Соловейчик педагогика для всех

Симон Соловейчик

Педагогика для всех

© Соловейчик С., текст

© Максимов А., предисловие

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Андрей Максимов

Дон Кихот российской педагогики

НАЧНУ С ТОГО, с чего ну, никак не принято начинать предисловия, а именно с благодарности.

Несколько лет я предлагал разным издательствам выпустить выдающуюся книгу Симона Львовича Соловейчика «Педагогика для всех».

Никто не возражал. Все даже радовались: «Соловейчик? Педагогика? Воспитание? Интересно…»

И… ничего не происходило.

А в «Издательстве АСТ» произошло. Вы держите в руках книгу Симона Львовича Соловейчика «Педагогика для всех».

Повторю для тех, кто пропустил: это выдающаяся книга. Ее просто обязан прочесть любой человек, вне зависимости от того, является он профессиональным педагогом или нет, и даже вне зависимости от того, взрослые у него дети, маленькие, или их нет вовсе.

Соловейчик заметил, что воспитание детей – самое древнее из человеческих дел. А ведь, действительно… Как только начали рождаться первые дети – первые взрослые начали их воспитывать. Мало того… Что такое изгнание Адама и Евы из рая, как не воспитательный акт Отца в отношении своих детей?

Поэтому неудивительно, что с тех пор, как люди научились писать – они начали сочинять педагогические трактаты. Чем с удовольствием и продолжают заниматься.

В любом книжном магазине – огромное количество книг по воспитанию. И современных авторов. И совсем не современных.

Что же отличает хорошие педагогические книги от иных?

Во-первых, хорошая книга, посвященная проблемам воспитания, должна помогать тем, кто занимается с детьми. Это должна быть практическая книга.

Я уже многократно говорил и писал о том, что в нашей стране не просто плохая система образования, а можно легко сказать, что системы такой нет вовсе. За образование своих детей, за то, чтобы они выросли достойными и счастливыми гражданами, в решающей степени отвечают родители.

Мы, родители, поставлены в такие условия, что просто обязаны быть педагогами. У нас просто нет иного выхода. И в этом сложном деле книга Соловейчика, безусловно, незаменима.

Уверяю Вас: ощущение, что Вы читаете книгу, быстро исчезнет. Ему на смену придет абсолютно реальная иллюзия того, что с Вами беседует очень умный, знающий человек, который, кажется, готов дать Вам совет в любой трудной ситуации. Замечу, что, если относиться к общению со своим ребенком, как к важнейшему делу жизни, – такие ситуации возникают ежедневно.

Но для того, чтобы педагогическая книга была выдающейся, ей мало быть только практической. Она еще обязательно должна быть и философской.

Само слово «философия» нас пугает. Нам представляется, что оно относится к древним бородатым людям, а к нам лично вообще никакого отношения не имеет. Это ошибка.

Однажды я понял, что все люди являются психологическими консультантами: все мы даем друг другу советы, опираясь, как правило, на собственный опыт и больше ни на что. И я начал работать над созданием психологической системы, которая будет обращена не к специалистам, а ко всем людям, поможет им помогать друг другу в житейских психологических ситуациях.

Как назвать эту систему? Много было вариантов, в конце концов, я остановился на слове «психофилософия». Почему? Потому что у каждого из нас есть своя психика, но есть и своя философия, даже если мы не отдаем себе в этом отчета. Ведь любой человек определенным, ему свойственным образом, относится к жизни и к смерти, к любви, к деньгам, и, конечно, к детям.

Понимаете? Философия не прерогатива ученых, а свойство каждого человека. У Вас, того, кто держит в руках эту книгу, есть своя философия жизни.

Вот такая, очень практическая и очень важная философия открывается и в книге Соловейчика. Это не заумь, а основа наших отношений с ребенком, их суть.

Чтобы не быть голословным, приведу всего одну цитату, дабы был понятен, с одной стороны, уровень мышления этого удивительного педагога и писателя, а с другой – абсолютная простота и ясность изложения.

Наугад открываю книгу, читаю: «Сын не судья своему отцу, но совесть отца – в его детях. Они каким-то образом связаны с нами, и если мы поступаем дурно, то это сказывается на них. Может быть, чувство вины остается в наших глазах, и дети его улавливают?»

Разве за этими, абсолютно ясными словами, не скрыта философия наших отношений с детьми?

Три главы книги: «Цели воспитания», «Условия воспитания», «Средства воспитания».

Три абсолютно практических беседы, выводы которых просто-таки необходимы всем родителям.

Три очень ясно написанных философских трактата, позволяющих иначе взглянуть на суть воспитания, на наши взаимоотношения с детьми, переворачивающих и голову, и душу.

Кто же такой, этот Симон Львович Соловейчик – выдающейся педагог, писатель и мыслитель?

В своем архиве я обнаружил старую театральную программку. Спектакль назывался «Изгнание Палагиных». Автор Симон Соловейчик. Постановка – народного драматического театра Дворца культуры Московского автозавода имени Лихачева. В выходных данных отыскал год – 1982.

За давностью лет спектакль я помню плохо. Но в те годы я активно занимался театральной критикой, и поэтому писал на программках какие-то, как мне казалось важные, цитаты и мысли.

О чем же, с помощью Соловейчика, я кричу сам себе через тридцать с лишним лет?

Главная тема спектакля: «Никому ничего не надо. Никто никому не нужен». Вот о чем не говорил – кричал Соловейчик в самый, замечу, разгар застоя.

Цитата: «Все пустяки по сравнению с тем, что с людьми происходит».

Еще цитата: «Быть добрым – значит, быть необыкновенным».

И еще: «Количество на заводе. В школе – качество».

И писателем, и педагогом, и публицистом он был неуспокоенным. Видел все, что творилось тогда вокруг, многое понимал. Ему самому не очень-то уютно было жить в мире, в котором добро есть качество необыкновенное.

И очень хотел достучаться, докричаться не до мира вообще, а конкретно до детей и родителей. Чтобы они берегли друг друга. Чтобы хотя бы в семье добро стало нормой.

Симон Соловейчик родился в 1930 году в семье, которая в ту пору называлась «семья служащих», но, на самом деле, была семьей интеллигентов. Его отец – журналист, писатель. Мама – доктор, во время войны была главным врачом санитарного поезда, после Победы руководила одной из московских аптек.

Подростком два года Соловейчик провел в эвакуации на Урале. Вернулся в Москву. Поступил на филфак МГУ, по окончании которого преподавал русский язык и литературу в библиотечном техникуме. Тогда же приступил к написанию статей.

Первый журнал, в котором начал свою журналистскую деятельность Симон Соловейчик, назывался удивительно, почти по-зощенковски, «Строитель стадиона». Но уже в 28 лет Соловейчик стал корреспондентом очень популярного в ту пору детского журнала «Пионер».

Перестав преподавать в школе, Соловейчик, по сути, остался поразительным педагогом. Для своих читателей в первую очередь. Но и для тех молодых ребят, которые приходили к нему в «Комсомолку». Этот вывод я, что называется, проверил на себе: Симон Львович был и навсегда останется моим учителем.

Больше двадцати лет – с 1956 по 1977 год – Соловейчик работал в «Комсомолке».

Потом – уже в 80-е годы – была «Учительская газета», где вместе с главным редактором Владимиром Матвеевым он пытался по-человечески, не формально, говорить с учителями, рассказывал о педагогах-новаторах, собирал их в Москве, итогом этих встреч стал «Манифест педагогики сотрудничества».

Соловейчик вообще очень любил это слово – сотрудничество. Он считал – и этому посвящено немало в книге, которую Вы держите в руках, – что учитель и ученик, родители и дети должны вот именно – сотрудничать.

Всматривайтесь в детей – поймете себя, – утверждал Соловейчик. Это важнейший не только философский, но, на самом деле, очень практический вывод. Он имеет к Вам, читателю этой книги, самое непосредственное отношение, не так ли?

А БУДЕТ ТО, ЧТО БУДЕТ…

Симон Львович Соловейчик — один из тех, кто придумал нашу жизнь. Наивно, но точнее не скажешь. Он придумал «Алый парус», то есть подростка как социального героя 70-х годов. И были периоды, когда в «Комсомолке» его печатали целыми полосами. Были и другие — когда нынешний спикер Госдумы даже имя его запрещал упоминать в газете. «Коммунары», его главная головная боль, пробили брешь в монолите советской школьно-пионерской жизни, и нынешние сорокалетние в детстве, сами того не зная, именно от Соловейчика получили все эти сумасшедшие свечки, костры, гитары, песни в кругу вместо тупого, пошлого, комсомольского собрания. А нынешние родители обязаны ему сегодняшними лицеями, гимназиями, творческими школами, альтернативными учебниками… Но самое интересное, что человек, всю жизнь писавший для родителей, был самым пародоксальным, отчаянным, ни на кого не похожим, самым странным отцом в СССР. Об этом сегодня рассказывает его сын Артем Соловейчик, издатель газеты «Первое сентября».

Есть имена, заключающие в себе как бы наперед характер и стиль жизни человека. Кто-то догадался, что имя Пушкина связано не с пушкой — с пушком, пухом. И верно: легкость — главное, что мы знаем о Пушкине.
Такое же имя-пароль — Соловейчик.
По книгам и статьям Симона Львовича учились любить детей два поколения. На заре перестройки Соловейчик совершил по-детски необъяснимый поступок. Все шли тогда во власть, а он, живой классик педагогики, пошел рядовым литсотрудником в «Учительскую газету». Дальше — совсем невероятное: Соловейчик и В.Ф. Матвеев, главный редактор газеты, формулируют на ее страницах «педагогику сотрудничества», идеи которой подхватывают тысячи, — и проводят первую в России школьную реформу «снизу».
Когда период «бури и натиска» завершился, делом жизни для Соловейчика стала газета «Первое сентября». Как и многие почитатели С.Л., я к этому его делу отнесся скептически. Прекраснодушная проповедь Соловейчика звучала высоко за облаками, плывущими над страной, где все большее значение приобретали деньги, насилие, скандал…
Потом Симон Львович умер. И мне показалось: не только в его судьбе — во всей эпохе романтизма нашей педагогики поставлена точка.
Меж тем «Первое сентября» продолжалось. И когда судьба привела меня в газету, я с удивлением обнаружил: это совсем не похожее на собрание инструкций и директив издание, первую страницу которого украшает девиз: «Вы блестящий учитель, у вас прекрасные ученики», — это последнее дело Соловейчика продолжается. Прежде всего сыном Артемом, главным редактором «Первого сентября»…
Ни С.Л., ни Артем о таком повороте не подозревали.

НЕ СЕРДИТЕСЬ НА ПОТЕМКИ!

«…Мы с ребенком в одной комнате, но мы видим комнату и все вещи в ней разными глазами, с разных точек зрения. Я сверху, почти с потолка, он снизу, почти с пола. Так в переносном смысле будет всю жизнь… Чужая душа потемки. Не станем винить себя за непонимание этих потемок, не будем сердиться на потемки за то, что они не освещены для нас ярким светом. Единственное, что нам остается, — принимать существование всех этих чужих тайн…»

С.Л. Соловейчик

Мне было непросто решиться на встречу с Артемом. По возрасту я ближе все-таки к Соловейчику-старшему, да и то, чем занимался С. Л., мне понятнее, нежели бизнес Артема, — свою работу Соловейчик-младший предпочитает именно так называть. Прагматик и реалист — сын романтика и идеалиста. Воспоминания, которым предается Артем, лишены сентиментальности…

— Замечено: как сапожник без сапог, так и педагог — чем незауряднее, тем больше у него проблем с собственными детьми. К вам это не относится?

— Я был из тех детей, которые ничего не знают, ничего не читают. С точки зрения нормы — хуже некуда, в школе все время стоял вопрос об отчислении.

— Отец переживал?

— Переживал, но виду не показывал. Когда было нужно, перед экзаменами сидел со мной день и ночь. Однако никогда не делал замечаний.

— Но в его жизни были поступки, на которых вы учились?

— Не знаю, как это достигалось, но в нашем доме никогда не было разговоров о деньгах, о еде, о том, что сегодня купить. Все разговоры между мамой и папой — очень бурные — были о том, что прочитали, увидели в театре. Когда я уходил служить на флот, отец мне сказал: «Могут быть разные случаи, когда срочно тебе нужны деньги… Помни, сколько бы тебе ни понадобилось, я достану…» Такого случая не представилось, но я всегда знал, что есть место, где тебе гарантирована помощь…

— Это ощущение не исчезло, когда отец ушел из семьи?

— Ни разу не было у меня мысли, что вот люди больше не близки. Отец был с нами до конца…

Незадолго до его смерти мы узнали, что у нас есть сестра. Саша училась в МГУ, годом раньше меня, на факультете журналистики. И вот мы сидим вместе за одним праздничным столом, отец наливает рюмку и говорит: «За моих детей!» — и называет всех, кроме Саши. Мы удивились: она же сидит с нами за столом, рядом. Он этим как бы дал всем понять, что от нас не ушел. С одной стороны, тут была странная недоговоренность, а с другой — договоренность абсолютная.

Отец нам всегда доверял.

— Разве он не задавался вопросом: что будет, если вообще не делать сыну замечаний?

— Будет то, что будет… Я, к примеру, занимался парусным спортом, а отец даже ни разу не видел меня на яхте. Не потому, что твоя жизнь ему безразлична. Он умел твою жизнь предоставить тебе…

— Но ведь это рискованно.

— Но ведь это твоя жизнь…

В седьмом классе в английской спецшколе, где я учился, мне поставили диагноз: абсолютная неспособность к языку. То, что другие родители посчитали бы катастрофой, отец перенес очень спокойно. И решать эту проблему доверил мне самому. В то время я был тайно влюблен в одну девочку в классе, а она как раз перешла в физико-математическую школу, и я решил, что меня не убудет…

— И после школы вы пошли на физмат?

— Нет, на психфак.

— Отец посоветовал?

— Тренер по парусному посоветовал. Я сразу получил «неуд» по математике. Знаменитый психолог Леонтьев, когда я подал на апелляцию, послушал меня и сказал: «Ставьте «четыре». Мне поставили, но тут я схлопотал «двойку» по русскому.

Призвали меня на флот 4 мая 1979-го, а 8 мая родился мой брат Матвей, у нас ним разница 18 лет. Я ушел, а он — появился, наверное, чтобы родители думали не обо мне, а о нем, позднем ребенке… Вечный двоечник, я окончил учебку с красным дипломом как лучший кочегар на Северном флоте. На третьем году службы начал учиться по почте на подготовительных курсах и написал первое в жизни сочинение. Со мной учились, тоже по почте, двое друзей, я за них выполнял задания, так меня потом приняли в три института… Поступил на психфак, окончил университет, поступил в аспирантуру, написал диссертацию, но не защитил…

Но это меня уже мало интересовало. Я на яхте с американцами шел из Петербурга в Нью-Йорк. «Советско-американское плавание дружбы». Я сделал все, чтобы туда попасть, — яхтсмен, матрос, говорил по-английски. Мы шли шесть недель, прибыли в Нью-Йорк, и дальше все было, как в сказке: высаживается на берег человек и покоряет Америку.

— Кем же вы там стали?

— Трудно перевести на русский… «Стори теллинг» — рассказчик историй…

— Артист?

— Нет. Это такое устное самодеятельное творчество, почему-то на американцев производящее сильное впечатление. Я встретил знаменитую рассказчицу Луис Кессел, она включила меня в свои турне, чтобы я рассказывал американцам о России, — тогда Россия всех интересовала. Плата за мои россказни была такой большой, что я мог прокормить семью, как раз в то время мы с Машей ждали четвертого сына… Вдруг выяснилось, что в моей жизни есть многое, о чем я могу рассказать другим…

«БУЛЬ»

«Пятилетняя девочка достала семейное серебро и — ложка за ложкой — побросала все в колодец. Для чего? Ну разве не понятно? Ей нравилось, как серебряные ложки делают «Буль!». Способны ли вы понять и разделить удовольствие такого рода?..»

С.Л. Соловейчик

В педагогике меня всегда привлекало — в этом я расходился с Соловейчиком-старшим — не собственно воспитание, но то, что находится на стыке с ним. Я называл это «ШИЗ» — Школа и Жизнь. Теперь я скажу иначе: «НПО» — Неопознанный Педагогический Объект. Какой-нибудь заповедник, в котором дети пасут диких пчел, или деревня, где все от мала до велика летают, или болото, из которого дети и взрослые вместе учатся вылезать. Там, где люди учатся складывать новые формы жизни.

Артем, похоже, разделяет мои пристрастия.

— Почему вас американцы слушали? Ведь вы не звезда, не знаменитость. Что вы им такого рассказывали?

— Русские сказки рассказывал — «Колобок», «Репку»… Рассказывал про сталинские лагеря, про сегодняшнюю трудную жизнь. Я их привлекал не только тем, что русский, но и тем, что обратно уезжаю. «Правда?! В такую дикую страну?!» Часто меня спрашивали: «Как вы жили в стране, где такой жуткий антисемитизм?» Я отвечал, что никогда этого не испытывал. «Почему? Ведь это было!» Да, говорю, было, но в том, что я никогда на это не обращал внимания, наверное, заслуга моих родителей: внутренне они сами были свободны — и нам эту внутреннюю свободу подарили…

Представьте: в самой свободной стране говорить о свободе! Когда меня пригласили в рок-кафе, я недоумевал, как эти кожаные ребята будут меня слушать? Нет, слушали, подперев щеку ладонью.

Я прокатился по всей Америке. С афишей: «Русский рассказчик», а под этим — «По-английски, с очаровательным акцентом». Я рассказывал им «Снегурочку», пел «Калинку» в клубе Гарвардского университета. Под балалайку. Дошел до того, что преподавал «стори теллинг» учителям… Там во всех педвузах введены курсы рассказчиков историй…

— Таким образом вы пришли к синтезу литературы и педагогики. По сути — к делу отца?

— Никогда не задумывался над этим… До определенного момента я вообще не интересовался, чем занимается мой отец. А в Штатах стал рассказывать людям свои истории, и меня спрашивали: «А кто твоя мама? Твой отец? Твой прадед?» И я стал задумываться: кто они?

— И мне тоже интересно: кто ваш прадед?

— Раввин из-под Львова. Кстати, в Америке есть институт Соловейчика — не знаю, из тех ли. Хотя отец говорил, что в Штатах у нас есть родня… Дед мой сотрудничал в «Красной звезде», написал книжку «Дом сержанта Павлова» про героя Сталинграда… Моя мама — армянка из Баку. Ее дед был крупным заводчиком черной икры, так и называлось: «Икра Газарян». После революции он чистил обувь на вокзале, у него было много дочерей и сын Артем, который стал вором. Артема посадили при Сталине, он в лагерях пропал. А старик чистил обувь и ждал возвращения сына…

— И вы об этом рассказывали американцам?

— С какого-то момента я даже начал вставлять в выступления рассказы об отце и истории из его книг. Например, историю его встречи с Лотар-Шевченко, знаменитой французской пианисткой, которая полюбила нашего дипломата, была арестована и после двадцати лет лагерей снова стала выступать…

— Как правило, дети неохотно слушают рассказы «предков о предках»…

— И мама и отец были фантастическими рассказчиками. Много чего слышал я от деда — например, он показывал мне первый билет на первый пароход по каналу «Москва — Волга». Хотя потом открылся секрет, что таких первых билетов было много… В этой игре участвовали все — и отец, и мама, и мамина мама…

Когда я возвращался домой после тренировок в яхт-клубе, бабушка наливала мне за обедом стопочку водочки, настоянной на перепоночках грецкого ореха, и после этого я просыпался полный сил. Я не курю, не пью, но в детстве мне никто этого не запрещал. Никто никогда меня не ругал за то, что не пришел ночевать домой. Не было момента, когда я сказал: «Теперь буду приходить когда хочу» — просто стал приходить, и это не было в семье событием…

— Но ведь было что-то в ваших с отцом отношениях, что стало событием?

— В 93-м, в перерыве между моими американскими историями, он вдруг сказал: «Помоги». Мы договорились, что три месяца я буду делать приложения к газете «Первое сентября», потом вернусь в Америку. Но через три месяца отец мне сказал: «Это невозможно»…

И НЕ ИЩИ СЕРЕДИНЫ

«Мир многообразен, внушаем мы ребенку, но тем не менее помни: все на свете или честно, или не честно; все на свете или добро, или зло; все на свете или красиво, или некрасиво.
И не путай. И не ищи середины…
Ведь представление детей о мире складывается не столько из наших разговоров о нем, сколько из тех реальных выборов, которые делает сам ребенок…»

С.Л. Соловейчик

Мне интересен реалист Артем — наследник идеалиста Симона Львовича. «Новый русский» как продукт развития русского «шестидесятника». Мы как-то забываем, что новое поколение выросло не на пустом месте, не на разворовывании страны, а на том, что заложили в перестроечные годы отцы-идеалисты. Новое поколение, похоже, и само об этом не догадывается — просто некогда…

— Что вам досталось по наследству от отца? Может, его имя? Его слава?

— Я никогда не ощущал отцовской славы. Где-то, наверное, она была, но не в моей жизни. Мое отношение к отцу изменилось, когда он сделал «Первое сентября». Вам это удивительно? В тот момент отец не то чтобы вырос в моих глазах — он стал мне виден более четко. Как в увеличительное стекло. Ну, сидит человек, говорит, что всех надо любить, уважать. Его слушают. И что дальше? Отцовские разговоры о воспитании, о духовности так и остались бы разговорами, если бы он не доказал, что в момент, когда все рушится, можно строить… Мне от него досталась в наследство команда. Это как на «Кон-Тики»: пока есть команда, всегда найдется решение, чтобы остаться на плаву.

— Это не идеализм?

— Не думаю. Потому что учить детей трудно везде. Когда мне говорят: «Делай телевизоры!» — я отвечаю: «Зачем, если в Японии делают лучше?» А просвещение дается трудно всегда и везде. Мы хотим, чтобы школа с нашей помощью ушла от всего, на что можно списать трудности — парты, стулья, ремонт, — и сфокусировалась на главном: на том, что происходит между учителем и учеником. Отец говорил: «Сколько нужно людей, чтобы нести бревно? Допустим, десять, и все должны стараться, иначе бревно упадет. А сколько человек нужно, чтобы воспитать человека? Один. Если есть хотя бы один человек, воспитание — не безнадежное дело». Педагогика, воспитание — другая реальность, где один в поле воин. Если ты можешь вырастить хотя бы одного ученика — это бесконечно много…

— У вашего отца была очень широкая аудитория. Соловейчика слушали в застойные годы, как слушали Черниченко, Залыгина, Богата — публицистов, писавших лишь во вторую очередь о деревне, экологии, законе, а в первую очередь — об отношениях человека и государства… Кто ваш адресат?

— Наш адресат — учитель. Для журналиста-педагога — предельно ясная аудитория. Это не то, что журналист по радио говорит: я не знаю, что вы сейчас делаете, но я вам сообщу новость… Мы знаем по часам, чем учитель сейчас занят… Дальше. «Первое сентября» — идеальная модель бизнеса. Мое дело устроено так, что ничего не пропадает, у него высокий КПД. Мы зарабатываем деньги на приложениях, их делают классные специалисты. Это то, что хорошо продается. Когда ко мне приходит человек и что-то предлагает, я не говорю: «Мы этим не занимаемся». Потому что мы занимаемся всем. А сама газета — если хотите, мое меценатство… Мы теперь и книги начинаем выпускать, но книги, которые нельзя заказать автору, они рождаются из того, что пишем.

— Я ничего не имею против сказок. Но думаю, что занятия парусным спортом не всем под силу. По-моему, «Первое сентября» — предприятие идеальное не столько в смысле бизнеса, сколько самочувствия тех, кто в нем работает. Приходишь и видишь: нет гонки, никто не кричит, все улыбаются. Похоже на идеальную школу — если такая бывает…

— Школа мною до сих пор почему-то воспринимается, как черное пятно. Все мне нравилось, когда я в школе учился, — учителя, ребята. Но сама школа… В отличие от отца я долго думал: школа — такое место, где надо побывать и навсегда о нем забыть. Может быть, я еще не дорос до понимания, что такое школа. На всякий случай у меня есть «латентная теория»: детей нужно учить, а там видно будет.

— Поступай как должно — и будь что будет?

— Нет, сильнее: что-нибудь обязательно будет. Но поступай как должно. Когда учитель два раза в неделю встречается с учеником — это огромный срок. Все думают, что мало. Нет, это много: за два часа детей столькому можно научить, что горы свернут. У меня был опыт работы с детьми с трудностями в поведении. Мы учили этих ребят ходить под парусом. А математику, английский привязывали к обстоятельствам, в которых мы все находимся… Там было все так просто — я даже удивлялся: почему ж они в школе не могут учиться? Может быть, школа слишком часто отворачивается от них? Надо сделать, чтобы не отворачивалась.

Почему-то в России считается нормальным, если встретишь человека в лесу — не поговорить, разойтись. А в Америке скажут: «Привет, как жизнь?» Заходят в офис, смотрят прежде всего на секретаря. В школе секретарша сидит на видном месте, каждому ребенку открыта. Может быть, школа наша сразу бы стала другой, когда дети входили бы не в холодный холл, где непонятно, куда идти, а чтобы там было тепло, и секретарша там сидела, всем улыбалась…

— Я слышал, вы теперь с младшим братом путешествуете?

— Да, мы начали такое путешествие, из Москвы во Владивосток. Едем целый день по стране на машине, на которой написано «Первое сентября», заезжаем в какой-нибудь городок, ночуем. Рано утром я делаю пробежку — лучший способ все увидеть и узнать. Спрашиваю: «Где у вас тут школа?» Мне говорят: «Вон, облупленная, за углом». Тогда мы с Матвеем заходим туда — и оказывается, что это праздник.

Отец ушел из семьи, когда Матвею было пять лет, и папа невероятно много времени уделял ему, забирал на выходные в Переделкино, где снимал дачу. Мне показалось, что с уходом отца в жизни Матвея возникла огромная лакуна. Если человек краснеет в жизни за что-то, то я краснел из-за Матвея: как старший брат я мог многое ему дать, но был увлечен другим — флот, странствия, любовь, семья… И теперь мне показалось, что через это наше путешествие я могу передать ему многое. Но возьмет он это или не возьмет — решение остается за ним. Думаю, что из всех моих долгов перед отцом это первый долг.

И еще… Когда отец писал свою главную книгу «Педагогика для всех», в первом варианте она называлась «Педагогика от Матвея». Отец рассказывал, что, когда Матвей родился, он был счастлив: наконец-то узнает о педагогике нечто такое… На два года заперся с Матвеем на Клязьминском водохранилище и писал, писал, писал… И через два года сказал, что все надо выбросить. Он писал о воспитании ребенка, а оказалось, что ребенок воспитывал его. Отец узнал о себе что-то, что его перевернуло.

Сейчас эта педагогика «от Матвея», от всех Соловейчиков отправилась по стране. Мы попадаем в незнакомое место, стоим перед школой, и Матвей говорит: «А что мы будем у них спрашивать?» Я говорю: «Не знаю. Просто мы сейчас войдем — и будет то, что будет…»

Не много. Но и не мало. Во время войны, во время чумы, пока сохраняется хоть какой-то порядок вещей, остается все, что его поддерживает, лечит, учит. Даже перед лицом смерти . Мы говорим: дети продолжают дела отцов. Но, оглядываясь на прожитый век, молишь Бога, чтобы заблуждения отцов не перешли к сыновьям. Пусть жизнь детей не будет похожа на нашу…

Анатолий ЦИРУЛЬНИКОВ

В материале использованы фотографии: Марка ШТЕЙНБОКА

Человек свободный

Для меня нет никакого «бы», хотя Симона Львовича нет с 1996-го… Я его не вспоминаю, я живу с его мыслями. Он мне продолжает советовать, как настоящий редактор. Мне повезло: мы с ним делали «Родительскую газету» — полполосы три раза в неделю в каждом номере знаменитой матвеевской «Учительской…» на рубеже 80-х и 90-х. (Подшивки «Родительской» мне показывали в школах еще лет десять спустя — хранили, использовали.) А потом задумывали и делали новую газету для учителей — «Первое сентября», на которую с первого номера в 1992 году, еще не видя и не читая, подписались 160 тысяч учителей! Подписались на имя Симона Соловейчика. Учителя 90-х знали Соловейчика еще подростками: он создал «Алый парус» в «Комсомолке», знали как публициста и писателя. А его книга «Педагогика для всех» стала символом педагогической веры. Недаром Симон Львович хотел ее назвать «Евангелие от Матвея». Матвей — младший сын Соловейчика, и Соловейчик знал, что именно дети учат нас понимать этот мир, пока мы учим их говорить, читать и писать…

— «Почему то, что для одного — счастье, другого вовсе не радует? Если человеку позвонят в дверь и закатят в прихожую новые колеса для машины — ваш номер квартиры (телефона) выиграл в нашей лотерее!!» — счастье это или нет? У человека совсем нет машины, мало места в коридоре, и это для него просто наказание. Надо срочно заниматься совершенно незапланированным делом: искать, кому нужны эти колеса — время, хлопоты… А если это случилось с хозяином старых «Жигулей», который лежал на диване и думал, где бы найти деньги на то, чтобы поменять стершиеся шины? Он будет просто на седьмом небе от счастья, всем будет рассказывать, про это счастливое стечение обстоятельств. Счастье — на пересечении желания и судьбы. Важно чего-то очень хотеть, и, если случай хоть чуточку поможет, подтолкнет, поспособствует, это и будет счастливый случай. Когда они встретятся — желание и судьба, здесь и будет счастье!

Мы сидели на большой светлой веранде дома Рыбакова в Переделкине, и Симон Львович Соловейчик занимался самым своим любимым делом — разговорами. А выходило, что это перспективное планирование «Родительской газеты», потом газеты «Первое сентября». И сквозь время еще многих других изданий, в которых теперь работают участники этих разговоров — мои молочные братья и сестры, вскормленные этими, не скупящимися на время разговорами Соловейчика.

Нет, неправильная картинка. В том-то и дело, что разговоры это были не его, а наши общие. И Симон Львович не раз говорил мне и, уверена, другим тоже, что без меня ничего бы не вышло: такая мысль пришла ему оттого, что он разговаривал с нами из-за того, что мы отвечали, и даже из-за того, как мы слушали. Вот это и была педагогика Соловейчика, которой он хотел научить всю нашу школу — педагогика сотрудничества. Уже для учителей он писал: «Учить думать можно лишь одним способом — думать самому при детях, в поле детской мысли». А сам Соловейчик учил думать всех, кто с ним работал, кто был с ним рядом. Неспециально, просто так ему нравилось думать вслух рядом с теми, кто готов был думать с ним вместе.

Ученики в школьном смысле были у него только сразу после окончания филфака университета — учащиеся педучилища. А потом его собственная педагогика сотрудничества вышла из класса. В 70-е он из номера в номер в журнале «Пионер» давал всем школьникам страны задания, учил, как учиться с увлечением, а не с мучениями. Я почему-то не поиграла в эту увлекательную игру, но я близко знаю человека, который, поверив Соловейчику и журналу «Пионер», гулял после школы до вечера, а утром в шесть вставал и быстро, собранно, «с увлечением», как велел первоисточник, делал все уроки. Школу и институт окончил с отличием, стал доктором технических наук, вице-президентом большого банка. Это мой муж, и он до сих пор встает до шести утра и делает, по-моему, вдесятеро больше и увлеченнее, чем большинство из нас.

А Симон Львович искал всю жизнь школьных учителей, которые умеют сотрудничать с детьми. Он их открывал, раскрывал и объяснял всем их секреты, о которых те и сами не всегда догадывались. О Сухомлинском, Шаталове, Лысенковой все узнали из очерков Соловейчика в «Комсомолке». С ними вместе он продолжал думать о смыслах. С ними написал свой первый манифест «Педагогика сотрудничества», опубликованный в «Учительской газете» в 1986-м и поднявший сотни учителей на настоящее социальное творчество. С той активности учителей и начались все общественные перемены в стране. Соловейчик не только сам был мыслителем, не только всех вокруг заражал работой мысли, он знал, что в школе, в воспитании иначе нельзя. Школа — это клубок противоречий. Принципиально неразрешимых. Уже для газеты «Первое сентября» мы как-то пытались перечислить их.

Учитель учит ребенка для завтрашнего дня, для будущего, но не может не думать о том, как он чувствует себя в школе сегодня, должен охранять его детство. Как это совместить?

Школа должна быть зоной безопасности, но, ставя отметки, учитель нарушает чувство безопасности у большого числа детей.

Учителя должны относиться к детям по законам любви и всепрощения — и они должны поддерживать справедливость в классе.

Учитель дает знания детям разных способностей, в классе всегда будут менее успевающие дети, и их достоинство будет уязвлено.

Ну как разрешить противоречие между знаниями и достоинством? Дать знаний наполовину и сохранить наполовину достоинство? По обычной математической логике любое целое — это 100%. Но 50% знаний и достоинство на 50% — это почти то же, что полземлекопа, то есть ничто, ноль. Соловейчик открыл в учительском, да и родительском труде свой счет. Воспитывая ребенка в нашем трехмерном мире, надо извернуться так, чтобы у ребенка были знания на все сто, и достоинство тоже на 100%. Это грандиозное философское открытие Соловейчика о сути труда воспитателя. Абсурд? Но без этого не получается человека свободного. Именно так «Человек свободный» назывался манифест газеты «Первое сентября» — газеты, которую Симон Львович создал в начале 90-х. Рухнула идеология, а Соловейчик понимал, что «для учителя ясное мировоззрение, цель и ценности — профессиональная необходимость». Манифест объяснял, что «есть «свобода-от» — свобода от какого бы то ни было внешнего угнетения и принуждения, и есть «свобода-для» — внутренняя свобода человека для его самоосуществления». «Внутренне свободными людьми держится и развивается мир». И все в учителе и в школе должно быть направлено на воспитание внутренне свободных людей.

Помню такое письмо в редакцию: «Как хорошо вы написали, что надо принимать ребенка равным себе! Я это тоже чувствовала, даже знала, но вся практика школы устроена по-другому, она держится не на уважении, а на страхе. И у меня возникали сомнения: а не испорчу ли я детей своим отношением. А вы пишете, что свобода умирает там, где рождается страх. Теперь я уверена».

И для меня, как для этой читательницы, все, что говорил, писал, разъяснял Соловейчик, было про то, что я знаю, даже про то, в чем я уверена. Но подкрепление так важно, когда вокруг все поступают с детьми, мягко говоря, совсем не как сотрудники. Это и есть мое человеческое и журналистское счастье: желания пересеклись с судьбой. У моей веры — мировоззрения, целей и ценностей был фантастический редактор.

Сегодня школа как институт, как учреждение, которым руководят чиновники, мало думает о том, о чем говорил Соловейчик, — о ребенке, о том, что с ним происходит, о душе и духе. Но помните о «свободе-для»? Соловейчик говорил, что у учителя есть момент счастья: закрыть за собой дверь класса и остаться один на один с детьми. И пусть за дверями — стандарты, ЕГЭ, аттестация, администрация. Здесь можно реально работать над формулой успеха детей на 200%: знания на 100 и достоинство — на столько же.

Флибуста

Симон Львович Соловейчик (1 октября 1930, Симферополь, УССР — 18 октября 1996) — российский публицист, педагог и философ.
После окончания МГУ в 1953 году работал пионервожатым, учителем в школах Москвы, корреспондентом журнала «Пионер».
В 1960-х гг. в газете «Комсомольская правда» основал рубрику «Алый парус», где публиковал статьи по вопросам гуманизма и нравственности.
В середине 1980-х гг., работая в «Учительской газете», Соловейчик инициировал новое научно-практическое педагогическое движение — педагогику сотрудничества, в рамках которой воспитание рассматривалось не как воздействие на ребёнка, а как диалог педагога и ученика. Также регулярно публиковал статьи по вопросам педагогики в журнале «Новое время».
В 1992 году Соловейчик основал и возглавил газету «Первое сентября», осуществляя на её страницах пропаганду гуманистических педагогических идей.
В 1994 году Симон Львович Соловейчик написал Манифест Человек Свободный, в котором очень кратко и понятно выражены основные идеи воспитания свободного человека, даны определения внутренней свободы, совести, что такое свободный ребёнок, свободная школа, и каков путь к воспитанию свободных людей.
Главная работа жизни Симона Львовича Соловейчика — книга Педагогика Для Всех (1977—1986), где он изложил философские взгляды на цели, средства, и условия воспитания детей; показал как воспитывается сердце, ум и дух свободного человека и показал недостатки традиционного воспитания детей.
Соловейчик — автор книг о детях и для детей: «Книга про тебя» (1963), «Мокрые под дождем» (1968), «Отчаюха» (1969), «Учение с увлечением» (1976).
По повести Соловейчика «Печальный однолюб» поставлена пьеса, по повести «Ватага „Семь ветров“» снят 8-серийный телефильм.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *