Припять воспоминания

Авария на ЧАЭС. Воспоминания жителей Припяти

Во вторник, 26 апреля, исполняется 30 лет со дня крупнейшей техногенной катастрофы ХХ века по масштабам ущерба и последствиям — аварии на Чернобыльской атомной электростанции (ЧАЭС).

Непосредственные очевидцы катастрофы в эфире радиостанции Голос Столицы поделились своими воспоминаниями о той страшной трагедии.

«Утро 26 апреля 1986 года началось как обычно: я повела детей в школу и отправилась на работу», — вспоминает день аварии на Чернобыльской атомной станции жительница Припяти, учительница истории Вера Охрименко.

«26-го встала я, детей отправила в школу. Я должна была прийти на второй урок. Прихожу в школу, на крыльце лежали мокрые одеяла, стояли ученики в повязках. Всем говорили: «Хорошенько вытирайте ноги и идите в медпункт». А я так на них посмотрела, засмеялась и говорю: «О, у нас в школе новые порядки, что-то новенькое». Они мне ничего не ответили, я повернулась и пошла в медпункт. Там давали таблетки. Я говорю: «Что-то случилось, что за таблетки?». Они говорят: «Йод. А вы ничего не знаете?». Я говорю: «Нет, не знаю, а что случилось?». Они говорят: «На ЧАЭС авария. Никак не могут еще затушить». Я зашла в учительскую, паники не было, но все были такие сосредоточенные, как прибитые что ли этим событием. Я взяла журнал и пошла в свой класс. Захожу, уже окна были завешены одеялами. Дети взъерошенные, многих детей не было. Потом сказали, что мы должны быть в классе, никуда не выходить. Детей держали до самого вечера. Директор нас собрал на минутку и сказал: «Не паникуйте, там уже все нормально, и чтоб завтра на 9 все пришли на марафон». Мы пришли на второй день, ничего не сообщалось. Улицы, правда, мыли каким-то желтым раствором пенящимся, а вообще по улицам гуляли люди с детьми, с колясками», — рассказала она.

«Только на следующий день после аварии нам по радио объявили об эвакуации. Сказали взять только все необходимое. После этого все начали собираться», — вспоминает день аварии на Чернобыльской атомной станции Вера Охрименко.

Чтайте также — Врач: в Украине заболеваемость раком за 30 лет выросла на 15-25% не из-за ЧАЭС

«Взять с собой документы. Потом переодеться. На три дня одежду легкую. Ложку, кружку. Паники не было. Подходили автобусы потихоньку, все гуськом входили, садились по местам и затем выезжали. Все мы думали, что через три дня мы вернемся домой. В автобусе шутили, детки веселились, даже пели песни. Прошло лето, и решили поехать в Припять за вещами. Я поехала одна. И мне дали всего пять мешков. Правда, еще Вовка дал пять мешков. И таким образом у меня оказалось десять мешков. Привезли нас. Зашла я в свою квартиру, походила, походила, плачу. Взяла семь мешков книг. А потом три мешка кое-какой посуды, такой хрустальной, дорогой, постельное белье. И начали нас, всех жителей Припяти, начали разбрасывать по городам и весям. Меня, бедную, кидали, кидали. Вначале в Борисполь, потом Жуляны. И потом, значит, все-таки, Фастов.

Нам дали квартиру в октябре месяце. В Фастове нас очень плохо встретили. Во-первых, все со злобой. С ненавистью. И демонстративно вставали некоторые и говорили: «Вы, чернобыльские ежики, приехали, квартиры наши позабирали». Поэтому, это если сравнивать Фастов и сравнивать Припять, это же две обратные медали. Когда приехали в Фастов, оказались, как в мертвой зоне. И, конечно, очень жалко. Там бы, может быть, совсем жизнь по-другому бы сложилась, и судьбы по-другому бы пошли, чем здесь. И, все-таки, люди там были совсем другие. Совсем другие отношения были. Как-то по-другому друг к другу относились», — добавила женщина.

Жительница Припяти, тогда еще ученица 8-го класса Ирина Колондырец, вспоминает, что на следующий день после аварии жителям Припяти сказали, что их везут в палаточный лагерь в лес на три дня, и что после этого они вернутся домой. По ее словам, они тогда все в это верили, но домой так больше и не вернулись.

«На следующий день, 27 числа, нам сказали, чтобы ждали, что объявят эвакуацию. По радио сообщили, что в 15.00 будет эвакуация в городе Припяти. Сказали взять с собой самое необходимое – это вещи личной гигиены и документы, и продукты на три дня. Мы будем вывезены в лес, что готовится палаточный лагерь, потом дезинфицируют город, и мы вернемся обратно. Мы в это верили, и я была счастлива, потому что думала, что прогуляем школу. Никто, конечно, не думал, что мы никогда не вернемся обратно. Мы уезжали с надеждой, что мы вернемся домой. Единственное, что у меня мама была очень предусмотрительной, она забрала с собой деньги, книжки сберегательные, раньше были в Советском Союзе. Она, наверное, как чувствовала, что мы уезжаем навсегда. И, как оказалось, нас везли не в лес, а так вывезли в Полесское, село Бобер раньше было. Сейчас его тоже с лица земли стерли, потому что это полностью оказалась 30-километровая зона — радиоактивный поселок. Люди встречали очень радушно, ждали, за каждым автобусом был закреплен старший, который был со списками эвакуированных.

Нас вышла и встретила бабушка с дедушкой. Приняли нас очень хорошо, кормили. Мы у них жили, наверное, недели две. А потом ходили в школу там же в селе. А потом, когда мы уже поняли, что не вернемся больше никогда в Припять, нас, детей, пораскидали по всем лагерям Украины. Мы попали в «Молодую гвардию» и были практически все лето, а потом, когда пришла осень, нам надо было куда-то поступать. Так как я была ученицей 8-го класса и знала, что мне надо будет готовиться поступать либо в вуз куда-то, либо в 10-го класс, нас собрали в Пуще Водице, и мы готовились к поступлению там. И там я первый раз за лето увидела маму. Она приехала за нами. В моих воспоминаниях остался мой город, который когда-то, 30 лет назад, утопающий в розах. Я больше там ни разу не была», — сообщила она.

Ирина Колондырец вспоминает, что когда объявили об эвакуации, сказали взять только необходимые вещи. «Людям, например, запретили забирать своих животных. Сказали, что через три дня все вернутся назад. Поэтому мы все оставляли. И когда-то мне показалось, что я видела на киевских барахолках вещи из Припяти», — делится воспоминаниями жительница Припяти.

«Когда была подростком, мне было 15 лет, и мне очень хотелось иметь котика. И буквально за несколько месяцев до трагедии я принесла маленького котенка в дом. Он там так и остался. Но мы верили в то, что мы наложили ему еды на три дня, мы верили в то, что мы вернемся. Буквально накануне катастрофы, этой трагедии, я не могла понять, почему мой котик, он как бы взбешенный был. Он бегал с бешеными глазами по комнате и прыгал на шторы, потом спрыгивал обратно и бегал вот по всей квартире. Настолько, наверное, предчувствовал какую-то трагедию. Говорят же, что животные что-то чувствуют. Именно тогда мы, конечно, не понимали. Я думала, что взбесился мой котик.

Когда мама потом попала туда уже в сентябре месяце, приехала за вещами, естественно, не было никакого котика, ничего не было. И я очень сожалела тоже об этом, мне было так жалко, что эта несчастное животное осталось там. А вообще животных нельзя было…. Мы их оставляли. Нам нельзя было их забирать. Когда-то, мы родом из Казахстана, мы привезли с собой персидский ковер. Их было, наверное, не очень много на то время. И когда-то я его в Киеве видела. И маме показывала. «Мама, наверное, это наш ковер», — говорю. Может быть, я ошибаюсь. Но было такое. Вот настолько он похож на наш ковер. И мне казалось, что это наш ковер, который остался в Припяти. Мы его, конечно же, не забирали», — добавила женщина.

Читайте также: Последствия Чернобыля: в Украине пьют зараженное молоко — эксперт

Воспоминания жителей Припяти

И первый рассказ жителя Припяти, Сергея Нехаевва, эвакуированного из Припяти после аварии на ЧАЭС. Рассказ корреспонденту РИА Новости Ивану Щеглову о том, как все происходило:

— Как Вы попали в Припять, что это был за город?

— В Припяти я прожил 10 лет, с 1976 года. Сначала в город на молодежную стройку приехали родители, они работали на Чернобыльской АЭС, потом привезли меня. В Припяти прошла вся моя юность – это был замечательный город, чудесная природа, красивые улицы – все было очень красиво. В то время Припять можно было назвать эталонным советским городом. Город хорошо снабжался и имел все необходимое, он быстро строился и развивался. Поскольку основную часть населения составляла молодежь, было очень много детей. На такой небольшой город было 5 больших школ. Обозначения первых классов доходило до литеры «Л». Кроме того, научный потенциал города был очень велик – работать на ЧАЭС приезжали со всей страны высококлассные специалисты.

— Какой Вы запомнили ночь аварии?

— Авария произошла в ночь с пятницы на субботу 26 апреля. Я тогда учился в 10 классе. Тогда в школьной программе у старшеклассников были так называемые воинские сборы для подготовки к службе в армии. Обычно они проходили в воинских частях и училищах, но поскольку нас было очень много, мы проходили их при школах – спали вместе с курсантами на раскладушках в спортзале. В пятницу у нас как раз были занятия, поэтому все ночь мы проспали как убитые, а утром нас не выпустили из школы. Естественно все сразу напряглись – мы уже были достаточно большими, что бы понять, что что-то произошло. Наши родители работали на станции и мы имели представление о том с чем они работают и об уровнях угроз. Сначала был информационный вакуум и никто ничего не знал. Потом появились слухи – что-то случилось на станции… позже нас отпустили по домам, где меня ждала самая неприятная весть – отец в больнице. Он работал старшим инженером-механиком на первой очереди и в ту ночь был в смене, оказавшись в числе первых пострадавших от катастрофы. Мы еще не знали, что именно произошло, но из окон нашей квартиры была видна АЭС. Обычно отсвечивавший голубоватым энергоблок был черным. В тот день мы гуляли по городу, я даже отнес отцу в больницу передачу, но в городе чувствовалась напряженность. Когда стемнело и я из окна посмотрел на ЧАЭС, то увидел внутри красное зарево – там горел графит. Это были самые страшные и тревожные день и ночь.

— Что Вас больше всего тронуло?

— За неделю до аварии в городе началась «неделя ГО». в то время моей сестре было восемь лет и в школе им было велено приготовить марлевые повязки на лицо. Утром в субботу об аварии еще никто не знал, она пошла в школу, откуда их потом не выпускали. Учительница младших классов заставила детей надеть повязки, и когда их наконец отпустили, это было очень печальное зрелище – напуганная маленькая девочка, плачущая, не понимающая что происходит. С большим портфелем в руке и марлевой повязке на лице. Выглядело это дико и страшно…

— Расскажите об эвакуации. Как она проходила?

— Слухи об эвакуации начали появляться на следующее утро. Хочется особо отметить, что разговоры о панике, которая была в городе – бред. Никто не паниковал, все было спокойно, и на мой взгляд по тем временам эвакуация была проведена блестяще. В 9 утра по радио объявили об эвакуации, а около трех часов дня нас уже не было в городе. Сначала мы жили в окрестных селах, поскольку ходили разговоры что мы вернемся в город, но потом стало понятно что этого не будет – села тоже начали переселять. Месяц я прожил у родственников, а потом поехал поступать в институт в Москву.

— Когда вы снова поехали в Припять?

— Я «вернулся» в Припять в 1994 году. Тогда город был еще в нормальном состоянии, коммуникации еще кое-где поддерживались. Даже работал бассейн – в нем купались находящиеся там вахтовики. Когда ехал, очень сильно переживал, думал что нахлынут воспоминания, однако ничего такого не произошло… Да, было печально, однако чувствовалось что он не живой.

— Вы часто вспоминаете Припять?

— Забыть Припять невозможно, ведь там прошли мои юношеские годы. Я часто общаюсь и встречаюсь со своими одноклассниками, мы вспоминаем наше общее прошлое. Есть такие люди, которые говорят, что не хотят видеть Припять в таком виде как сейчас – хотят помнить ее такой, как тогда, другие наоборот стремятся туда снова и снова. Ностальгия есть. Там был определенный уклад жизни, который пришлось резко поменять, однако и страна тоже сильно изменилась. У нас есть четкое разделение на ДО и ПОСЛЕ. Причем период «до» связан с СССР и спокойной жизнью в Припяти, а период «после» с непонятками в стране, финансовой настабильностью. Причем авария, можно сказать, произошла в этот переломный момент. А пик ностальгии приходился на первые три года после эвакуации, позднее все начинается потихоньку забываться. Сейчас это просто память и часть прошлого.

Иван Щеглов

Далее рассказ на одном из форумов, который начинается так. Я родилась в Припяти в 1977 году и жила там до 27 апреля 1986 года. На момент аварии мне было 9 лет, так что я всё помню, насколько, конечно можно помнить события двадцатипятилетней почти давности:

О том, что что-то стряслось я узнала утром 26 апреля (это была суббота). Мама разбудила меня в школу и выяснилось, что Дина, моя старшая сестра, не уехала на соревнования. Хотя должна была ещё в шесть утра. На вопрос «почему?» мама как-то невнятно ответила, что их не пустили. Кто не пустил? Как не пустил? В общем, мама с Диной честно притопали к шести на автостанцию и там люди в форме велели им разворачиваться и быстро идти домой. Почему? Потому что. Быстро идите домой. Это шесть утра. Напомню, рвануло в половине второго ночи. Спросить и посоветоваться маме было не с кем: телефона не было, отец уехал в командировку, а стучать к соседям было рановато. В результате утром мама отправила нас с Диной в школу.

В школе тоже творились невиданные до сих пор вещи. Перед каждой дверью лежала мокрая тряпка. Возле каждого умывальника имелся кусок мыла, чего раньше никогда в жизни не было. По школе носились технички, протирая тряпками все что можно. Ну и конечно слухи. Правда, в исполнении второклашек слухи о взрыве на станции выглядели всем уж нереально, а учителя ничего не говорили. Так что я не переживала особо.

А уже вначале второго урока в класс зашли две тётечки и быстро раздали нам по две маленькие таблеточки…

Я до сих пор думаю — как бы не хаяли впоследствии действия самых разных ответственных товарищей в ту ночь, но. Директоров школ и садиков должны были поднять с постели, чтобы в восемь школы были выдраены, мыло разложено, а учителя проинструктированы на предмет окна-не-открывать-ни-в-коем-случае. И йодные таблетки раздавали детям уже в 9 утра. Как знать, может я сегодня не инвалид именно потому, что мне дали те таблетки утром, а не вечером. (Так, для справки. В наших местах человекам всегда немножко не хватает йода. И щитовидка, которой это йод нужен, активно его тянет. А из реактора выбросило в воздух добрячее количество радиоактивного йода. И тут начались нехорошие наперегонки — если успеть сунуть в организм нормальный йод — всё хорошо. Но если щитовидка цапнет радиоактивного — всё плохо. Вывести его уже нельзя, функция нарушается необратимо.

Уроки мы досидели все, но после всем велено было идти прямо домой и на улице не гулять. Последний учебный день в припятских школах. Всё чисто вымыто, окна закрыты:

В бассейн нас мама уже не пустила. Соседи метались друг к другу и передавали новости. Надо сказать новости были умеренной страшности: да сильный взрыв, да пожар. Но пожар естественно тушат и надо понимать потушат в конце концов. Про радиацию естественно все догадались, но какой конкретно уровень в Припяти? И какой нормальный? Насколько вообще всё это страшно? И что делать, если уехать из города уже нельзя и связь междугородняя не работает?

Говорят, часть народа таки рванула на своих машинах через лес. И говорят, они отгребли самые большие дозы, поскольку проехались по самым грязным местам. Не знаю, но верю. Лес-то реально порыжел вокруг станции.

Вечером таблетки разносили по квартирам. Но к тому времени народ сообразил наглотаться обыкновенного йода с молоком.

А рано утром 27 апреля объявили эвакуацию. Разумеется временную. Но для полного ступора хватило и «временной». Эвакуация это что-то из фильмов про войну. Куда нас повезут? Насколько? Где мы будем жить? А как же работа? А как детей грудных везти? Домашних животных брать или нет? Что из вещей брать? Денег сколько? Документы? Еду какую?…Катастрофа на самом деле.

Во двор нас выгнали к 12-и. Не знаю зачем так рано. Потом еще два часа все мялись во дворе. Расспрашивали дядьку милиционера куда едем и насколько. Куда он не знал, но пообещал, что вернёмся через три дня. Вот и знаю, что не мог он ничего другого сказать, а всё равно обидно:

Наконец и к нам автобус завернул. То есть два или три даже, не помню. Погрузились и поехали. Когда мы влились в общую автоколонну, народ как пришибло: Бесконечная, чудовищная колбаса: Припять это почти 50 тысяч человек — больше тысячи автобусов. Как-то вдруг почувствовалось, что если пригнали за 36 часов БОЛЬШЕ ТЫСЯЧИ автобусов, то всё серьёзно.

Кстати сейчас только понимаю, что эвакуация Припяти это был логистический подвиг. Я не знаю когда было принято решение вывозить людей, но на организацию вывоза и расселения (!) 48 тысяч было чуть больше суток. Это уму непостижимо, если вдуматься.

Ехали тоже муторно и долго. Останавливались где-то в полях, снова ехали. Постепенно автоколонна рассасывалась по сёлам. Наши несколько автобусов остановились в селе «Яблонька». (Кстати глянула по карте. Аж Ровненская область!) Вечер, темнеет. Вышли помятые припятчане, вышли пришибленные местные. Вышел председатель. Расселение выглядело так: председатель тыкал в семью местных и объявлял кого они забираю к себе. Тыкнутые/объявленные расходились по домам.

Честно говоря, наверно в наше время такое не возможно. Нет, вы представьте, то вас вызывают во двор, пусть даже с милицией и горисполкомом в полном составе и объявляют, что вы должны поселить у себя каких-то людей, вывезенных из заражённой зоны, причём бесплатно и неизвестно на сколько. Сейчас бы народ скрутил законную конституционную фигу в такой ситуации. А сельчане нас приняли и слова против не сказали. Расспрашивали и сочувствовали.

Нас забрала к себе семья хорошая, но уставшая и замученная какими-то своими проблемами. Накормили ужином, уложили спать. Спасибо им.

А утром мама приняла решение добираться к бабушке с дедушкой в Черкасскую область. Мы ещё верили, что через три дня сможем вернуться, но сидеть три дня на шее у замученной семьи не хотелось. Позавтракали, попрощались и потопали к трассе. Собственно, припятских топала целая колонна, уезжали все, кому было куда.

На перекрёстке просёлка с трассой стоял гаишники и тормозил для нас попутки. Просил отвезти на автостанцию. Вряд ли нашему водителю было нужно на автостанцию, но он нас отвёз.

На автостанции естественно была полная неразбериха с автобусами и билетами — большая часть рейсов была отменена, на вокзале свалка. Но нас посадили. И наверно довезли бы бесплатно, если бы у мамы не было денег. Припятчане уже стали всесоюзными погорельцами:

К вечеру добрались до родного села. Бабушка плакала и у деда глаза были красные. Похоже, они нас уже не надеялись увидеть живыми. Было кстати отчего. Официальных сообщений — никаких. Связи с Припятью нет. Город закрыт. А слухи ходят примерно такие: ЧАЭС взорвалась, слой пепла 20 см, живых не осталось. Вот что им было думать трое суток?

А ещё через день прилетел папа. Он страху тоже натерпелся, но меньше. Головная контора «Гидроэлектромонтажа» находилась в Питере — там ему объяснили что к чему, отпустили в срочный отпуск, а куда ехать он сам догадался. Папа немедленно сунул нас в машину и отвёз в черкасскую областную больницу.

Больница оказалась забита припятскими — всех принимали укладывали в стационар, хотя совершенно не представляли, что с нами делать. Для начала отвели в подвал. К дозиметристу. Видимо его прислали откуда-то срочно. Обмеряли нас дозиметром. И даже неохотно сообщили результаты. В разных местах от 50 до 600 микрорентген. Но на вопрос » а норма сколько?» честно ответили, что понятия не имеют.

По поводу дозы, сразу скажу — даже сейчас определить много это или мало не могу. Во-первых, это тогда дозы мерили рентгенами, ну БЭРами ещё. А сейчас глянула — греи, зиверты какие-то… Но вот из Вики выяснила, что в среднем эвакуированные получили по 0,33 зиветра, а отсюда узнала, что 0,33 это средняя доза. И вот ещё цитата. «Выдающийся шведский радиобиолог Р.М.Зиверт еще в 1950 г. пришел к заключению, что для действия радиации на живые организмы нет порогового уровня. Пороговый уровень — это такой, ниже которого не обнаруживается поражения у каждого облученного организма. При облучении в меньших дозах эффект будет стохастическим (случайным), т. е. определенные изменения среди группы облученных обязательно возникнут, но у кого именно — заранее неизвестно. » То есть сколько мы получили неизвестно и как нам это аукнется — тоже.

В больнице нас продержали две недели. Развлекали ежедневным мытьём по полтора часа, ежедневными анализами и горстями витаминов. Через неделю народ взвыл и затребовал свою одежду и немедленную выписку. (Одежду отобрали в первый же день — выдали больничные пижамы и халаты.) На что народу объявили — мол, мы бы и рады, но одежды нет. Её отправили на дезактивацию и когда вернут не известно. Народ приуныл, но в халате и тапочках из больницы не выпишешься.

А ещё через неделю пришли деньги на новую одежду. Не знаю как это технически и бухгалтерски делалось, но с нас сняли мерку и через день привезли новую одежду. Не помню, что досталось маме, а нам с Диной два платья. Оба на три размера больше чем нужно. В результате моё платье надели на Дину, а меня завернули динино и мы отправились в магазин, даже не заезжая домой. Купили мне нормальное приличное платье. А потом заехали в парикмахерскую и срезали мои замечательные длинные волосы — они продолжали фонить даже через две недели ежедневного яростного мытья:

Эвакуация для меня на этом закончилась, началось время «после аварии»…

Неизвестный автор

И в третьем воспоминании предлагаю прочесть воспоминания, которые написаны под заголовком: «Горькая правда о Чернобыле, или как я попал в разведку».

Очень много написано об ужасной трагедии на Чернобыльской АЭС. Это и выступления официальных лиц, и статьи журналистов в газетах, и воспоминания самих ликвидаторов. Вот и я тоже решил написать свои воспоминания, рассказать свою правду о Чернобыле, какой бы горькой она не была. Но это будет чистая правда о том, как меня призывали, как меня продали в разведку, о моей работе на станции, о наградах и почему они так обесценены, о том, что можно было избежать лишних жертв, и о моей жизни после аварии, как нас встречали,как нас лечили. Жалею только об одном, что не начал раньше, прошло так много времени и многие имена и фамилии тех с кем я был на станции, стерлись с памяти. Но сам Чернобыль забыть невозможно, как не старайся, и поэтому я расскажу все, что со мной приключилось, всю правду, какой бы она не была. Хочу также отметить, что все, о чем я буду писать, произошло со мной и все выводы будут основываться на моих впечатлениях.

Когда в Чернобыле случилась трагедия я жил в п.Новобурино Кунашакского р-она Челябинской обл. Работал водителем в совхозе. Никаких официальных сообщений об аварии не было, лишь по слухам узнали, что где то произошла авария. И лишь в конце 86 года в совхоз пришла бумага из военкомата о том, что двое наших односельчан отказались ехать в Чернобыль. Что тут началось. Собрания, на которых их осудили, лишили всех заслуг, короче сделали из мужиков козлов отпущения. Вскоре наш военкомат начал призыв людей на ликвидацию аварии. Я все думал и надеялся, что меня не призовут, так как во первых — я служил в Ракетных Войсках Стратегического назначения, во вторых мне был 31 год, а набирали не моложе 35. Как же я ошибался.

И вот лето 1987 года. Мне и еще нескольким односельчанам пришли повестки из военкомата. Прибыли в назначенное время в военкомат, где нам сказали, что мы будем проходить медкомиссию для отправки в Чернобыль. На вопрос — можем ли мы отказаться, был дан ясный и четкий ответ: Кто откажется, то дело передадут в прокуратуру и два года условно обеспечено. Медкомиссию в районной больнице прошли легко и быстро и 10 августа нас направили в Гарнизонную поликлиннику в г.Челябинск и по заключению гарнизонной военно-врачебной комиссии от 10 08 87 г. я был признан здоровым и годным. После этого нас еще дважды вызывали в военкомат, но оба раза отменяли призыв — то уже набрали группу, то опоздали. И целых три месяца мы были в напряжении и ожидании вызова. И вот 15 ноября пришла очередная повестка явиться в военкомат с вещами и документами. В военкомате при проверке моих документов выяснилось, что срок медкомиссии истек 10 ноября, так как прошло уже три месяца. Тебе же надо по новой проходить комиссию, сказал майор и тут же исправил 10.08 на 19.08. Так я был лризван в Чернобыль.

И вот на стареньком холодном автобусе нас повезли за 300 километров в г.Златоуст и по дороге мы все промерзли до костей. Но на этом наши приключения не закончились. Прибыв в воинскую часть в Златоусте, мы расположились в ДК части, но вскоре выяснилось, что прибыли не туда, а наша часть находится рядом. Это была старая расформированная ракетная часть, на базе которой формировалась новая. На территории стояло несколько бараков, полевые кухни и большое количество военной техники. Нас завели в барак, где стояло несколько столов за которыми сидели офицеры. Началась мандатная комиссия, где отсеивались неугодные элементы то есть те, кто был судим. Из нашей партии двоих отправили обратно. Из пяти человек из нашего села призывавшихся вместе со мной в этот раз я попал один. Двое оказались судимы, один специалист КИПовец, а еще один просто откупился, у него родственник работал в торговле. Тут же нам выдали военную форму и развели по баракам. Утром нас распределили по взводам и ротам и сказали, что мы попали в учебную часть, где нас будут учить обслуживать и ремонтировать спецтехнику. Как потом нам разъяснил наш ком взвода, основные работы в Чернобыле уже завершены, но в отстойниках стоит очень много военной техники, которую надо ремонтировать. А что именно и как ремонтировать — мы, говорит, и сами не знаем, поэтому будем изучать прибор ДП-5А, который я знал как пять своих пальцев еще с армейской службы. Так началась моя служба в в/ч 29767, взвод по ремонту техники и хим.оборудования. Служба в учебке нам показалась кошмаром, в бараках холодно, мороз под -30, кормят плохо, занимались в основном хозработами, выгружали кирпич для строительства столовой, чистили снег. Без преувеличения все ждали отправки в Чернобыль. Однажды к нам в расположение, где мы занимались, заглянул офицер, который, как оказалось, только что вернулся из Чернобыля, куда сопровождал партию партизан. Мы его стали расспрашивать, как там и что. Он рассказал о своей поездке и ненароком обмолвился, что в частях, куда прибывает пополнение, за деньги или спиртное можно сделать любую отметку о прибывании в зоне. А ведь по закону не важно, сколько ты пробыл в зоне, час или сутки. Вот так, оказывается, и становились ликвидаторами. И вот 30 ноября 1987 года у нас забрали военные билеты, выдали сухие пайки и ночью повели на вокзал. Первую партию из 30 человек отправили в Чернобыль. Ехали поездом через всю Россию и 2 декабря прибыли в г Киев, затем в Белую Церковь и на следующий день нас на автомобилях повезли в с.Ораное.

Вечером 3 декабря прибыли в расположение 25 бригады на распредпункт, куда за нами должны были прийти представители частей. Как потом выяснилось, по записи в военном билете я направлялся в одну из частей начальником ремонтной мастерской. Нас завели в палатку и сопровождающий нас офицер вместе с нашими военными билетами ушел к дежурному. Через некоторое время зашел незнакомый офицер называет несколько фамилий и уводит ребят, затем еще один и еще. И вот заходит такой же, как и мы, партизан и называет две фамилии — мою и Вити Пухова. Мы с вещами выходим из палатки и я направляюсь к воротам. Нет-нет, шепчет партизан, давай сюда и мы заходим за палатку, подходим к сетчатому забору, перебрасываем через него свои мешки и перелазим сами. Бежим опять — скомандовал наш сопровождающий и мы побежали. Это что такая конспирация что ли, думал я, убегая все дальше и дальше, от кого это мы так прячемся. Отбежав метров 200-300, наш попутчик оглянулся, сказал что все спокойно и мы пошли шагом. На наш вопрос- почему ушли таким образом, мы услышали ответ, который нас шокировал. Оказывается нас просто напросто обменяли на пару ботинок. Вот так меня продали в разведку. Оказывается на станции сотрудникам выдавали спецобувь — кожанные ботинки с липучками, которые очень ценились. Обойдя расположение 25 бригады, мы подошли к маленькому палаточному городку, состоящему из 4 больших палаток, 3 маленьких и 2 вагончиков, которые приткнулись к забору, который ограждал городок 25 бригады. Мы с Виктором оказались не единственными, кого в тот день привели в эту часть. На следующий день привели Илью Земляченко и еще несколько человек. Как это делалось, я не знаю, может земляки у кого то там на пункте были, может за деньги продавали, а может как нас меняли. Но факт остается фактом,а где то в январе, когда я уже ездил на станцию, к нам привели аж 15 человек, которые шли целевым направлением в одну из частей. Они были уже зачислены в штат нашей части, уже получили пропуска и ездили на станцию когда один из них поехал домой по семейным обстоятельствам. В военкомате, куда он прибыл для отметки, он узнал, что их объявили в розыск как дезертиров так как из части, куда они должны были прибыть, постоянно приходили запросы, где пополнение. И вот, после 15-20 дней службы в нашей части их перевели в другую, а в нашей части целый месяц не было пополнения. Все объяснялось очень просто. Прошли слухи, что нас призвали на шесть месяцев, а кому это надо, а в штате нашей части было 100 человек и вот привели пополнение, кто то едет домой, и так было все время пока я там был. Так я попал в в/ч 38867 — отдельная рота разведки, которая вела дозиметрический контроль и разведку как на самой станции, так и по внешнему периметру вокруг станции. А о работе на станции я постараюсь рассказать в следующий раз.

Илья Верещак 2010 г.

Так же в конце предлагаю Вам более полную версию рассказа «Горькая правда о Чернобыле, или как я попал в разведку» в .pdf формате, который вы можете скачать по .

Роль и место

2008 год стал для русскоязычной блогосферы годом окончательного признания. В 2007-м первый вице-премьер Дмитрий Медведев поражал рунетчиков своими познаниями в олбанском языке, а в 2008-м президент Дмитрий Медведев стал standalone-блогером вроде Апача (которого можно зафрендить ).

Ведение блога превратилось в такую же естественную социальную практику, как чтение газет (их, конечно, далеко не все читают, но, по крайней мере, все понимают, зачем это надо). Леонид Парфенов с помощью ЖЖ написал страшно интересную книгу, американская газета The New York Times научилась общаться с российскими читателями, русская версия журнала Esquire чуть было не покорила блогеров («чуть было не» трудно объяснить чем-либо, кроме обычной глянцевой безалаберности), Лента.Ру приспособила блог для освещения предвыборной кампании в США.

Блогосфера перестала быть чем-то отдельным, обособленным, кастовым, не всем понятным и доступным, а стала полноправной частью общественной жизни России.

Исследователи из «Яндекса» и из «Супа» отмечают, что количество читателей блогов неуклонно и быстро растет. При этом рост числа активных блогеров в 2008 году сильно замедлился. Это тоже свидетельствует об изменении общественной роли блогосферы: она, хоть и с многочисленными оговорками, но все-таки стала источником информации, а не только средством самовыражения. Вот, например, не далее как 14 декабря Дмитрий Быков, комментируя в своей программе на радио «Сити-FM» ситуацию во Владивостоке (там поднялась волна протестов против повышения пошлин на импортные машины), сказал: «К сожалению, основным источником информации стали блоги». А почему, собственно, к сожалению?!

Расплодились проекты вроде PolitOnline имени Тарлита, которые замеряют по блогосфере общественные настроения. Ну а что, вполне себе забавно. Надо только делать поправку на то, что среднестатистический российский блогер — это 22-летняя москвичка, которая ведет блог меньше двух лет, обновляет его раз в пять дней, имеет 19 читателей и получает по 10 комментариев к каждому посту.

Впрочем, это все отвлеченные рассуждения. Перейдем к конкретике.

Три буквы, вторая «у»

Самой популярной и самой бурной блоговой площадкой, несмотря на все невзгоды, остался LiveJournal. Главная невзгода ЖЖ называлась почти так же коротко и невзрачно, как он сам, — «Суп». Эта компания, в которой светило российского медиабизнеса Эндрю Полсон* и его команда на деньги Александра Мамута выдумывают 1001 способ монетизации трафика, купила «Живой журнал» у американской Six Apart аккурат в конце 2007 года. За истекший год «Суп» вдоволь навоевался с ботами, произвел в ЖЖ некоторые не очень приятные пользователям изменения (убрал, а потом вернул базовые аккаунты, развесил прямо посреди постов рекламу), несколько раз по-крупному поскандалил с пользователями (нарвавшись даже на бойкот**) и, видимо от отчаяния, частично продался «Коммерсанту», получив в качестве оплаты Газету.Ru, которая, в отличие от «Супа», деньги зарабатывать уже давно научилась.

«Коммерсант» стал действовать по принципу «больше трэша и угара» и выдвинул в совет директоров «Супа» самого, пожалуй, скандального блогера, какого только знал Рунет, — Артемия Лебедева. Помимо этого, Тема в уходящем году отличился маниакальным стремлением стать не только самым одиозным, но еще и самым популярным блогером, суспендом по обвинению в детской порнографии с последующим триумфальным возвращением и катастрофической по своим последствиям экспедицией на «мумусике» через всю Россию с заездом в некоторые сопредельные страны. «Мумусик», кстати, все еще продается. Самовывоз из Монголии.

Кроме того, «Суп» усугубил выборную лихорадку уходящего года: он создал в ЖЖ Наблюдательный совет и провел в него выборы. ЖЖ-юзер churkan, выигравший выборы в кириллическом секторе, теперь называет себя «депутатом юденрата от унтерменшей». Зачем кому нужен Наблюдательный совет — непонятно.

Короче говоря, всего за год «Суп» стал самой ненавидимой блогерами компанией и продемонстрировал свою беспомощность в том, что касается налаживания отношений с пользователями, не говоря уж о совершенствовании ЖЖ. Замечательный в своем роде результат.

Попутно из «Супа» один за другим уходили его самые знаменитые сотрудники: сначала Николай Данилов aka Норвежский Лесной, а потом и сам Антон Носик, который, видимо, устал бороться за правильное наименование своей должности («евангелист», эксперт по социальным СМИ, но никак не руководитель службы блогов) и отдуваться за все скандалы, которые в ЖЖ происходили.

.title А тем временем…
За пределами ЖЖ блогерская жизнь протекала не столь разнообразно. Самая бурная «движуха» случилась на LJR, на котором в марте был взломан дневник хакера Хелла, легендарного взломщика блогов Виктора Алксниса, Андрея Мальгина и других. Хелл заявил, что администрация сервиса (лично Михаил Вербицкий aka Тифарет) попросту «слила» его пароль некоему незадачливому хакеру. В итоге Хелла засуспендили, он перебрался на другую площадку и через некоторое время взломал ЖЖ политолога и правозащитника Владимира Прибыловского. Прибыловский в ответ чуть было не деанонимизировал Хелла. Бои местного значения не стихают до сих пор.

Скандалов в ЖЖ, надо сказать, и помимо Носика и «Супа» происходило предостаточно. Вспомнить хоть изгнание из ЖЖ Максима Кононенко aka мистер Паркер, который наконец нарвался на окончательный и бесповоротный суспенд своими призывами разбомбить Великобританию и ловить на расчищенном участке Атлантики мойву в промышленных масштабах.

И уж совсем любопытная история приключилась с писателем Сергеем Лукьяненко, одним из самых популярных и заслуженных российских блогеров. Раньше из ЖЖ уходили из-за политики его администрации, из-за разногласий с Конфликтной комиссией, из-за технических недоработок или из-за национальности «хозяев» сервиса. А Лукьяненко ушел из-за разногласий с пользователями. Попросту говоря, не выдержал флейма. Впрочем, ушел он ненадолго: недели не прошло, как он завел новый ЖЖ. С премодерацией комментариев.

Такие дела

Вернемся к тому, с чего начали, — к изменению общественной роли блогосферы. Грань между онлайном и офлайном стерлась уже даже в умах провинциальных милицейских чиновников. Это, между прочим, не очень хорошо. Когда интернет не принимали всерьез, в нем не видели угрозы и ни у кого не чесались руки наводить в нем порядок. Теперь — ой как чешутся.

Еще в прошлом году Виктор Алкснис (тогда еще госслужащий категории А, точнее — депутат Госдумы) отправился в эпический поход против интернет-хамов, который так ничем и не закончился. Тогда блогеры вдоволь посмеялись над Алкснисом, объясняя ему, что «это интернет, деточка», и упивались своей анонимностью и безнаказанностью. Но потом случилось дело Саввы Терентьева, и акценты пугающе сместились.

Савву Терентьева, напомним, судили за комментарий в ЖЖ, в котором он обозвал сотрудников правоохранительных органов «ментами неверными», прямо выразил ненависть к ним и пожелал им смерти от огня. Бесчисленные социогуманитарные и лингвистические экспертизы донельзя усложнили структуру российского общества (в нем были обнаружены социальные группы «менты неверные», а потом и «гопота») и доставили рунетчикам много веселых минут. Терентьев в итоге получил год условно, а российская судебная система — первый прецедент осуждения за комментарий в блоге.

Но не скудеет уральская земля (Терентьев из Сыктывкара) на интернет-героев и мучеников. Спустя всего три месяца в Перми был осужден и приговорен к штрафу блогер Дмитрий Ширинкин, чей пост в ЖЖ tetraox о том, что он всех ненавидит и собирается стрелять в людей, суд счел заведомо ложным сообщением о теракте. Блогер уверял, что пост был просто «литературным произведением», но его не послушали. Материалы дела Ширинкина были не менее забавны, чем дела Терентьева, и не в меньшей степени свидетельствовали, что милицейские, прокурорские и судейские в этих ваших интернетах почти ничего не смыслят. И что с законодательной базой у нас все не очень хорошо. Но ни то, ни другое не мешает людям в погонах и мантиях возбуждать дела, проводить следственные действия, судить и приговаривать. А людей с мандатами (депутатскими) и, как правило, с примерно тем же уровнем компетентности, побуждает снова и снова разглагольствовать, что в интернете царит вседозволенность и с этим надо что-то делать.

И вот уже сенатор Владимир Слуцкер, изнуренный борьбой с неким интернет-ресурсом***, плодит страшноватые законопроекты. И вот уже татарского оппозиционного политика Ирека Муртазина обвиняют (в строго юридическом смысле) в клевете на президента Татарстана Минтимера Шаймиева за распространение посредством блога несколько преувеличенных слухов о смерти последнего. И вот уже художнику и составителю знаменитого словаря русского мата Алексею Плуцеру-Сарно грозит тюрьма за ЖЖ-репортаж о нашумевшей акции арт-группы «Война» с крайне неприличным названием (что-то про наследство и медведей). И вот уже следователи по злополучному «новгородскому делу» жалуются, что из-за истеричных ЖЖ-юзеров (которых недоброжелатели окрестили «сектой свидетелей Антонины») стало совершенно невозможно работать. А дело, кстати сказать, получило неожиданное развитие и шансы протянуться еще дольше, хотя казалось, что это уже попросту невозможно.

Блогеры, конечно, тоже хороши. Уж сколько раз твердили миру: не дразните гусей! Одно дело — когда весь ЖЖ ходуном ходит от перепалки Кати Гордон с Ксенией Собчак. Эти две — дамы, в общем-то, безобидные. Да даже когда в личную жизнь Владимира Путина лезут «гриппозным носом» — тоже не страшно. Тут другая крайность: Путин — он слишком высоко и далеко, чтобы разбираться с какими-то там газетами и блогерами. А вот сенаторы, депутаты и разнообразное местное начальство — это дело другое. Эти бывают склонны к сутяжничеству и навредить могут всерьез. Причем как отдельному блогеру, так и сообществу в целом. Онлайн и офлайн стали неразделимы, и в онлайне стали действовать некоторые правила, которые до сих пор распространялись лишь на офлайн. Придется привыкать.

Привет из офлайна

Российская блогосфера уже, в принципе, доросла до того, что ее одной достаточно, чтобы быть в курсе того, что творится в стране. Читать газеты и новостные сайты, смотреть телевизор и слушать радио, в общем, уже не обязательно: все самое важное и интересное все равно окажется во френд-ленте, в RSS-ридере или, на худой конец, на главной странице поиска «Яндекса» по блогам. Но если уж обозревать блогосферу, то гораздо интереснее поговорить о тех событиях общественной жизни, которые в ней получили какое-то дополнительное значение. С этой точки зрения лишь несколько информационных поводов уходящего года по-настоящему заслуживают внимания.

Блогосфера научилась восполнять информационные лакуны. Именно в ней обосновалась, например, политическая сатира, которой почти не осталось места в традиционных СМИ. Обычно она, конечно, довольно злая, зачастую нецензурная, но это не обязательно.

Пока журналисты ищут и никак не могут найти потерянную эмоциональную связь с читателями, эти самые читатели при помощи блогов устанавливают прямые эмоциональные связи между собой. Они вместе празднуют «всероссийскую пруху» (выражение спортивного журналиста ВГТРК Дмитрия Губерниева), вместе отправляются воевать с CNN и BBC, пока российская армия воюет с грузинской, вместе защищают телеканал «2х2» от пятидесятников и прокуратуры. Именно в блогах, а не по телевизору происходят настоящие, такие, какими они должны быть, споры о Сталине и о том, отдавать ли рублевскую «Троицу» церкви.

Теперь уже СМИ приходится напрягаться, чтобы поспеть за блогерами. Впрочем, не всем. Новостные службы федеральных телеканалов, например, решили делать вид, что блогеров просто не существует. По крайней мере, работают они уж точно не в расчете на них. Блогер как телезритель очень неудобен: он, как правило, смотрит теленовости с заранее готовым запросом, что и как ему надо показать, и крайне придирчив****. Федеральные телеканалы оказались в этом смысле чрезвычайно консервативны: никаких попыток «освоить» эту трудную, но «вкусную» аудиторию за отчетный период замечено не было. Ну то есть иногда, конечно, случаются реверансы в сторону интернет-сообщества, а иные отважные репортеры даже отправляются разыскивать Чумазика и Свидетеля (это, впрочем, совсем старые истории). Но вот отвечать информационным запросам блогеров телевизионщики так и не научились. Да, кажется, не особо и стремятся.

Однако телевизионщики явно читают блоги. Вот вам пример. Блогеры еще задолго до запуска Большого адронного коллайдера отбоялись его и отсмеялись над страхом рукотворного конца света — и тут вдруг в день запуска по телевизору (причем не по одному каналу) показывают тот самый ролик с YouTube, в котором очень популярно разъясняется, что такое этот коллайдер и зачем он нужен. Не знаю, как у вас, а у нас в редакции в этот момент все разом затянули: «Бояяян!» А уж когда по телевизору начинается сюжет про манула…

Дальше мне следовало бы перейти к рассуждениям о том, как блогеры приняли финансовый кризис. Вспомнить, как они повторяли мантры про «индекс опустился ниже психологической отметки», вспомнить фейковую обложку The Economist, вспомнить споры о причинах и способах выхода из кризиса, вспомнить неисчерпаемое народное творчество и неисчислимые «полезные советы» (типа «как приготовить первое, второе и десерт из картофельных очисток»). Но если вспоминать самое значимое, самое интересное, самое любопытное для того, кто пытается через российскую блогосферу понять что-нибудь про российское общество, то достаточно будет всего одной цитаты. Вот она:

Боженька, Боженька!Сделай, пожалуйста, так, чтобы е**нул Ох***ный Экономический Кризис, чтобы все эти сыторожие мэнеджеры и аналитики снова пошли на бульвары пить дешевое пиво, чтобы всякие борзые понаехалитуты свалили в свои Кислодрищенски и Учкекены, потому что им нечем платить за жилье. Чтобы Успешные Предприниматели опять стали челноками, а Колумнистки гламурных изданий — уличными минетчицами. Боженька, сделай, пожалуйста, так, чтобы этот е**ный свинячий мир возомнивших о себе насекомых рухнул.Боженька, ради такого я даже готов поголодать с полгодика.Ну пожалуйста.

(c) Зафар Хашимов aka churkan, депутат юденрата от унтерменшей, 1 октября 2008 года

Между прочим, этот легендарный пост Чуркана стал не единственным проявлением раздражения миром «успешных». Ярость на «эффективных менеджеров» и их присных прорвалась, например, в стихотворении Всеволода Емелина «Московский зороастризм», которое моментально стало среди блогеров хитом. Стихотворение посвящено серии поджогов машин, которая началась в Москве и перекинулась на другие города. То, что начиналось, скорее всего, как обыкновенное хулиганство, не без помощи блогеров превратилось в массовом сознании в самый настоящий бунт в бакунинском духе. Дошло до того, что газета «Известия» на полном серьезе обвинила Емелина в «призыве к действиям экстремистского характера» и донесла на него в ФСБ. Хорошо еще, что это произошло до вынесения прецедентного приговора по делу Дмитрия Ширинкина. Если бы после — ФСБ, вполне вероятно, и не отказалась бы заняться «экстремистом» Емелиным.

* * *

Такой мы увидели жизнь блогосферы в 2008 году: бурной, интересной, разнообразной. Едва ли она будет такой же в 2009-м. Во-первых, все-таки нечасто случаются такие насыщенные годы, как 2008-й. Во-вторых, блогосферу, кажется, собираются потеснить многочисленные порталы (этакие информационные онлайн-супермаркеты), которые в течение 2008 года плодились как грибы и наверняка продолжат это делать дальше (и ни слова про Top4Top!). А третьих, блогосфера, ставшая чем-то привычным и понятным, вряд ли когда-нибудь еще сможет так сильно удивить и заинтриговать.

Но мы, конечно, все равно будем следить за развитием событий.

* Если что, про светило — это я без иронии. Чтобы придумать «Афишу» (да еще в 1998 году), надо и правда иметь такую светлую голову, как у Полсона.

** Пример ЖЖ-юзеров, придумавших такую форму протеста, как «контентная забастовка», оказался заразителен: в конце 2008 года пользователи популярной российской социальной сети «Одноклассники.Ру» тоже объявили ресурсу бойкот в знак протеста против введения хоть и символической, но платы за регистрацию.

*** Да чего уж там, ни для кого, кажется, не секрет, что Слуцкер воюет с Компроматом.Ру, который скрупулезно коллекционирует гадости, написанные про него и его супругу. Зрители Первого канала знают Ольгу Слуцкер как тренера российских команд в проекте «Большие гонки». Еще она возглавляет сеть фитнес-клубов World Class и является президентом Федерации фитнесс-аэробики России.

**** Вспомнить хотя бы скандал вокруг интервью Аманды Кокоевой американскому каналу FOX News о ситуации в Южной Осетии, когда блогеры поймали «Вести» на «творческом» переводе и монтаже. Или вокруг «заслуженной пули» сербскому премьеру Зорану Джинджичу имени ведущего тех же «Вестей» Константина Семина. Впрочем, «Вести» в обоих случаях отмолчались.

26 апреля 1986-го (32 года назад) случилась крупнейшая техногенная авария в истории человечества – взрыв на Чернобыльской АЭС. В день памяти о трагедии с корреспондентом МЛЫН.BY поделились воспоминаниями те, кто оказался в эпицентре катастрофы.

Владимир Целуйко

Когда произошла авария, я проживал в Брагинском районе, был главным агрономом в элитном семеноводческом совхозе, выращивал овощи, кормовую свеклу на семена. Многие наши ребята из деревни работали на станции. В день катастрофы они сразу сказали: жить здесь теперь нельзя. Первые два дня, в субботу-воскресенье, ничего не чувствовалось. А в понедельник, когда ветер в нашу сторону подул, стало резко сушить губы, язык. Вода не помогала. Попил – на 5 минут хватает, затем опять сушит. Тогда дана была установка сверху – принимать йод с водкой, на 100 г по три капли йода, чтобы щитовидку защитить. Выпьешь – пару часиков не сушит. Но детям такого ведь не дашь. А у меня на тот момент двое сыновей было. Я на работе в конторе сидел, а напротив – садик. Смотрю, дети мои в песке играются, пока вся эта радиация в воздухе витает.

Первыми выселяли тех, кто ближе других к станции жил. А нам тем временем пришла телефонограмма, команда сверху: пооткрывать шлюзы, откинуть воду с каналов местной речки. Мы поехали за Березинец, который выселили (а ведь он дальше даже), предварительно надели противогазы. Поднимаем шлюз. Жарища – тучи ни одной. Я в противогазе уже задыхался. Снимаю, а вокруг стоит запах сероводорода. Там буквально километров 12 до станции было. И мы, мокрые от жары, высохли в минуту.

Первые автобусы для эвакуации за нами прислали 4 мая. Сказали ничего с собой не брать, только документы: мол, через 2 недели вернетесь назад. Люди покидали все, уехали и никогда уже туда не вернулись. Механизаторы, которые работали с нами, пахали весной, осенью умерли. Те, кто выжил, не избежали проблем со здоровьем.

Сегодня даже деревень тех нет. Савичи, где я жил, были на 500 дворов, а теперь они почти полностью закопаны. Мне говорили, что и мой дом закопали. Только в этом году на Радуницу я съездил туда посмотреть: стоит, а школа напротив – руины.

Екатерина Коваленя

В тот далекий 1986-й мы с мужем работали в Гомельском пароходстве. Я была поваром, а супруг мой – помощником капитана. Жили на пароходе, трудились весь сезон, пока речка не замерзала, после чего уезжали зимовать в Солигорск. Когда случился взрыв на Чернобыльской АЭС, мы вынуждены были груз толкать толкачом, щебень (в полуторакилометровой зоне от реактора), и дустом этим радиационным дышать. Последствия отразились на здоровье стремительно. Из-за высокой дозы радиации мне, еще тогда совсем молодой, дали II группу инвалидности. Я очень не хотела, просила, чтобы не ставили. Знала бы тогда, что несколькими годами позже уже получу пожизненно I группу… С 93 года из-за воздействия радиации я перестала видеть.

Николай Травков (единственный выживший из тех, кто работал на станции в момент взрыва):

На Чернобыльской АЭС я 10 лет работал инженером КИПиА (контрольно- измерительных приборов и автоматики). Когда произошла авария, нам сразу дали команду погасить все блоки, после чего мы спустились в подвал. Под землей было безопаснее. Ведь радиоактивные пары поднялись вверх, а мы на 12 отметку вниз ушли. Через неделю приехали бэтээры и вывезли нас в чистую зону, за 90 км от станции. Семью эвакуировали раньше. Где-то спустя месяц мы встретились в Минске. За свою жизнь, я, можно сказать, прошел и огонь, и медные трубы. До Чернобыля я был на испытании атомного оружия на Новой земле, и знаю всю эту «кухню», знаю последствия любой аварии. Беда в том, что наши люди порой мало информированы либо не владеют информацией вообще. После взрыва на АЭС никто не знал, как себя вести. Даже ликвидаторы. Их просто кинули: спасайте, как можете. Тот же простейший респиратор «Лепесток» благодаря ткани Петрянова задерживал радионуклиды лишь на 2 часа, затем маску следовало менять. А люди, занимаясь ликвидацией, утром ее надевали и носили целый день… А как спать лежаться – снимают. Вся беда от незнания.

Владимир Каменков, председатель комитета «Ветеранов Чернобыльцев»:

После того как случилась авария на Чернобыльской АЭС, обычных людей из чистых мест одели в военную форму и направили на ликвидацию последствий – более 800 тыс. человек, включая 115 тысяч из Беларуси. И я в их числе. Нас поселили в палатки там, где до эвакуации проживало местное население. Чтобы прекратить выброс радиации, со всего СССР слетелись вертолеты засыпать реактор песком, глиной, свинцом и другими материалами. Но когда реактор был засыпан, появились опасения, что от нагрузки его основание может просесть. Тогда позвали шахтеров, которые вырыли тоннели, под ними укрепили подушку и, чтобы не было разогревания реакторов, провели охлаждающую систему. Если бы они этого не сделали, то мог бы произойти взрыв третьего ректора (пришлось бы эвакуировать и Гомель). Затем начались наземные работы. Были призваны войска, которые определяли, где какой уровень радиации, и заносили показания на карту. А простые люди, призванные на ликвидацию, должны были проводить наружную дезактивацию: специальным составом обрабатывали крыши. Также они вывозили радиоактивный грунт на радиоактивные могильники, которые сами же строили. Будучи главным радиологом, и наблюдая за всей этой возней, я понимал: нельзя очистить местность от радиации полностью, нет смысла все это делать жертвами людей, нужно просто оставить эти места. Но пробиться с этой идеей было сложно. Чтобы хоть чем-то помочь, я разработал памятку о том, как себя вести на загрязненной местности, рассказал о путях попадания радиации в организм. Также следили за полученной дозой излучения. Если у человека она достигала 25 рентген, то его откомандировывали к постоянному месту жительства. В это же время ликвидаторы приступили к выполнению следующей задачи, поставленной сверху, – созданию саркофага. Из Японии и Германии нам прислали в помощь роботов. Но из-за высокой радиации электроника и аккумуляторная система приходили в негодность моментально, так что пришлось еще придумывать, как этих роботов оттуда убирать. В итоге саркофаг строили обычные ребята-ликвидаторы. Помогали добровольцы.

Юлия ХОЛОДИНСКАЯ

Фото Павел ОРЛОВСКИЙ

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *