С и фудель

У СТЕН ЦЕРКВИ. Сергей Фудель

В жизни каждого православного человека обязательно была книга, статья, выписка, конспект, глубоко повлиявшие на его жизненный выбор, на серьезный, решительный шаг идти по жизни за Христом, невзирая ни на человеческое мнение,
ни на жизненные обстоятельства, ни на всю притрудность пути. Для многих такой путеводной звездочкой стала работа С.И. Фуделя «У стен Церкви», впервые опубликованная в самиздатовском сборнике «Надежда», издававшемся под редакцией З.А. Крахмальниковой. Мы публикуем ее с небольшими сокращениями в надежде на то, что эти теплые невыдуманные слова помогут многим нашим современникам обрести тот духовный свет, который так трудно разглядеть новоначальному христианину в современной церковной действительности.

ПРЕДИСЛОВИЕ
Это и воспоминания, и размышления.
Жизнь определенно кончается, а в душе еще много невысказанного. Вспоминаются слова: Мы вериги носим на теле
Нерассказанных этих лет. Сил на что-то цельное и большое у меня совсем нет, а поэтому решил записать то, что успею, в надежде, что и это может кому-нибудь пригодиться.
*
Совсем особенное чувство нетленной жизни испытывает человек, когда сознает себя стоящим около действительной святости Церкви. Это длится недолго, а человек в эти минуты еще не знает наверное, – находится ли он сам в этой Святости, т.е. в Святой Церкви, на какой-то блаженный миг он чувствует, что стоит около ее пречистых стен. Ибо наше бытие в Церкви –это не право наше, а всегда Чудо и Нечаянная Радость.
*
Церковь есть тайна преодоления одиночества. Это преодоление должно ощущаться
совершенно реально, так что, когда ты стоишь в храме, то тогда только истинно приходишь к стенам Церкви Божией, когда луч любви робко, но и внятно начал растапливать лед одиночества, и ты уже не замечаешь того, что только что воздвигало вокруг тебя колючую проволоку: ни неверия священника, воображаемого тобой только или действительного, ни злости «уставных старух», ни дикого любопытства двух случайно зашедших парней, ни коммерческих переговоров за свечным ящиком. Через все это ты идешь к слепой душе людей, к человеку, который, может быть, через минуту услышит лучшее, чем ты, – голос Человека и Бога: Иисуса Христа.
*
Старец архимандрит Серафим (Батюгов) провел в затворе – не в монастыре, а в миру – примерно 12 лет, главным образом, в Загорске, где и умер 19 февраля 1942 г. В затвор он ушел по послушанию. Он был в Дивееве у блаженной Марьи Ивановны, рассказывал ей о своей работе на приходе (в церкви Кира и Иоанна в Москве), работе, очень его вдохновляющей, а она его прервала и говорит: «Иди в затвор». Он еще раз попытался привести какие-то разумные доводы против такого решения, но она в третий раз сказала ему то же. «И тогда, – рассказывал он мне, – я ей сказал: «Благословите, матушка». В затворе он пробыл до самой смерти. Так простая, так сказать, женщина, не имевшая никаких иерархических прав, имевшая только личную святость, решила судьбу архимандрита. Обычные нормы отношений, наблюдаемые на поверхности Церкви, как-то изменяются на ее глубине. Епископы, духовные дети простого иеромонаха, о. Алексея Зосимовского, помню, кланялись ему в ноги при свидании. У праведников иные законы.
Старец Серафим рассказывал мне как-то раз один случай из его практики, говорящий о том же. Главным по сану в его храме был одно время епископ. Однажды возник спор по важному духовному вопросу. С мнением о. Серафима епископ был не согласен, и о. Серафим находился в большом смущении, не зная, как поступать. Это продолжалось до тех пор, пока его мнение не подтвердил о. Нектарий Оптинский, и тогда о. Серафим как настоятель поступил вопреки мнению епископа. Слово простого Оптинского иеромонаха решило вопрос. В иерархическом культе Рима это было бы немыслимо. Помню серебро длинных волос на плечах о. Серафима, а сам он в синей толстовке и брюках, без подрясника, этим народ смущает, а, может быть, испытывает меня: «Вот вы так снисходительны, – говорит он, – не обращайте внимания на мой костюм». – «Батюшка, – восклицаю я совершенно искренно, – какое же это может
иметь значение?» Он молчит, но я вижу, что он доволен: значит, нет преграды между его теплой заботой о моей жизни и мной, ничего внешнее этому не мешает.
Около тепла святой души тает лед сердца. Мне трудно в каком-то смысле, быть рядом со старцем, и в то же время, около него я снова, словно в материнском лоне. Может быть, и в лоне младенцы не всегда чувствуют себя уютно.
Бесконечность человеческой заботы о всяком, кто к нему подходит, или кто нуждается в духовной помощи, в сочетании с уже не человеческой, но сверхчеловеческой силой, много духовного зрения, – вот как можно было бы
приблизительно определить обаяние всякого истинного старца.
Помню, я переписывал одно его письмо к какой-то духовной дочери по его поручению, и оно начиналось так: «Чадо мое любимое». Вот он стоит в подряснике, опоясанный кожаным поясом, в полумантии, – со всеми нами на
молитве. Иногда крестит кого-то в пространстве пред собой – какого-то отсутствующего своего духовного ребенка. Иногда останавливает чтеца и начинает читать сам, но на середине псалма или молитвы вдруг замолкает, так глубоко
вздыхая, что дыхание наполняет комнату. И мы молчим и ждем, зная, что его молитва именно сейчас не молчит, но кричит Богу. Или бывает так: он начинает читать молитву обычным голосом, размеренно, «уставно», но вдруг голос
срывается, делается напряженным, глаза наполняются слезами, и так продолжается иногда несколько минут. Обычно для нас колея уставного молитвенного строя при нем иногда явно нарушалась. С ним могло быть, так сказать, неудобно молиться, так же «неудобно», как не умеющим плавать идти за умеющим в глубокую воду.. О. Владимир (Криволуцкий) однажды выразил ему свое смущение и осуждение. Он промолчал — и не изменился. И я думаю, что еще в большем неудобстве мы бы почувствовали себя на апостольском богослужении, когда простые миряне получали откровения, говорили на незнакомых языках и пророчествовали. Для нас такое богослужение – только предмет исторического интереса, а для святых оно, очевидно, есть реальная возможность. Отец Серафим с большим уважением относился к уставу, считал, что нарушение его по дерзости или небрежности гибельно («вне Устава, – как-то сказал он мне – когти диавола»), но сам в своем служении входил фактически в какую-то иную эпоху Церкви, которая, наверное, во многом будет походить на первохристианскую.
*
олиться без икон трудно. Икона собирает в себе внимание молитвы, как увеличительное стекло собирает в себе рассеянные лучи в одно обжигающее пятно. Икона – учили отцы – есть утверждение реальности человеческой плоти Христовой, и, кто отвергает икону, тот не верит в реальность Боговоплощения. т.е. человеческой природы Богочеловека.
*
Христианство не умирает при умирании иконы как исторического факта. Догмат об иконе имеет вечный смысл, отразив вечную правду реальности вочеловечения Бога. Но самих икон может и не быть. Я помню, как люди молились в тюрьме, стоя перед пустой стеной. В тюрьме молиться и трудно, и легко. Трудно потому, что сначала вся камера уставится тебе в спину, и все, что у многих на уме («ханжа» или еще что-нибудь), будет на уме у тебя. Легко потому, что, когда преодолеваешь это «назирание», то правда, что стоишь несколько минут у «врат Царства». В тюрьме «Господь близ есть, при дверех». А насколько это противоречит установившемуся в веках понятию «православный», стало однажды мне ясно. Был там в камере старый «белый» офицер, воевавший когда-то на бронепоезде у Врангеля, совсем русский. После одной такой молитвы у пустой стены он спросил: «Вы что, сектант?». И стало понятно, что без иконы можно молиться, если ее нет, а вот без смирения, т.е. с осуждением, например, вот этого человека – нельзя.
*
Но икона – святыня, святая память о Боге. Старец Серафим (Батюгов) как-то рассказывал: «Когда я еще служил у Кира и Иоанна, позвала меня одна прихожанка отслужить на дому молебен. Окончив молебен, я взял святую воду и пошел окропить комнаты и вещи. Подошел к какому-то шкафу, она открыла мне для окропления дверцы, и вдруг меня охватило необычайное волнение, точно передо мной открылась дверь во что-то святое, священное. Я кроплю, ничего не понимаю и только радостно трепещу перед чем-то. И вот – можете себе представить! – спустя много времени в этот самый шкаф была поставлена, в связи с закрытием нашего храма, большая икона святых мучеников Кира и Иоанна, и пребывала она там многие трудные годы».
*
Помню я, как в начале 30-х годов закрывали и наш храм на Арбате, там, где теперь «Диетический магазин». Дня за два об этом как-то узналось и я пришел проститься. Храм стоял уже без службы и был пуст. Я ходил и целовал иконы, как
живых людей. Я недавно вспомнил об этом, глядя на икону Спасителя, и снова ощутил уход из мира иконы Христовой. Из мира уходит лик Христа – и в буквальном, и вот в этом «иконном» смысле. В этом есть нестерпимая скорбь..
*
Святость человека есть его благодатность, наполненность его благодатью Божией. Мы плохо понимаем, что такое благодатность, и потому нет понятия более далекого и загадочного для современной церковности, чем понятие святости.
Реальная, т.е. несимволическая святость уже давно заменяется в церкви ее словесными знаками – титулами. Это один из признаков отвердения христианства в истории: Церковь болеет и на Востоке, и на Западе тяжкой и давней болезнью
обмирщения. И, в то же самое время, мы знаем, что, несмотря на эту болезнь, Церковь живет, как Святая. Святость ее не только в святыне таинств, но и в реальной святости ее, может быть, неведомых миру праведников, в любящей вере
простых сердец. О. Николай Голубцов настойчиво говорил: «Записывайте все, что знаете, о современных святых».
Солоухин ищет «черные доски» икон, чтобы под чернотой открыть красоту. Мы ничего специально не ищем, но Бог посылает встречи с живыми иконами: людьми Божиими.
*
Болезнь Церкви во всех нас. Когда искренно осознаешь себя самого в этой больной части церковного общества, тогда не боишься вслед за Великими Отцами Церкви признать самый факт болезни, и в то же самое время, почему-то только тогда начинаешь в радости сердца ощущать непобедимую церковную Святыню. Митрополит Антоний (Блюм) говорит: «У Церкви есть аспект славный и аспект трагический. Убогий аспект Церкви – это каждый из нас… Мы уже в Церкви и мы еще на пути к ней». (ЖМП, 1967, № 9).
*
Одна женщина решила покончить с собой, и, когда с этой целью пошла в лес, увидела сидящего на пне старичка. «А ведь ты нехорошо задумала», – сказал он, когда она проходила. Пораженная, она вошла в разговор, уже как бы забывая о том, с какой целью она сюда пришла. И разговор кончился тем, что старичок сказал: «Иди в Церковь, к отцу Алексею Мечеву, и скажи, что тебя к нему послал убогий Серафим».
О. Алексея я увидел впервые, кажется, в начале 1918 года. Это было многолюдное собрание московских священников, которые, как мне казалось, были все совершенно одинаковые. И вдруг я сразу спросил своего отца: «А это кто?» Я увидел маленькую фигуру, быструю походку и такие веселые и всевидящие глаза.. «Это замечательный священник, это наш духовник», —ответил мне отец. Преподобного Серафима видел в лесу под Москвой (в Лобне) и отец Серафим (Батюгов) в 20-х годах.
*
Отец Сергий (Успенский) (от «Неопалимой Купины») говорил мне в 34 – 35 году в Вологде об аскетическом периоде своего брака как о периоде его полного расцвета и завершения: на земле брачного воздержания открылась глубина дружбы между ним и женой. В первохристианстве такие браки были часты, но они не умирали и в эпоху внешнего благополучия и внутреннего оскудения Церкви.. В 30-х годах XIX века о них, как о существующих в России, говорит в своих письмах Георгий Затворник Задонский, бывший духовным руководителем многих девушек и женщин образцового круга. Существуют ли такие браки в наши дни? О. Серафим (Батюгов) говорил, что на этот великий подвиг можно идти только по особому благословению старца, т.е. истинно – духовного руководителя.
*
Под Воронежем недавно умерла слепая манатейная монахиня Смарагда. Она – я знаю – совершала ежедневно по несколько тысяч молитв Иисусовых. Но не об этом, и не о прозорливости ее хочу я рассказать. В городке, где жила Смарагда, ходила нищая, или, как там говорили, «побирушка», молодая гулящая женщина. Смарагда, жившая в небольшой келье еще с одной монахиней, приютила ее у себя. Она прожила у них года два и, оставив им вшей и беспорядок, ушла. Через сколько-то времени обе монахини идут по площади и видят, что гуляка, опять, очевидно, в полном безденежье и бездомье, сидит на земле с новорожденным младенцем. И вот Смарагда, наверно, вздохнув о тишине и чистоте своей кельи, говорит другой монахине: «Дашка, иль мы не христиане! Ведь надо ее опять брать!» И ее взяли, конечно, с ребенком.
*
В Ярославле, уже после этой войны умер епископ Тихон, сын члена ЦК партии Народной Воли Льва Тихомирова, одного из тех, кто решал в 1881 году судьбу императора Александра II. Епископ Тихон прожил в этом городе последние 15 лет в затворе, в бедности, в крошечной комнате. Он выходил из дома только раз в несколько лет: на выборы в советские органы. Во время войны однажды я долго ждал в кухне окончания его одинокой молитвы, чтобы повидаться. Он нес подвиг молитвы совершенно один.
Когда он умирал, он сказал: «Я пойду домой». Я вспоминаю, что над столиком, за которым он меня угощал чаем, висели фотографии всех его близких и родных и родного дома в Загорске. По распоряжению патриарха отпевание его совершал
местный архиерей, сказавший громадной толпе собравшихся: «Вот мы жили с вами в этом городе и не знали, какой светильник хранится в нем под спудом». Может быть, кто-нибудь спросит, зачем затвор? Любовь к людям не отрицает –
пустыни и, может быть, каждому человеку необходима хоть маленькая пустыня для укрепления любви. «Пустыня внемлет Богу», – сказал поэт. – «И звезда с звездою говорит». В начале войны у нас жил о. Владимир Криволуцкий. Весь день он был на людях, среди нас: мирил, спорил, радовался, ужасался. И, только ложась спать, он брал в руки дивеевские четки, закрывался с головой одеялом. Очевидно, и он, наконец, уходил «во внутреннюю пустыню».
В пустыне видней вечность, а еп. Игнатий (Брянчанинов) говорил, что нам надо «всмотреться в вечность, прежде вступления в ее неизмеримые области».
*
Умирала одна праведная деревенская старуха и все просила дочь поехать за священником, чтобы причаститься. Но до церкви было очень далеко, стояла глухая зима, и дочь не ехала. И вот однажды ночью умирающая сказала внучке, девочке лет шести: «Дай попить». И, когда подали ковшик, то услышали пение: «Тело Христово приимите».
Отец Серафим (Батюгов) говорил: «Если негде будет вам причаститься, а вы будете чувствовать неотложность причащения, прочтите все положенное перед причастием «правило» и после этого отдайте себя на волю и усмотрение Божие».
*
В зырянскую ссылку 1923 года с первыми пароходами было доставлено сразу очень много епископов. С одним из них добровольно приехали его келейник-монах и еще один «вольный», юноша лет 20-ти, сразу обративший на себя наше внимание. Он нес подвиг молчания: ни с кем ни о чем никогда не говорил, а, когда это было нужно, объяснялся знаками. Он был духовный сын этого епископа, и незадолго пред этим окончил среднюю школу. Я помню его хорошие и тоже с какой-то веселостью, как у отца Алексея Мечева, глаза. Ходил он босой, в длинной холщовой рубахе без пояса. Один раз он у меня ночевал. Я все ждал, что вот вечером он встанет на долгую молитву, да еще, может быть, «стуча веригами»,
как в «Детстве и Отрочестве», а он вместо этого знаком спросил меня о чем-то, улыбнулся, перекрестился и лег. И на следующий день он меня удивил. Он сидел на сундуке около двери, и, зная что он там будет сидеть, я заранее положил
туда стопку книг: «Подвижники благочестия XVIII и XIX веков». Вот, – думал я по глупости, – он обрадуется». А он открыл книгу, начал было читать, но тут же закрыл и больше не прикасался. Мы говорим, пишем, читаем о подвиге, а подвижники молчат и его совершают.
*
Один Валаамский иеромонах (Спиридон) учил в лагере так видоизменять молитву Иисусову для нашего времени, особо нуждающегося в молении и в заступлении Богородицы: «Иисусе Христе, Сыне Божий, Богородицею помилуй нас».
Нас – погибающих. Из его разговора о молитве еще я помню, как он говорил: «Не надо думать, что для непрестанной молитвы годится только молитва Иисусова. Апостол Павел сказал: «Всяким молением и прошением молитесь на всякое время духом». Об этом же учит и Еп. Феофан Затворник.
В 20-х годах в одном подмосковном храме кончилась литургия. Все шло, как обычно, и священник сделал завершающее благословение. После этого он вышел к народу на амвон и начал разоблачаться. В наступившей тяжелой тишине он сказал: «Я двадцать лет вас обманывал и теперь снимаю эти одежды». В толпе поднялся крик, шум, плач. Люди были потрясены и оскорблены: «Зачем же он служил хотя бы сегодня». Неизвестно, чем бы это закончилось, если бы вдруг на амвон не взошел какой-то юноша и сказал: «Что вы волнуетесь и плачете! Ведь это всегда было. Вспомните, что еще на Тайной Вечери сидел Иуда». И эти слова, напомнившие о существовании в истории темного двойника Церкви, как-то многих успокаивали или что-то объясняли. И, присутствуя на Вечери Иуда не нарушил Таинства. Эти слова многое объясняют, но они не снимают с нас ни скорби, ни страха.
Один подмосковный протоиерей мне рассказывал: «Совершаю литургию. Направо от меня два неслужащих сегодня священника, один из них настоятель, налево – дьякон с членом двадцатки. Направо – передача какого-то анекдота, налево – спор о церковном ремонте. Приблизилось «Тебе поем», и я не выдержал: «Отцы! Да помолчите же, я так не могу!»
Можно было бы привести повсеместные тяжелые факты – или явного греха, или неверия, или равнодушия и формализма в среде духовенства. Ведь все это происходит не в какие-то далекие времена «Бурсы» Помяловского, а в те самые годы, когда руководство Русской Церкви так смело говорит о ее духовном благополучии.
Рядом с никогда не умирающей жизнью Христовой Церкви, в церковной ограде всегда жило зло, и на это надо иметь открытые глаза, надо всегда знать, что «рука предающего Меня со Мною на трапезе». Иоанн Златоуст не боялся осознать и говорить о духовной болезни своей местной Церкви. Иоанн Кронштадтский говорил: «Не узнав духа убивающего, не узнаешь Духа Животворящего. Только по причине прямых противоположностей Добра и Зла, жизни и смерти, мы узнаем ясно и ту, и другую».
А для Церкви теперь такое время, когда особенно важно, чтобы зрение христиан было ясное, чтобы они могли «узнать и ту, и другую».
*
О. Валентин Свенцицкий, с одной стороны, был как бы обычный семейный священник, с другой, опытный учитель непрестанной молитвы. Это поразительный факт, что еще в 1925 году, в центре Москвы этот человек вел в приходских
храмах свою горячую проповедь великого молитвенного подвига. Он много сделал и для общей апологии веры, но главное его значение в этом призыве всех на непрестанную молитву, на непрестанное горение духа.
«Молитва, – говорил он, – воздвигает стены вокруг нашего монастыря в миру». Он же выразил в краткой формуле разрешение всей сложности вопроса о внутреннем церковном зле. «Всякий грех в Церкви, – сказал он, – есть грех не Церкви, но против Церкви». Отсюда понятно, что церковный раскол по мотивам упадка нравственности, уже не говоря о других мотивах, есть прежде всего религиозная глупость, недомыслие. Все искаженное, нечистое, неправильное, что мы видим в церковной ограде, не есть Церковь, и для того, чтобы не иметь с этим общения, совсем не надо выходить за ее ограду, нужно только самому в этом не участвовать. И тогда будут исполняться слова: «Для чистого – все чисто»..
*
Церковный раскол есть не только глупость, но и гордость. Первый значительный раскол (монтанизм* во II веке), утверждал, что откровение Святого Духа, имеющееся у Церкви, недостаточное, а вот теперь мы (монтанисты) ждем его

полноты. Значит, у них был не просто дисциплинарный раскол в целях усиления внутрицерковной чистоты и дисциплины: в постах, в браке, в принятии падших, – но и отрицание духовности Церкви, с приписыванием этого состояния только себе. По существу, так же мыслят и наши старообрядцы. Что касается нравственного критерия как повода к расколу, то недопустимо из мистического факта делать рационалистический, административный вывод: по каким-то внешним признакам расслаивать верующих на «святых» и «не святых», кои подлежат извержению. Кто
видит в нас наши внутренние пороки: гордость, злобу, лицемерие, неверие, холод? Где тот критерий святости, который был бы нам дан столь явно, что мы могли бы совершать им некий нравственно-химический анализ? Только Святая Церковь есть Церковь, но бытие Святой Церкви есть тайна, нам не вполне открытая: нашими глазами не может быть явно зримо Тело Христово, мы могли утверждать, что для того, чтобы быть в Церкви, надо быть в истине, в Святыне Божией, но кто именно в данный момент состоит и кто не состоит в ней, – мы не знаем. Поэтому Господь и сказал: «Не выдергивайте на поле плевел, чтобы вместе с ними не выдергивать пшеницу». Это надо понимать, прежде всего в
том смысле, что сейчас я, и ты, или она – плевелы, а через час и я, и ты и она может стать пшеницей, или, как сказал св. Ириней Лионский, «человек сам для себя есть причина того, что он делается иногда пшеницей, иногда соломою»..
(Против ересей, кн. 4, гл.4).
*
Входит девушка в храм без косынки, или стоит в храме, ничего еще не понимая, несколько боком, – на нее набрасываются, как ястребы, «уставные» женщины и выталкивают из храма. Может быть, она больше никогда в него не войдет. Помню, один священник говорил мне, что» оформление» атеизма его дочери совершилось в храме под впечатлением, полученным от злых старух. Борьбы с ними, кажется, никто не ведет. Впрочем, слышал я, что наместник одного монастыря недавно даже отлучил от причастия одну такую ревнительницу Устава и человеконенавистницу. «Ты думаешь, что ты здесь хозяйка? – грозно говорил он ей при всех с амвона. – Не ты, а Матерь Божия». И еще я слышал, что один мудрый московский протоиерей называет этих женщин «православными ведьмами».
*
Помню, в 1922 году в Бутырской камере, во время бесконечного обычного хождения по ней, я среди других людей точно столкнулся с о. Валентином (Свенцицким) и глупо почему-то спросил: «Вы куда?» И вдруг лицо его удивительно просветлело внутренним теплом, и он сказал: «К вам». Он был такой уединенный, скрытый в себе, строгий и нетерпимый, несущий что-то от своего предка – польского кардинала. А тут был ясный и тихий луч чисто русской святости, доброй и всевидящей святости старцев. Он шел прямо ко мне, к душе, которую он тогда, наверное, ограждал от какого-то зла. Так тюрьма может просветить и освятить душу, раскрыть в ней чудесно то, что в другое время и не разыщешь. Я читал проповеди о. Валентина, которые он говорил по московским церквам уже после этих Бутырок, и в них нигде не видел лучей.
*
Некоторые молодые из недавно пришедших в Церковь бездумно и доверчиво принимают все, что в ней есть, а потом, получив удар от церковного двойника, огорчаются смертельно, вплоть до возврата в безбожие. А нам ведь сказано: «Будьте мудры, как змеи, и просты, как голуби».
Я знал одного такого юношу, который в период своих «Великих вод» христианства ночью тайно вставал на молитву, ставя свой единственный образок только на эти минуты в кадку с пальмой, все время боясь, что придет, увидит и разгромит отец – активный безбожник. Этот юноша мечтал тогда о монастыре, и никто его ни о чем не предупредил, не наставил. Все, мол, у нас замечательно. И поэтому, когда наступил зной внутренних церковных искушений, он не выдержал и отошел. О церковном двойнике надо говорить с самого начала, говорить ясно и просто, так же ясно, как о нем говорится в Евангелии. Знайте о нем и ищите Христа в Церкви, только Его ищите, потому что Церковь и есть только Тело Христово в Своем человечестве, только Тело Его, и тогда вам будет дано мудрое сердце для различения добра и зла в церковной ограде, для того, чтобы видеть, что «Свет (Церкви) во тьме светит, и тьма не объяла его».
*
Часто слышишь вопрос от недавно вошедших в Церковь: что читать для укрепления
в вере? В христианстве только одна книга вполне его раскрывает, это «Новый Завет», а все другие — более или менее. Поэтому все остальные книги, говорящие положительно о христианстве, надо понимать небезусловно. Слова Варсонофия Великого приближают нас к словам апостола Павла почти вплотную: такова сила духа святых отцов. Но, кроме них, есть множество книг с самыми православными заголовками, с самыми хорошими намерениями, которые христианство или затуманивают, или даже искажают.
«Слово Божие живо и действенно и острее всякого меча обоюдоострого», – сказал апостол. Только такой меч может рассечь темноту и путаницу в богословской и околоцерковной литературе и проложить человеку путь, ясный, как луч. Но чтение Слова Божия есть уже подвиг, труд. «Покуривая», можно читать Розанова или Фому Аквинского, может быть, даже Вл. Соловьева, но не апостола Павла или Макария Великого.
Некоторые слова о посте, с разных сторон его освещающие, надо знать. Св. Исаак Сирин говорил: «Дух не покоряется (кресту), если прежде не покорится ему тело» (подвигом, а значит, и постом). В ХV веке было пророчество св. Нифонта Цареградского о том, что священство последних времен Церкви будет в нравственном падении через две страсти:
тщеславия и чревоугодия. Апостол Павел учит: «К свободе призваны вы, братия, только бы свобода ваша не была поводом к угождению плоти» (Гал. 5, 13).
Один старец сказал своему ученику, у которого пост был чужд любви (по слову св. Максима Исповедника): «Все ешь, только людей не ешь».

>Сергей Иосифович Фудель

Юношеские и молодые годы

Фудель Сергей Иосифович известен верующим как литературовед, христианский мыслитель, писатель, автор множества религиозно-философских и богословских произведений.

Сергей родился в Москве, в семье православного священника Иосифа Фуделя (служившего тогда при Бутырской тюрьме) и Емельяновой Евгении Сергеевны, 13 января 1900 года.

Будучи сыном ответственного священнослужителя, с ранних лет он приобщался к основам христианской веры, культуры и нравственности; приучался к молитве, посещал храмовые богослужения.

Когда С. Фудель достиг надлежащего возраста, его определили в московскую гимназию, которую он закончил в 1917 году.

В круг общения священника Иосифа Фуделя входило множество известных в то время мыслителей, таких как философы Василий Розанов и Константин Леонтьев, отец Павел Флоренский. Вероятно, мировоззрение Сергея формировалось не без влияния этих людей.

Шли годы. По выпуске из гимназии Сергей решил продолжить образование в Московском университете и поступил на историко-филологический факультет.

Деятельность С. Фуделя в послереволюционный период

Завершить обучение в университете Сергей Иосифович так и не успел. Вслед за двумя революциями, Февральской и Октябрьской, до основания потрясшими страну, рухнули многие государственные и общественные институты.

Сергею, как и многим прочим студентам, пришлось прервать обучение.

Развернутые властями гонения и репрессии, затронувшие многих верующих, коснулись и С. Фуделя. В июле 1922 года за ним пришли, после чего его взяли под стражу. Причиной ареста послужило участие в антиобновленческой деятельности.

Обновленческое движение не встраивалось в традиции Церкви. Оно возникло в связи с революционным хаосом и было направлено на осуществление кардинальных внутрицерковных преобразований. Обновленцы поддерживали новый режим. Этим они отличались в глазах светских властей от о наиболее ревностной части Православного духовенства. Можно сказать, что обновленцы были ближе и понятней властям, с ними было легче договариваться, их было легче взять под контроль.

Противодействуя обновленческому расколу, Сергей Иосифович разъяснял людям, в чём состояла опасность такого явления. Вместе с другими единомышленниками он лично расклеивал по этому поводу листовки.

В 1923 году ему было предъявлено обвинение по печально известной 58-й статье Уголовного Кодекса, после чего его выслали в Зырянский край, в Усть-Сысольск.

Невеста Сергея Иосифовича, Сытина Вера Максимовна, последовала за ним. Вскоре состоялась их венчание. Таинство совершалось в жилище ссыльного владыки Афанасия (Сахарова), при участии трех архиереев: самого епископа Афанасия, архиепископа Фаддея (Успенского) и епископа Николая (Добронравова). Венцы для венчания были изготовлены из подручного материала — ивовых прутьев.

Впоследствии Сергий Фудель стал одним из ближайших сторонников владыки Афанасия.

В 1933 году С. И. Фудель был вновь арестован, и опять по той же статье. На этот раз его отправили в ИТЛ в город Вель.

В период с 1934 по 1941 год местом жительства Фуделей стал город Загорск. Несмотря на материальные трудности и опасность очередных обвинений, семья дала приют гонимому тогда архимандриту Серафиму (Битюгову).

В 1941 году, с началом Великой Отечественной войны, С. Фудель был призван в ряды Красной Армии. До конца войны он служил Родине в звании рядового, в подразделении, занимавшимся охраной воинских грузов.

Послевоенные годы

После Великой Победы С. И. Фудель вновь попал в поле зрения силовых органов. В 1946 году его арестовали по делу гражданина Алексия Габрияника, священнослужителя катакомбной Церкви (отец Алексей состоял в браке с сестрой Н. Голубцова, с которым С. Фуделя объединяла дружеская связь).

По приговору суда Сергей Иосифович был выслан в Минусинск, потом — в село Большой Улуй (территория Красноярского Края).

Возвратившись из мест отбывания наказания, в 1952 году он поселился в Загорске. Однако, в связи с запретом на проживание уголовных и политических преступников в зоне Москвы и Московской области, вынужден был искать себе новое жительство.

Выбор пал на небольшой городок Лебедянь. Прожив там какое-то время, семья Фуделей перебралась в Усмань (Липецкая область). Здесь они приобрели дом, здесь, после многих часов размышлений, он завершил работу над одним из самых известных своих сочинений: «Путь отцов».

В 1958 году С. И. Фудель поселился в Покрове (Владимирская область), где продолжил писательскую деятельность.

Помимо этого он занимался переводами, как и его жена. С. И. Фудель владел семью языками, а его супруга — пятью. Работа над переводами помогала им латать скудный семейный бюджет (пенсии у них были очень маленькими).

При конце жизни силы С. Фуделя стали ослабевать. 6 марта 1977 года он потерял сознание. В тот день он уже практически ни на что не реагировал, не пил и не вкушал пищи, но когда к нему поднесли Святые Дары, он их принял и потребил.

В последнюю ночь земной жизни Сергея Иосифовича жена и сын поочередно читали Псалтирь. Под утро последний слегка задремал. Мать разбудила его, сообщив, что отец отходит. Дыхание умирающего становилось всё реже, и вскоре его сердце остановилось. Это случилось 7 марта, на рассвете.

8 марта, когда искали, как отвести тело в церковь, для отпевания, машину найти не удалось. Гроб был положен на двое детских саней. Так его и доставили в храм. Отпевание состоялось на утро следующего дня. Обряд совершали двое священников.

Провожать С. И. Фуделя собралось множество людей. После отпевания процессия с песнопениями и молитвами отправилась на городское Покровское кладбище. Здесь тело было предано земле.

Интересные факты

  • Венчали Сергея Иосифовича и Веру Максимовну Сытину три архиерея: два епископа — Афанасий (Сахаров), Николай (Добронравов) и архиепископ Фаддей (Успенский).
  • С. И. Фудель был одним из любимых писателей Александра и Натальи Солженицыных.
  • Рукопись «Наследства Достоевского» готовили к печати Людмила Ивановна Сараскина и Никита Алексеевич Струве.
  • С. И. Фудель знал семь языков, его супруга, Вера Максимовна, — пять. Благодаря этому писатель мог подрабатывать репетитором и выполнять переводы для Издательского отдела Московской Патриархии.

Фудель, Сергей Иосифович

В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Фудель.

Сергей Фудель


Сергей Иосифович Фудель, 1921 г.

Дата рождения

31 декабря 1900 (13 января 1901)

Место рождения

Москва

Дата смерти

7 марта 1977 (76 лет)

Место смерти

Покров, Владимирская область СССР

Гражданство (подданство)

  • СССР

Род деятельности

мемуарист, богослов

Годы творчества

Язык произведений

русский

Дебют

«Моим детям и друзьям» (1956)

Цитаты в Викицитатнике

Сергей Иосифович Фудель (31 декабря 1900 (13 января 1901), Москва — 7 марта 1977, Покров, Владимирская область) — православный богослов, философ, духовный писатель, литературовед. Неоднократно репрессирован по политическим мотивам, был в лагерях и .

Биография

Родился в семье священника московской Бутырской тюрьмы Иосифа Фуделя. В 1917 году окончил 5-ю Московскую гимназию, после чего с 1918 по 1920 год учился на историко-филологическом факультете Московского университета, — на философском отделении; затем служил в армии, учился в Высшей военно-педагогической школе на отделении русского языка и литературы.

23 июля 1922 года был арестован за антиобновленческую деятельность и в декабре был отправлен в Усть-Сысольск, куда прибыл в январе 1923 года, а затем в Княж-Погост Усть-Вымского уезда, где отбывал до апреля 1925 года.

23 июля 1923 года в комнате ссыльного епископа Ковровского Афанасия (Сахарова) Сергей Фудель венчался с Верой Максимовной Сытиной (1901—1988), которая, будучи его невестой, поехала вместе с ним из Москвы в ссылку; 26 мая 1924 года у них родился сын Николай.

В 1925—1932 годах семья Фуделей жила в Москве; Сергей работал старшим научным сотрудником Института плодоовощной промышленности; 11 ноября 1931 года родилась дочь Мария.

1 января 1933 года был снова арестован и приговорён к трём годам ссылки по обвинению в «антисоветской агитации», а также «недонесении о контрреволюционном преступлении» и в феврале отправлен в Явенгу, а 30 мая сослан на лесозаготовки в лагерь под Вельском, в июле переведён в Вологду, где находился в ссылке до января 1936 года. После Вологды до 1942 года семья Фуделей жила в Загорске, где Сергей работал бухгалтером в артели, а затем — на заводе. 11 июля 1941 года родилась дочь Варвара. В это время их дом был местом проведения тайных богослужений и пристанищем скрывавшихся от преследования священнослужителей, как, например, архимандрит Серафим (Битюгов).

Во время Великой Отечественной войны, до августа 1945 года, Фудель служил рядовым в железнодорожных войсках в охране воинских грузов.

17 мая 1946 года был арестован в третий раз по делу об «антисоветском церковном подполье» и 30 ноября приговорён к пятилетней ссылке, которую отбывал сначала в Минусинске (по август 1947-го или по сентябрь 1948-го), затем, до июля 1951 года, в селе Большой Улуй Красноярского края. По окончании ссылки Фудели жили в Усмани (до осени 1962 года), где Сергей работал счетоводом в артели «Красное знамя» и подрабатывал частными уроками английского языка.

С 1955 года началась литературная деятельность Сергея Фуделя. Первая работа, «Моим детям и друзьям», была закончена в 1956 году, в 1957-м, в первоначальной редакции — «Путь отцов», в 1959—1961-м — «Церковь верных», «Свет Церкви», «Соборность Церкви и экуменизм». Характер и направленность творчества Фуделя делало его произведения заведомо запрещёнными.

В ноябре 1962 года семья переехала в Покров, где Фудель служил псаломщиком в Покровском храме. В это время он выполнял также переводы для издательского отдела Московской патриархии. В Покрове, в 1963 году была закончена книга «Наследство Достоевского», началась работа над книгой о Павле Флоренском «Начало познания Церкви» (была издана в 1972 году в Париже издательством «YMCA-Press» без ведома автора под псевдонимом Ф. Уделов). В 1970-е годы в самиздате появились его книги «Священное Предание», «Причастие вечной жизни», «У стен Церкви», «Славянофильство и Церковь», «Записки о литургии и Церкви».

Сергей Фудель скончался в Покрове 7 марта 1977 года от злокачественного заболевания лимфатических узлов; 9 марта похоронен на покровском городском кладбище. 9 сентября 2017 года останки Сергея Фуделя и его супруги Веры были перенесены на территорию городского Покровского храма.

Основные идеи и жизненная позиция

Свою жизнь Сергей Иосифович видел не как нескончаемую череду несчастий и злоключений, а как должное, идущий за Христом должен нести крест:

В каком-то смысле я умираю в бесплодии. Тем не менее, это странным образом уживается во мне с благодарностью за жизнь и, что ещё удивительней, с надеждой на прощение.

— С. И. Фудель. «Воспоминания»

Церковь для Сергея Фуделя была местом общения, местом собрания людей, преодоления одиночества:

Он чувствовал необходимость передать то ощущение, которое он сам имел — Церкви как света, Церкви как общества святых. Именно это, как он считал, позволит победить образ её тёмного двойника, который иногда возникает от видения церкви в истории. Он сам был членом церкви и помогал другим жить в ней с терпением, радостью и надеждой.

С. Фудель рассматривал литургию как квинтэссенцию Церкви, выражение её сути:

Литургия стоит в центре христианства, а в центре литургии — «Агнец, закланный от создания мира» (Откр. 13, 8)

— С. И. Фудель. «Записки о литургии и Церкви»

Сергей Фудель постоянно поддерживал и развивал идею монастыря в миру как противопоставление разделению жизни в вере и жизни в мире. Из письма епископа Афанасия (Сахарова) Сергею Иосифовичу в конце 50-х годов:

Милость Божия буди с Вами, милый и дорогой мой Серёженька… Господь да поможет Вам шествовать «путём Отцов»… Идея «монастыря в миру» для меня особенно дорога, и пропаганду её я считаю совершенно необходимой… Ваша книга — богословское обоснование «монастыря в миру»… С любовью обнимаю Вас и лобызаю, и паки прошу прощения. Спасайтесь о Господе. С любовью, богомолец Ваш, епископ Афанасий.

— С. И. Фудель. «Воспоминания»

Семья

  • Отец — известный московский священник, богослов Иосиф Иванович Фудель; мать — Евгения Сергеевна, урождённая Емельянова (1864—1927).
  • Сестра — Мария Иосифовна Фудель (1892—1949), была замужем за адвокатом Фёдором Акимовичем Волькенштейном.
  • Сестра — Нина Иосифовна Ильина (1893—1971).
  • Сестра — Лидия Иосифовна Фудель (1895—1933), была замужем за художником Николаем Сергеевичем Чернышёвым (1898—1942).
  • Супруга — Вера Максимовна Фудель (Сытина), внучка А. Д. Свербеева.
  • Дети:
    • сын — педагог и писатель (псевдоним — Николай Плотников) Николай Фудель (1924—2002)
    • дочь Мария Сергеевна Желновакова (1931—2011)
    • дочь Варвара Сергеевна Фудель (1941—2015).

Книги и публикации

  • Моим детям и друзьям, 1956.
  • Воспоминания, 1956—1975.
  • Путь отцов, 1957.
  • Наследство Достоевского, 1963.
  • Воспоминания об о. Николае Голубцове, 1963.
  • Начало познания Церкви, 1972.

1959—1961:

  • Церковь верных
  • Свет Церкви
  • Соборность Церкви и экуменизм

1970-е (самиздат):

  • Славянофильство и Церковь
  • Записки о литургии и Церкви
  • Священное Предание
  • Причастие вечной жизни
  • У стен Церкви

Прочие сведения

  • Венчали Сергея Фуделя и Веру Сытину три архиерея: два епископа — Афанасий (Сахаров), Николай (Добронравов) и архиепископ Фаддей (Успенский).
  • Сергей Фудель был одним из любимых писателей Александра и Натальи Солженицыных.
  • Рукопись «Наследства Достоевского» готовили к печати Людмила Ивановна Сараскина и Никита Струве.
  • Фудель знал семь языков, в том числе английский, его супруга — пять.

Примечания

  1. 1 2 Ю. Зайцева. Новое издание биографии Сергея Фуделя дополнено материалами из архивов ФСБ. Благовест-Инфо (9 марта 2012). Дата обращения 14 июня 2011.
  2. Свидетель тихий — мартир иларон. 13 января исполняется 110 лет со дня рождения С.И. Фуделя. Газета «КИФА» (12 января 2010). Дата обращения 19 июня 2012. Архивировано 25 сентября 2012 года.
  3. Light in the Darkness (англ.) (недоступная ссылка — история ). St Vladimir’s Orthodox Theological Seminary (1 July 2006). Дата обращения 19 июня 2012.
  4. 1 2 3 4 5 6 Воспоминания (предисловие прот. Н. Балашова), 2012, с. 3.
  5. 1 2 3 4 Сергей Иосифович Фудель (недоступная ссылка). СФИ. Дата обращения 15 июня 2012. Архивировано 25 сентября 2012 года.
  6. 1 2 3 Фудель Сергей Иосифович (1900-1977). Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы. Музей и общественный центр «Мир, прогресс, права человека» имени Андрея Сахарова. Дата обращения 15 июня 2012. Архивировано 25 сентября 2012 года.
  7. 1 2 Жизнь Сергея Фуделя. Библиотека «Благовещение». Дата обращения 15 июня 2012. Архивировано 25 сентября 2012 года.
  8. 1 2 3 Воспоминания (предисловие прот. Н. Балашова), 2012, с. 4.
  9. 1 2 3 Воспоминания (предисловие прот. Н. Балашова), 2012, с. 5.
  10. Фудель С. И.. Благотворительный фонд «Предание». Дата обращения 14 июня 2012.
  11. Воспоминания (предисловие прот. Н. Балашова), 2012, с. 6.
  12. Перезахоронение С. И. Фуделя.
  13. 1 2 И начавши последний канон, я открою окно над полями…. Газета «КИФА» (март 2011). Дата обращения 19 июня 2012. Архивировано 25 сентября 2012 года.
  14. Ветер перемен, или Издательский Совет РПЦ рекомендует. Газета «КИФА» (10 декабря 2011). Дата обращения 19 июня 2012. Архивировано 25 сентября 2012 года.
  15. Балашов Н., прот. Сергей Фудель и его «записки о литургии и Церкви» / Фудель С.И. Записки о литургии и Церкви. — Москва: Русский путь, 2012. — С. 7.
  16. Сергей Фудель: биография «самого сокровенного духовного писателя» XX века. «Татьянин День». Дата обращения 15 июня 2012. Архивировано 25 сентября 2012 года.
  17. Надгробная плита на Новодевичьем кладбище
  18. Переписка С. И. Фуделя
  19. Вера Максимовна Сытина. «Родовод». Дата обращения 19 июня 2012. Архивировано 25 сентября 2012 года.
  20. Фудели. Три поколения одной семьи. Издательство «Русский путь». Дата обращения 19 июня 2012. Архивировано 25 сентября 2012 года.
  21. Фудель С. И. Собрание сочинений. В 3-х тт. Т.1. / Сост. и коммент. прот. Н. В. Балашова, Л. И. Сараскиной; предисл. прот. В. Н. Воробьева.. — М.: Русский путь, 2001. — С. 577. — 648 с. — ISBN 5-85887-086-4. — ISBN 5-85887-120-8.
  22. Про церковную археологию, всемирное наследие и найденных родных. Газета «Кифа» (6 октября 2009). Дата обращения 21 июня 2012. Архивировано 25 сентября 2012 года.
  23. Головко О. «Бывший зэк» Фудель. Православие и мир (3 апреля 2012). Дата обращения 14 июня 2012. Архивировано 25 сентября 2012 года.
  24. Гальперина А. «Я верю его вере»: заметки с презентации книги «Сергей Фудель». АНО «ЦИТ МДА» (4 марта 2011). Дата обращения 15 июня 2012. Архивировано 25 сентября 2012 года.

Публикации

  • Об о. Павле Флоренском. — 2-е изд. — Paris: YMCA-press, 1988. — 133 с. : портр. — ISBN 2-85065-152-4
  • Записки о Литургии и Церкви; . — М.: Изд-во Православ. Свято-Тихонов. богослов. ин-та, 1996. — 114 с. : портр. — ISBN 5-7429-0020-1
  • Путь отцов. — : Сретенский монастырь, 1997. — 431, с.
  • Наследство Достоевского; . — М.: Русский путь, 1998. — 285, с. : ил. — ISBN 5-85887-025-2.
  • Фудель С. И. Собрание сочинений в 3 т. / сост. и комм. прот. Н. В. Балашова, Л. И. Сараскиной; предисл. прот. В. Н. Воробьёва. — М.: Русский путь, 2001. — Т. 1. — 648 с. — ISBN 5-85887-086-4.
  • Фудель С. И. Собрание сочинений в 3 т. / сост., подгот. текста и комм. прот. Н. В.Балашова. — М.: Русский путь, 2003. — Т. 2. — 448 с. — ISBN 5-85887-087-2.
  • Фудель С. И. Собрание сочинений в 3 т. / сост., подгот. текста и комм. прот. Н. В. Балашова, Л. И. Сараскиной. — М.: Русский путь, 2005. — Т. 3. — 456 с. — ISBN 5-85887-120-8.
  • Црква и њен тамни двоjник; прев.: Родољуб Лазић. — Стари Бановци : Бернар, 2009. — 97, с. — ISBN 978-86-87993-05-1. — (Библиотека: Тихи глас).
  • Воспоминания / . — М.: Русский путь, 2009. — 201, с. — ISBN 978-5-85887-323-5
    • Воспоминания. — М.: Русский путь, 2012. — 207 с. — ISBN 978-5-85887-395-2.
    • Воспоминания. — Сергиев Посад: Свято-Троицкая Сергиева лавра; Русский путь, 2016. — 201, с. — ISBN 978-5-00-009126-5. — 3000 экз.
  • Записки о литургии и церкви / . — М.: Русский путь, 2009. — 104, с. — ISBN 978-5-85887-324-2
    • Записки о литургии и Церкви. — М.: Русский путь, 2012. — 112 с. — ISBN 978-5-85887-397-6.
  • Наследство Достоевского. — М.: Русский путь, 2016. — 340 с. — ISBN 978-5-85887-458-4.
  • Путь отцов. — М.: Русский путь, 2012. — 352 с. — ISBN 978-5-85887-401-0.
    • Путь Отцов / . — М.: Русский путь, 2012. — 339, с. — ISBN 978-5-85887-401-0
  • У стен Церкви; Моим детям и друзьям / . — М.: Русский путь, 2009. — 263, с. — ISBN 978-5-85887-322-8
    • У стен Церкви. Моим детям и друзьям / сост., подгот. текста, вступ. ст. и прим. прот. Н. В. Балашова. — М.: Русский путь, 2012. — 272 с. — ISBN 978-5-85887-396-9.
    • У стен Церкви; Моим детям и друзьям / . — Сергиев Посад: Свято-Троицкая Сергиева Лавра; М.: Русский путь, 2016. — 263, с. — ISBN 978-5-00-009125-8. — 3000 экз.
  • Церковь верных. — М.: Русский путь, 2012. — 208 с. — ISBN 978-5-85887-402-7.

Ссылки

  • В. Воробьёв. . Мгарскій Колоколъ (март 2012). Дата обращения 21 июня 2012. Архивировано 25 сентября 2012 года.
  • Сергей Иосифович Фудель (1900-1977). Дата обращения 14 июня 2012. Архивировано 25 сентября 2012 года.
  • C. И. Фудель и его церковное окружение: открытый электронный архив.

Об авторе

Помню, в 1922 году в Бутырской камере, во время бесконечного обычного хождения по ней, я среди других людей точно столкнулся с о. Валентином (Свенцицким) и глупо почему–то спросил: «Вы куда?». И вдруг лицо его удивительно просветлело внутренним теплом, и он сказал: «К вам».

Почему-то именно этот отрывок всегда вспоминается мне, когда я думаю об этой книге. Возможно потому, что в размышлениях о ней трудно найти отправную точку, словно держишь в руках что-то ценное, а с какой стороны к нему подступиться не знаешь. Помню как мучительно долго я пытался придумать начало для отзыва: множество хороших, но совершенно неподходящих идей кружилось в голове, и от многочисленных возможностей буквально опускались руки.
Да что там начало для отзыва! Я ведь даже толком жанр этого произведения не могу определить. Что это: книга воспоминаний, религиозно-философское эссе, всё вместе, а может быть что-то ещё? Но если мне будет позволено выбрать жанр, то я бы сказал, что это поэма. Как у Вергилия в «Энеиде», где помимо основного сюжета присутствуют размышления о судьбе античного мира. Вот нечто подобное есть и у Сергея Иосифовича. Отчасти он сам помогает читателю определиться:

Это и воспоминания, и размышления.
Жизнь определенно кончается, а в душе еще много невысказанного. Вспоминаются слова:
Мы вериги носим на теле
Нерассказанных этих лет.
Сил на что–то цельное и большое у меня совсем нет, а поэтому решил записать то, что успею, в надежде, что и это может кому–нибудь пригодиться.

Но лишь отчасти, потому, что книга получилась очень проникновенной, цельной, она и глубже, и интереснее обозначенных тем.
Про такие книги говорят, что они заставляют задуматься. Избитая фраза, избитая настолько, что многие перестали ей доверять, но что поделать, если книга действительно заставляет. Но не только этим ценна эта книга. Понимаете… х-м, не просто это выразить, много в литературе и жизни прекрасных, трепетных строк, фраз, но не во всех этих строках есть сердцевина, положенный в основу человеческий опыт, заинтересованность его, а не просто моделирование ситуации. Что я нагородил? Если проще, то я когда читал (если честно, то я слушал аудио версию, но для удобства буду говорить: читал ), то сразу почувствовал, что всё рассказанное взято из самой глубины сердца и вручено читателю с таким доверием, что поневоле чужие воспоминания, чужое сокровище становится особенно дорогим, будто оно твоё собственное.
Сергей Иосифович прожил трудную, полную скорбей, но при этом интересную и счастливую жизнь. Он лично знал многих праведников, мучеников, многие из которых были впоследствии канонизированы, но он так же знал и многих неизвестных миру замечательных людей и интересных личностей. Ему есть что рассказать. Но чудные творятся дела — электронные версии этой книги, с которыми мне довелось ознакомиться, печатаются с сокращениями. И почти все замечательные, трепетные и тёплые отрывки воспоминаний, а порой и размышлений, которые мне бы хотелось процитировать, отсутствуют. Есть лишь небольшая заметка об о. Алексее Мечёве.

Я раза два был у о. Алексея Мечева и на службе и в доме. Помню, с каким детским удовольствием он вдруг бросался в переднюю подавать кому–нибудь — совсем незначительному — шубу… Он был небольшого роста, с быстрыми движениями и какой–то, точно неудержимой, веселостью, которая шла от его премудрых всевидящих глаз. На фоне солидного и мрачного, так называемого «филаретовского» духовенства Москвы, он был носителем того «веселия вечного», о котором поется в пасхальную ночь.

Если кому-то и вправду интересна эта книга, то
Но книга рассказывает не только о радостных вещах. Много внимания уделено тому, что Сергей Иосифович называет «тёмный двойник Церкви».

Болезнь Церкви во всех нас. Когда искренно осознаешь себя самого в этой больной части церковного общества, тогда не боишься вслед за Великими Отцами Церкви признать самый факт болезни, и в то же самое время, почему–то только тогда начинаешь в радости сердца ощущать непобедимую церковную Святыню.

У современного человека именование Церкви Святой, вызывает много нареканий, но, по сути, они беспочвенны. Секрет в том, что когда человек, скажем так, уклоняется не в ту сторону, то он сам отлучает себя от Церкви, он становится Ей чужероден и неважно: знают о его уклонении или нет, продолжает ли он служить в храме или посещать богослужения — он уже вне Церкви.
Вот хорошее замечание, которое я считаю нужным привести:

Входит девушка в храм без косынки, или стоит в храме, ничего еще не понимая, несколько боком, — на нее набрасываются, как ястребы, «уставные» женщины и выталкивают из храма. Может быть, она больше никогда в него не войдет. Помню, один священник говорил мне, что «оформление» атеизма его дочери совершилось в храме под впечатлением, полученным от злых старух. Борьбы с ними, кажется, никто не ведет. Впрочем, слышал я, что наместник одного монастыря недавно даже отлучил от причастия одну такую ревнительницу Устава и человеконенавистницу. «Ты думаешь, что ты здесь хозяйка? — грозно говорил он ей при всех с амвона. — Не ты, а Матерь Божия». И еще я слышал, что один мудрый московский протоиерей называет этих женщин «православными ведьмами».

Не знаю, как закончить отзыв, отсутствие точных цитат не даёт мне сказать в полном объёме и качестве то, что я хотел сказать. Поэтому, чтобы не напортачить, завершу как и начал (всё-таки имеющейся в книге) цитатой, которая, как мне кажется, сейчас нужна многим:

Церковь есть тайна преодоления одиночества. Это преодоление должно ощущаться совершенно реально, так что, когда ты стоишь в храме, то тогда только истинно приходишь к стенам Церкви Божией, когда луч любви робко, но и внятно начал растапливать лед одиночества, и ты уже не замечаешь того, что только что воздвигало вокруг тебя колючую проволоку: ни неверия священника, воображаемого тобой только или действительного, ни злости «уставных старух», ни дикого любопытства двух случайно зашедших парней, ни коммерческих переговоров за свечным ящиком. Через все это ты идешь к слепой душе людей, к человеку, который, может быть, через минуту услышит лучшее, чем ты, — голос Человека и Бога: Иисуса Христа.

Семья

  • Отец — известный московский священник, богослов Иосиф Иванович Фудель; мать — Евгения Сергеевна, урождённая Емельянова.
  • Супруга — Вера Максимовна Фудель (Сытина), внучка А. Д. Свербеева.
  • Дети:
    • сын — педагог и писатель (псевдоним — Николай Плотников) Николай Фудель (1924—2002)
    • дочь Мария Сергеевна Желнавакова (1931—2011)
    • дочь Варвара Сергеевна Фудель (1941—2015).

Напишите отзыв о статье «Фудель, Сергей Иосифович»

  1. 1 2 Ю. Зайцева. . Благовест-Инфо (9 марта 2012). Проверено 14 июня 2011.
  2. . Газета «КИФА» (12 января 2010). Проверено 19 июня 2012. .
  3. (англ.)(недоступная ссылка — история). St Vladimir’s Orthodox Theological Seminary (1 July 2006). Проверено 19 июня 2012.
  4. 1 2 3 4 5 6 Воспоминания (предисловие прот. Н. Балашова), 2012, с. 3.
  5. 1 2 3 4 (рус.)(недоступная ссылка — история). СФИ. Проверено 15 июня 2012. .
  6. 1 2 3 . Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы. Музей и общественный центр «Мир, прогресс, права человека» имени Андрея Сахарова. Проверено 15 июня 2012. .
  7. 1 2 (рус.). Библиотека «Благовещение». Проверено 15 июня 2012. .
  8. 1 2 3 Воспоминания (предисловие прот. Н. Балашова), 2012, с. 4.
  9. 1 2 3 Воспоминания (предисловие прот. Н. Балашова), 2012, с. 5.
  10. (рус.). Благотворительный фонд «Предание». Проверено 14 июня 2012. .
  11. Воспоминания (предисловие прот. Н. Балашова), 2012, с. 6.
  12. 1 2 (рус.). Газета «КИФА» (март 2011). Проверено 19 июня 2012. .
  13. (рус.). Газета «КИФА» (10 декабря 2011). Проверено 19 июня 2012. .
  14. Балашов Н., прот. Сергей Фудель и его «записки о литургии и Церкви» / Фудель С.И. Записки о литургии и Церкви. — Москва: Русский путь, 2012. — С. 7.
  15. (рус.). «Татьянин День». Проверено 15 июня 2012. .
  16. (рус.). «Родовод». Проверено 19 июня 2012. .
  17. (рус.). Издательство «Русский путь». Проверено 19 июня 2012. .
  18. (рус.). Газета «КИФА» (6 октября 2009). Проверено 21 июня 2012. .
  19. О. Головко. (рус.). Православие и мир (3 апреля 2012). Проверено 14 июня 2012. .
  20. А. Гальперина. (рус.). АНО «ЦИТ МДА» (4 марта 2011). Проверено 15 июня 2012. .

Источники

  • Фудель С. И. Воспоминания. — Москва: Русский путь, 2012. — 207 с. — ISBN 978-5-85887-395-2.
  • Фудель С. И. Записки о литургии и Церкви. — Москва: Русский путь, 2012. — 112 с. — ISBN 978-5-85887-397-6.

Ссылки

В Викицитатнике есть страница по теме
Фудель, Сергей Иосифович

  • В. Воробьёв. . Мгарскiй Колоколъ (март 2012). Проверено 21 июня 2012. .
  • (рус.). Проверено 14 июня 2012. .

Отрывок, характеризующий Фудель, Сергей Иосифович

Граф замахал руками и, ничего не сказав, вышел из комнаты.
– Папа! об чем вы это? – сказала ему Наташа, вслед за ним вошедшая в комнату матери.
– Ни о чем! Тебе что за дело! – сердито проговорил граф.
– Нет, я слышала, – сказала Наташа. – Отчего ж маменька не хочет?
– Тебе что за дело? – крикнул граф. Наташа отошла к окну и задумалась.
– Папенька, Берг к нам приехал, – сказала она, глядя в окно.
Берг, зять Ростовых, был уже полковник с Владимиром и Анной на шее и занимал все то же покойное и приятное место помощника начальника штаба, помощника первого отделения начальника штаба второго корпуса.
Он 1 сентября приехал из армии в Москву.
Ему в Москве нечего было делать; но он заметил, что все из армии просились в Москву и что то там делали. Он счел тоже нужным отпроситься для домашних и семейных дел.
Берг, в своих аккуратных дрожечках на паре сытых саврасеньких, точно таких, какие были у одного князя, подъехал к дому своего тестя. Он внимательно посмотрел во двор на подводы и, входя на крыльцо, вынул чистый носовой платок и завязал узел.

Из передней Берг плывущим, нетерпеливым шагом вбежал в гостиную и обнял графа, поцеловал ручки у Наташи и Сони и поспешно спросил о здоровье мамаши.
– Какое теперь здоровье? Ну, рассказывай же, – сказал граф, – что войска? Отступают или будет еще сраженье?
– Один предвечный бог, папаша, – сказал Берг, – может решить судьбы отечества. Армия горит духом геройства, и теперь вожди, так сказать, собрались на совещание. Что будет, неизвестно. Но я вам скажу вообще, папаша, такого геройского духа, истинно древнего мужества российских войск, которое они – оно, – поправился он, – показали или выказали в этой битве 26 числа, нет никаких слов достойных, чтоб их описать… Я вам скажу, папаша (он ударил себя в грудь так же, как ударял себя один рассказывавший при нем генерал, хотя несколько поздно, потому что ударить себя в грудь надо было при слове «российское войско»), – я вам скажу откровенно, что мы, начальники, не только не должны были подгонять солдат или что нибудь такое, но мы насилу могли удерживать эти, эти… да, мужественные и древние подвиги, – сказал он скороговоркой. – Генерал Барклай до Толли жертвовал жизнью своей везде впереди войска, я вам скажу. Наш же корпус был поставлен на скате горы. Можете себе представить! – И тут Берг рассказал все, что он запомнил, из разных слышанных за это время рассказов. Наташа, не спуская взгляда, который смущал Берга, как будто отыскивая на его лице решения какого то вопроса, смотрела на него.
– Такое геройство вообще, каковое выказали российские воины, нельзя представить и достойно восхвалить! – сказал Берг, оглядываясь на Наташу и как бы желая ее задобрить, улыбаясь ей в ответ на ее упорный взгляд… – «Россия не в Москве, она в сердцах се сынов!» Так, папаша? – сказал Берг.
В это время из диванной, с усталым и недовольным видом, вышла графиня. Берг поспешно вскочил, поцеловал ручку графини, осведомился о ее здоровье и, выражая свое сочувствие покачиваньем головы, остановился подле нее.
– Да, мамаша, я вам истинно скажу, тяжелые и грустные времена для всякого русского. Но зачем же так беспокоиться? Вы еще успеете уехать…
– Я не понимаю, что делают люди, – сказала графиня, обращаясь к мужу, – мне сейчас сказали, что еще ничего не готово. Ведь надо же кому нибудь распорядиться. Вот и пожалеешь о Митеньке. Это конца не будет?
Граф хотел что то сказать, но, видимо, воздержался. Он встал с своего стула и пошел к двери.
Берг в это время, как бы для того, чтобы высморкаться, достал платок и, глядя на узелок, задумался, грустно и значительно покачивая головой.
– А у меня к вам, папаша, большая просьба, – сказал он.
– Гм?.. – сказал граф, останавливаясь.
– Еду я сейчас мимо Юсупова дома, – смеясь, сказал Берг. – Управляющий мне знакомый, выбежал и просит, не купите ли что нибудь. Я зашел, знаете, из любопытства, и там одна шифоньерочка и туалет. Вы знаете, как Верушка этого желала и как мы спорили об этом. (Берг невольно перешел в тон радости о своей благоустроенности, когда он начал говорить про шифоньерку и туалет.) И такая прелесть! выдвигается и с аглицким секретом, знаете? А Верочке давно хотелось. Так мне хочется ей сюрприз сделать. Я видел у вас так много этих мужиков на дворе. Дайте мне одного, пожалуйста, я ему хорошенько заплачу и…
Граф сморщился и заперхал.
– У графини просите, а я не распоряжаюсь.
– Ежели затруднительно, пожалуйста, не надо, – сказал Берг. – Мне для Верушки только очень бы хотелось.
– Ах, убирайтесь вы все к черту, к черту, к черту и к черту!.. – закричал старый граф. – Голова кругом идет. – И он вышел из комнаты.
Графиня заплакала.
– Да, да, маменька, очень тяжелые времена! – сказал Берг.
Наташа вышла вместе с отцом и, как будто с трудом соображая что то, сначала пошла за ним, а потом побежала вниз.
На крыльце стоял Петя, занимавшийся вооружением людей, которые ехали из Москвы. На дворе все так же стояли заложенные подводы. Две из них были развязаны, и на одну из них влезал офицер, поддерживаемый денщиком.
– Ты знаешь за что? – спросил Петя Наташу (Наташа поняла, что Петя разумел: за что поссорились отец с матерью). Она не отвечала.
– За то, что папенька хотел отдать все подводы под ранепых, – сказал Петя. – Мне Васильич сказал. По моему…
– По моему, – вдруг закричала почти Наташа, обращая свое озлобленное лицо к Пете, – по моему, это такая гадость, такая мерзость, такая… я не знаю! Разве мы немцы какие нибудь?.. – Горло ее задрожало от судорожных рыданий, и она, боясь ослабеть и выпустить даром заряд своей злобы, повернулась и стремительно бросилась по лестнице. Берг сидел подле графини и родственно почтительно утешал ее. Граф с трубкой в руках ходил по комнате, когда Наташа, с изуродованным злобой лицом, как буря ворвалась в комнату и быстрыми шагами подошла к матери.
– Это гадость! Это мерзость! – закричала она. – Это не может быть, чтобы вы приказали.
Берг и графиня недоумевающе и испуганно смотрели на нее. Граф остановился у окна, прислушиваясь.
– Маменька, это нельзя; посмотрите, что на дворе! – закричала она. – Они остаются!..
– Что с тобой? Кто они? Что тебе надо?
– Раненые, вот кто! Это нельзя, маменька; это ни на что не похоже… Нет, маменька, голубушка, это не то, простите, пожалуйста, голубушка… Маменька, ну что нам то, что мы увезем, вы посмотрите только, что на дворе… Маменька!.. Это не может быть!..
Граф стоял у окна и, не поворачивая лица, слушал слова Наташи. Вдруг он засопел носом и приблизил свое лицо к окну.
Графиня взглянула на дочь, увидала ее пристыженное за мать лицо, увидала ее волнение, поняла, отчего муж теперь не оглядывался на нее, и с растерянным видом оглянулась вокруг себя.
– Ах, да делайте, как хотите! Разве я мешаю кому нибудь! – сказала она, еще не вдруг сдаваясь.
– Маменька, голубушка, простите меня!
Но графиня оттолкнула дочь и подошла к графу.
– Mon cher, ты распорядись, как надо… Я ведь не знаю этого, – сказала она, виновато опуская глаза.
– Яйца… яйца курицу учат… – сквозь счастливые слезы проговорил граф и обнял жену, которая рада была скрыть на его груди свое пристыженное лицо.
– Папенька, маменька! Можно распорядиться? Можно?.. – спрашивала Наташа. – Мы все таки возьмем все самое нужное… – говорила Наташа.
Граф утвердительно кивнул ей головой, и Наташа тем быстрым бегом, которым она бегивала в горелки, побежала по зале в переднюю и по лестнице на двор.

Люди собрались около Наташи и до тех пор не могли поверить тому странному приказанию, которое она передавала, пока сам граф именем своей жены не подтвердил приказания о том, чтобы отдавать все подводы под раненых, а сундуки сносить в кладовые. Поняв приказание, люди с радостью и хлопотливостью принялись за новое дело. Прислуге теперь это не только не казалось странным, но, напротив, казалось, что это не могло быть иначе, точно так же, как за четверть часа перед этим никому не только не казалось странным, что оставляют раненых, а берут вещи, но казалось, что не могло быть иначе.
Все домашние, как бы выплачивая за то, что они раньше не взялись за это, принялись с хлопотливостью за новое дело размещения раненых. Раненые повыползли из своих комнат и с радостными бледными лицами окружили подводы. В соседних домах тоже разнесся слух, что есть подводы, и на двор к Ростовым стали приходить раненые из других домов. Многие из раненых просили не снимать вещей и только посадить их сверху. Но раз начавшееся дело свалки вещей уже не могло остановиться. Было все равно, оставлять все или половину. На дворе лежали неубранные сундуки с посудой, с бронзой, с картинами, зеркалами, которые так старательно укладывали в прошлую ночь, и всё искали и находили возможность сложить то и то и отдать еще и еще подводы.
– Четверых еще можно взять, – говорил управляющий, – я свою повозку отдаю, а то куда же их?
– Да отдайте мою гардеробную, – говорила графиня. – Дуняша со мной сядет в карету.
Отдали еще и гардеробную повозку и отправили ее за ранеными через два дома. Все домашние и прислуга были весело оживлены. Наташа находилась в восторженно счастливом оживлении, которого она давно не испытывала.
– Куда же его привязать? – говорили люди, прилаживая сундук к узкой запятке кареты, – надо хоть одну подводу оставить.
– Да с чем он? – спрашивала Наташа.
– С книгами графскими.
– Оставьте. Васильич уберет. Это не нужно.
В бричке все было полно людей; сомневались о том, куда сядет Петр Ильич.
– Он на козлы. Ведь ты на козлы, Петя? – кричала Наташа.
Соня не переставая хлопотала тоже; но цель хлопот ее была противоположна цели Наташи. Она убирала те вещи, которые должны были остаться; записывала их, по желанию графини, и старалась захватить с собой как можно больше.
Во втором часу заложенные и уложенные четыре экипажа Ростовых стояли у подъезда. Подводы с ранеными одна за другой съезжали со двора.
Коляска, в которой везли князя Андрея, проезжая мимо крыльца, обратила на себя внимание Сони, устраивавшей вместе с девушкой сиденья для графини в ее огромной высокой карете, стоявшей у подъезда.
– Это чья же коляска? – спросила Соня, высунувшись в окно кареты.
– А вы разве не знали, барышня? – отвечала горничная. – Князь раненый: он у нас ночевал и тоже с нами едут.
– Да кто это? Как фамилия?
– Самый наш жених бывший, князь Болконский! – вздыхая, отвечала горничная. – Говорят, при смерти.
Соня выскочила из кареты и побежала к графине. Графиня, уже одетая по дорожному, в шали и шляпе, усталая, ходила по гостиной, ожидая домашних, с тем чтобы посидеть с закрытыми дверями и помолиться перед отъездом. Наташи не было в комнате.

– Maman, – сказала Соня, – князь Андрей здесь, раненый, при смерти. Он едет с нами.
Графиня испуганно открыла глаза и, схватив за руку Соню, оглянулась.
– Наташа? – проговорила она.
И для Сони и для графини известие это имело в первую минуту только одно значение. Они знали свою Наташу, и ужас о том, что будет с нею при этом известии, заглушал для них всякое сочувствие к человеку, которого они обе любили.
– Наташа не знает еще; но он едет с нами, – сказала Соня.
– Ты говоришь, при смерти?
Соня кивнула головой.
Графиня обняла Соню и заплакала.
«Пути господни неисповедимы!» – думала она, чувствуя, что во всем, что делалось теперь, начинала выступать скрывавшаяся прежде от взгляда людей всемогущая рука.
– Ну, мама, все готово. О чем вы?.. – спросила с оживленным лицом Наташа, вбегая в комнату.
– Ни о чем, – сказала графиня. – Готово, так поедем. – И графиня нагнулась к своему ридикюлю, чтобы скрыть расстроенное лицо. Соня обняла Наташу и поцеловала ее.
Наташа вопросительно взглянула на нее.
– Что ты? Что такое случилось?
– Ничего… Нет…
– Очень дурное для меня?.. Что такое? – спрашивала чуткая Наташа.
Соня вздохнула и ничего не ответила. Граф, Петя, m me Schoss, Мавра Кузминишна, Васильич вошли в гостиную, и, затворив двери, все сели и молча, не глядя друг на друга, посидели несколько секунд.
Граф первый встал и, громко вздохнув, стал креститься на образ. Все сделали то же. Потом граф стал обнимать Мавру Кузминишну и Васильича, которые оставались в Москве, и, в то время как они ловили его руку и целовали его в плечо, слегка трепал их по спине, приговаривая что то неясное, ласково успокоительное. Графиня ушла в образную, и Соня нашла ее там на коленях перед разрозненно по стене остававшимися образами. (Самые дорогие по семейным преданиям образа везлись с собою.)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *