророком тот был никудышным. «Люди разошлись», — сообщает летописец. Так энергичными действиями власти было подавлено возрождение язычества на севере Руси.

В декабре 1076 г. князь Святослав умер. Эта внезапная, «от желвака» смерть князя, которому еще не было пятидесяти лет, нарушила сложившееся на Руси равновесие.

По ряду (закону) Ярослава Мудрого после смерти великого князя наследником становился не сын его, а следующий по старшинству рождения брат. Если прекращалось поколение братьев, престол наследовал сын старшего брата, после его смерти — сын следующего брата, и так далее. Когда умер Святослав Ярославич, оставивший пятерых сыновей, возник вопрос: считать его законным великим князем киевским или узурпатором, захватившим киевский стол при жизни старшего брата Изяслава?

От решения этого вопроса зависели и судьбы сыновей Святослава, потому что в Древней Руси существовал очень жестокий обычай. Людей, в чем либо провинившихся, «изгоняли из жизни», то есть лишали их права заниматься кормившим их семью делом. Существовало три категории таких людей: попов сын, что грамоте не выучился, купец задолжавший и смерд (крестьянин), от верви (общины) отклонившийся. В какой то степени это было справедливо. Попов сын мог наследовать приход отца, но для посвящения в сан нужно было знать грамоте и уметь служить литургию. Если из за лени попович грамоту не разумел, его из прихода изгоняли. Сам виноват, скажем мы, надо было учиться. Виновным считался и не отдавший долг купец: «взял в долг — верни». Был ли ограблен караван, потопила ли буря ладьи с товаром или купец попросту промотал чужие деньги — все это считалось вопросом праздным. Точно так же смерда, отколовшегося от своей верви, где его знали родственники и соседи, не принимали жить в работать другие общины, не интересуясь причинами изгнания.

Но была на Руси и четвертая категория изгоев, никак в своей беде не повинных. «А четвертый изгой: аще (если) князь осиротеет». В соответствии с этим принципом князь, осиротевший раньше, чем его отец смог занять великий стол, навечно лишался всех прав владения наследством предков. Следовательно, для сыновей Святослава в сложившейся ситуации выбор был очень жесток: они либо получали право занять в свою очередь великое киевское княжение, либо превращались в князей изгоев. Таким изгоем после смерти своего отца Вячеслава стал внук Ярослава Мудрого Борис, сидевший при жизни отца в Смоленске. То же случилось с Давыдом Игоревичем, сыном самого младшего сына Ярослава Мудрого — Игоря, также не дожившего до своей очереди занять киевский стол.

Естественно, что князья изгои стремились закрепиться на каком то из русских столов. Единственно возможным местом была далекая Тьмутаракань. Там и началась непрерывная борьба между изгоями, которых приглашали тьмутараканские иудео хазары, и Святославичами, потерявшими отцовский Чернигов и использовавшими контакты с ясами, касогами и половцами. Святославичи стремились вернуть черниговский стол отца, на котором закрепились сначала Всеволод, а затем его сын Владимир Мономах.

И вот в 1078 г. Олег и Роман Святославичи вместе с Борисом Вячеславичем двинулись на Русь из Тьмутаракани, чтобы мечом добыть свои удельные города. Против них выступили старшие князья — Изяслав и Всеволод. В страшной битве на Нежатиной Ниве около Чернигова погиб князь Изяслав — старик, проживший жизнь, полную взлетов и падений. Погиб и бросившийся в сечу за удел отца юноша Борис Вячеславич. Победу одержали старшие князья. Великим князем стал Всеволод, торжественно отпевший брата Изяслава. Таким образом, Святослава на великом столе сменил Всеволод.

Судьба уцелевших Святославичей была печальной: Роман Святославич в 1079 г. был убит в половецких кочевьях, а Олег, добравшийся до Тьмутаракани, был схвачен хазарами. Судьба Олега поражает нас своей исключительностью. Хазары передали Олега грекам. Князь жил в Константинополе, очевидно, как почетный пленник. Бездеятельная жизнь, к тому же лишенная какой либо перспективы, не могла не тяготить молодого, энергичного Олега. И тут ему повезло. Все изменило происшествие в императорском дворце, когда русские наемники, крепко напившись вина, решили произвести переворот и напали на императорскую спальню. Эта пьяная попытка успеха не имела. Греческие воины отбили нападение и загнали наемников в одно из дворцовых помещений. Проспавшись, буяны стали просить прощения и были прощены. Разумеется, их отправили из столицы в пограничные войска, где больше воевали с сельджуками, чем употребляли хмельные напитки. Русская гвардия при дворе базилевса была ликвидирована и заменена воинами из англосаксов.

После нелепого бунта пьяных варягов Олега Святославича, как русского, перевели на остров Родос. Там он женился на греческой патрицианке Феофании Музалон и через два года получил разрешение вернуться в Тьмутаракань, где укрепились поддержанные хазарами изгои Давыд Игоревич и Володарь.

В 1083 г. к причалу Тьмутаракани подошла византийская галера с «архонтом Русии» (греческий сан русского князя) Олегом и его молодой женой. Олег сошел на берег, и… в Тьмутаракани учинилась резня. Были истреблены иудео хазары, давние враги Олега, и изгнаны князья Давыд и Володарь. Ясно, что собственными силами Олег не смог бы расправиться с еврейской общиной Тьмутаракани. Кто мог поддержать нового князя и произвести эту жестокую экзекуцию? Очевидно, лишь коренные жители: ясы и касоги, и, возможно, половцы. Некоторые время Олег держался в Тьмутаракани, сохраняя отношения с Византией, а в 1094 г., отдав город василевсу Алексею Комнину, ушел с дружиной на Русь. Он взял в союзники половцев, выгнал из Чернигова своего двоюродного брата Владимира Всеволодича Мономаха и вокняжился в городе своего отца.

Л.Н.Гумилев
>Князь Владимир – воин, дипломат, святой?

Киевский, новгородский, московский?

Сейчас это может показаться удивительным, но Владимир Святославич, ныне почитаемый как святой равноапостольный и входящий в Соборы киевских, галицких, псковских и волынских святых, канонизирован был далеко не сразу.

Понятно, что первые несколько веков, пока Русская Церковь находилась в подчинении Константинопольского Патриархата, «притормозить» процесс канонизации славянских равноапостольных могли греки. Появление святых столь высокого ранга слишком уж поднимало статус едва-едва образованной епархии.

Однако до нашего времени дошли сведения о стихийном почитании в домонгольском Киеве бабки Владимира – княгини Ольги. В те времена якобы существовала даже гробница с её мощами, позднее утраченная во время монгольского нашествия. А вот с Владимиром Святославичем ещё несколько веков всё было очень неопределенно.

В «Похвале кагану Владимиру», вошедшей в состав «Слова о Законе и Благодати» середины XI столетия митрополит Иларион называет Владимира «блаженным». Но разграничить здесь дань уважения правителю, ещё памятному живым свидетелям, и намёк на совершившуюся канонизацию весьма сложно. Летописи того времени факт прославления киевского князя тоже не упоминают.

А вот все дошедшие до нашего времени Прологи и богослужебные книги XIV столетия уже содержат сведения о святом Владимире, единодушно помещая его память на 15 июля.

Среди медиевистов бытует версия, что прославление святого могло состояться во времена Александра Ярославича, а как свидетельство чудесной помощи князя Владимира была воспринята победа русичей в Невской битве 15 июля 1240 года. Но это значит, что впервые киевский князь был прославлен как святой…новгородский.

Общерусское же прославление святых Владимира и Ольги состоялось лишь в 1540-е годы, во время московских Великих соборов. Тогда же за святыми окончательно закрепился статус равноапостольных.

Язычник

«Первый Владимир» летописи – воинственный и коварный язычник. Он скор на подъём, решителен в действиях и никому не позволяет оскорбить себя. Стоило дочери полоцкого князя язвительно и публично намекнуть Владимиру на его низкое происхождение («Не хочу розути робичича», – заявляет строптивая княжна, у которой на примете есть более почётный жених), как Владимир нападает на Полоцк и берёт Рогнеду в жёны насильно, убив её отца.

Владимир-язычник не только отбирает у старшего брата невесту, но и идёт на него самого войной. Всё, что в силах сделать здесь летописец, – это снять со своего героя часть вины. Так убийство Ярополка, замысленное Владимиром, в его повествовании оказывается выполнено руками варягов по наущению изменника-воеводы Блуда. Сам же Владимир проявляет даже некоторое благородство, заранее предупреждая брата о том, что пойдёт на него войной.

Владимир-язычник расчетлив и по-своему даже бережлив. Так, варягов, совершивших убийство Ярополка, он не награждает, а просто отпускает к грекам, предварительно выбрав из них лучших себе на службу. Покорив воинственных болгар, Владимир дальновидно предпочитает не обкладывать их данью, как он делал с племенами послабее, а заключить мир.

Владимир-язычник женолюбив, воински удачлив, охотно ставит в разных местах идолов и приносит им жертвы. Обо всём этом, в том числе о военных завоеваниях князя, летописец говорит открыто и подробно.

Князь Владимир перед языческим капищем. Справа – идол Перуна

Выбор веры

«Второй Владимир» в повествовании летописца – «испытатель вер», выбирающий для Руси новую религию, которая призвана была объединить разрозненные племена.

Читая летописные статьи, начиная с 986 года ясно ощущаешь, что написаны они были православным книжником, который уже совершенно точно знал, чем закончится дело. Выбор князя здесь словно бы предрешён, а основная задача повествователя заключается в том, чтобы изобразить принятие Русью именно православия делом, максимально независимым от Византии, вмешательства которой в свои внутренние дела молодое славянское государство в те годы всеми силами старалось избежать.

Владимир здесь совершенно новый – непредсказуемый собеседник, тонкий дипломат и где-то даже осведомлённый богослов.

Показательно, что отношение князя к представителям разных религий в древней летописи существенно различается. Так, «сладко заслушавшись» болгар-магометан, рассказывающих князю-многожёнцу о порядках ислама, Владимир в то же время находит весьма бытовой предлог для того, чтобы отослать их ни с чём. «Руси есть веселие питии», – говорит он, и его слова звучат, как пословица.

Давних противников Руси – хазар, государство которых к тому же основательно «повоевал» отец Владимира Святослав, князь отправляет восвояси, проявив неожиданные знания основ иудаизма. «Где есть земля ваша», – интересуется насмешливый правитель, и иудеи уходят из Киева, посрамлённые дважды.

А вот с посланцами папского престола Владимир ведёт себя очень сдержанно и вынужден довольствоваться лишь туманной ссылкой на традицию: «Отцы наши не приняли этого». Исследователи склонны видеть в этой фразе намёк на западные миссии, захаживавшие когда-то ко двору княгини Ольги. Дипломатичность княжеского ответа понятна: ко времени описываемых событий официального разделения западной и восточной ветвей христианства ещё не состоялось.

Когда же ко двору Владимира приходит греческий философ, то он произносит такую несоразмерно длинную речь, включающую в себя пересказ сразу обоих Заветов, а киевский князь начинает задавать столь мудрёные вопросы, что их беседа местами напоминает катехизис.

Впрочем, дабы не проявлять слишком явной зависимости от греков, киевский князь даже после столь пространной беседы предлагает с окончательным выбором религии «ещё немного подождать».

Крещение великого князя Владимира. Радзивилловская летопись. Кон. XV в

Христианин

«Третий Владимир» летописи – князь-христианин, градо- и храмостроитель. Неожиданно в этой части повествования киевский правитель оказывается довольно слабым полководцем.

Правда, князь воюет с печенегами и даже побеждает их, но всё же большинство военных успехов Владимира в этот период оказывается связано с какими-то дополнительными обстоятельствами – доблестью юноши-кожемяки, находчивостью белгородцев (которые сумели убедить врагов, что кисель родится в их городе прямо из земли), обещанием построить церковь в Васильеве. В целом же перечень княжеских походов этого периода превращается у летописца в бесконечное «ходил, ходил, ходил» – и никаких конкретных результатов.

Не слишком удаётся Владимиру-христианину и поддержание порядка в государстве. Составитель летописи упоминает законодательные эксперименты князя, пытавшегося отменить смертную казнь («Боюсь греха»), отчего умножились разбойники, а затем денежные штрафы (отчего пришла в упадок армия).

Основное же внимание летописца в этот период жизни князя привлекают широкие пиры Владимира. А сам князь, сидящий за пиршественным столом вместе со своей дружиной и совещающийся с ней об устройстве страны и военных делах здесь чрезвычайно напоминает былинного «Владимира Красно Солнышко».

Крещение дружины князя Владимира

Прошло четыре века

В середине XVI столетия уже другой летописец вновь создаёт повествование о Владимире Святославиче – для «Степенной книги» – первой русской летописи, призванной не просто описать поток исторических событий, но подробно, по поколениям проследить историю царской династии.

Со времени составления «Повести временных лет» изменилось многое. Изменилась Русь – теперь это крупное государство, стремящееся выйти на политическую арену Востока и Запада как равное. Изменились литературные вкусы – пышная риторика и придворный официоз господствуют в документах этого времени. Какие же черты подчёркивает в древнем князе новый автор?

Бросается в глаза, что теперь князь для повествователя «блаженный», «равноапостольный», «приснопамятный» и «великий». Отдельно освещён вопрос о том, что его недаром назвали «Владимиром» – ибо владел всею Русской землёю, а до него древнерусских правителей так не называли. Упоминает автор и крестное имя русского правителя, сообщая, что в переводе оно означает «царь».

Особо оговорено происхождение Владимира от римского кесаря Августа. В начале XVI столетия легендарное родословие – «Сказание о князьях владимирских» – подробно, хоть и ощутимо погрешив против исторической правды, проследило эту родственную связь. Идея о ее существовании была популярна у русских правителей.

Понятие царской чести нынешнему автору, несомненно, знакомо, но он не касается древних сложностей русско-греческих отношений. Возможно, он просто точен в обращении с документами – некоторыми. Поэтому он с готовностью цитирует послание греческого патриарха Фотия о том, что русичи некогда были известны своей свирепостью, непрестанно совершали набеги на греков и поработили себе все окрестные народы, а потом «от мерзкого идолопоклонства обратились к любви и истинному благочестию, кое и стали держать усердно и неизменно».

Как видим, ни боевая слава русских князей, ни христианские добродетели той части династии, что позже приняла крещение, здесь не пострадали.

Однако Владимир, похоже, интересует автора не сам по себе, а, в первую очередь, как этой династии основатель. По крайней мере, о «самодержствии» князя (понятие, на самом деле, совершенно неприменимое к государственному устройству русичей X-XI веков, но это что – дальше в окружении князя появятся «боляре» и даже «чиновники»!), его многочисленном «плоде» и дальнейшем «роде» книжник XVI века говорит буквально при каждом удобном (и неудобном) случае.

Впрочем, непростой жизненный путь князя, и даже не слишком погрешая против древней летописи, автор здесь тоже пересказывает. Правда, делает он это очень конспективно, как бы извиняясь, и предлагая читателю «не смотреть на первое нечестие» Владимира, но лишь на его позднейшую благочестивую жизнь, и сообщая, что ранние поступки князя приведены в его повествовании лишь для того, «да никто же впадет в таковая».

К тому же из позднего рассказа отчаянно исчезают нюансы и полутона. Так, пришедших к нему посланцев от разных вер Владимир здесь выставляет очень решительно. На учение мусульман князь якобы «вознегодоваше», иудеям прямо заявил об их «зле», папским легатам сказал: «Идите восвояси».

А вот пространная речь философа, напротив, была воспринята князем с нескрываемым удовольствием и даже «усердием». Несомненно, подобная «чёрно-белая» картинка могла сложиться лишь в сознании книжника позднего средневековья, которому полемическая литература того времени была знакома куда лучше тонкостей дипломатического и дворцового этикета.

Речь грека-философа перед князем Владимиром

При столь явной заведомой склонности Владимира в пользу греческого православия очень странно и не вполне логично выглядит в «Степенной Книге» штурм Корсуни.

Ещё необычнее смотрится здесь переписка славянского князя с греческими императорами, в которой он одновременно выказывает им всяческое почтение, повествует об уже предпринятых шагах по изучению православия, просит о крещении, а заодно…и браке с их порфирородной сестрой. Причём оба императора тут же начинают выказавшего столь дерзкие намерения язычника всячески подбадривать и приветствовать, а сопротивляющуюся девушку увещевать и уговаривать.

Что говорить, нынешнему летописцу явно памятнее времена, когда последняя из греческих принцесс весьма охотно ответила согласием на брачное предложение из Московии, чем эпоха, когда в руке порфирородной гречанки византийские базилевсы отказывали даже императорам Священной Римской империи.

Крестившись, Владимир «Степенной книги» тут же обращается к своему окружению с весьма пространной речью, более напоминающей обширную церковную проповедь, так что лаконичная фраза древней летописи: «Познал я истинного Бога», оборачивается здесь страничным текстом. После этого крестятся и «боляре».

И далее в летописи начинается вереница крещений, которая отнюдь не ограничивается жителями Киева. Крестятся «сыны Владимира», печенеги, Суздальская земля, Новгород. Более того, теперь Владимир якобы отправляет уже своего «философа» к «срацинам» – татарам и волжским болгарам… Так живая, хоть и помещённая в некоторые рамки летописной условности, княжеская биография окончательно тонет под грузом придворно-церковного официоза.

Князь Владимир на освящении Десятинной церкви

Мы видим, что авторы разных эпох строят рассказы о Владимире Святославиче по своему вкусу и в связи с теми задачами, которые ставили перед ними современные им обстоятельства. Вычленить оттуда историческую правду сложно, порой она безвозвратно потеряна в веках. Может быть, именно потому единый образ святого Владимира – крестителя Руси – в древней литературе так и не сложился.

В известной степени, мы ищем его до сих пор.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *