Солярис кто автор

Такой разный «Солярис». Как поссорились Станислав Лем и Андрей Тарковский

Знаменитый научно-фантастический роман Станислава Лема «Солярис» , вышедший в 1961 году, ставит перед читателем немало сложных вопросов, не давая прямых ответов, и при этом написан так увлекательно, что не потерял своего обаяния по сей день. В «Солярисе» Лем моделирует алгоритм контакта землян с внеземной формой жизни с невероятной фантазией и философской глубиной. О чем же эта книга? Лем приглашает читателя в неопределенное будущее. Далекая планета Солярис покрыта живым мыслящим Океаном — точнее, этот разумный Океан является единственным обитателем планеты. Однажды на научно-исследовательскую станцию, которая вращается вокруг орбиты Соляриса и занимается его изучением, земляне командируют доктора Криса Кельвина — ему предстоит разобраться в череде странных и зловещих явлений, происходящих на станции. Вскоре Кельвин выясняет, что разумный Океан, умеющий читать мысли людей и проникать в их подсознание, пытается установить контакт с астронавтами, и для этого материализует их самые сокровенные и, как правило, постыдные желания, страхи и навязчивые идеи. Для Океана нет разницы между мечтой и реальностью, сном и явью, он общается с людьми вслепую, по ночам населяя космическую станцию фантомами, которые приходят к людям из их собственного подсознания или больной памяти. Ночь на исследовательской станции — время «жестоких чудес», поскольку самое важное наше состояние — сон, когда человек тождественен самому себе.


Станислав Лем. Краков, 1975. Фото: Александр Ялосинский / Forum

Уже через несколько лет после публикации «Соляриса» появился первый русский авторизованный перевод романа, выполненный Дмитрием Брускиным. Он и по сей день считается каноническим, несмотря на некоторые расхождения с польским оригиналом. В частности, у Лема название планеты Солярис — женского рода, а у переводчика — мужского, и это несколько смещает акценты в книге: польскому читателю легче представить себе, что загадочная планета-океан — «живородящая». Справедливость восстановили женщины — в 1976 году вышел более полный перевод Галины Гудимовой и Веры Перельман, где с гендерной принадлежностью планеты все было в порядке, хотя в обиходе до сих пор по инерции употребляется мужской род. Несмотря на то, что первые отзывы советских критиков были в основном негативными (а может быть, напротив, благодаря этому), роман Лема быстро приобрел в СССР статус культового. «Солярис» был настолько непохож на унылую литературу соцреализма и тогдашнюю советскую фантастику, что во время визитов Лема в Советский Союз поклонники буквально носили писателя на руках. Сам он вспоминал: «Вообще вокруг “Соляриса” там аж горело всё; видимо, я утолял какой-то метафизический голод, так это выглядело. (…) Сильно меня чествовали (…) в той Москве». Ничего удивительного, что роман, в котором каждый читатель видит что-то свое, недолго ожидал экранизации — соблазн интерпретировать лемовский шедевр на языке кинематографа был велик.

Наш ответ «Космической одиссее»


Кадр из фильма Андрея Тарковского «Солярис» (1972). Фото: Capital Pictures / CAP / PLF /Forum

Сегодня уже мало кто помнит, что первым роман Лема экранизировал вовсе не Андрей Тарковский. В 1968 году в СССР вышел телефильм Бориса Ниренбурга «Солярис», который, впрочем, остался незамеченным. Зато одноименной киноверсии Тарковского, судя по всему, гарантировано бессмертие — настолько глубоким, ярким и пронзительным оказался его «Солярис».

Как и многие в его поколении, Андрей Тарковский хорошо знал и любил польскую культуру. Однако его решение экранизировать «Солярис» было продиктовано, конечно, не только этим. Первые два полнометражных фильма Тарковского — «Иваново детство» и «Андрей Рублев» — воспевали величие человеческого духа, и именно этот пафос режиссер уловил в книге Лема. Сам Тарковский впоследствии подчеркивал, что идея снять фильм по роману «Солярис» не имела ничего общего с его интересом к научной фантастике. Режиссер прочитал роман по-своему, увидев в нем волновавшую его морально-нравственную проблематику. «Глубокий смысл романа Лема не ограничивается научно-фантастическими категориями, — говорил Тарковский. — Это роман не только о столкновении человеческого разума с неведомым, но и о моральном конфликте, связанном с новыми открытиями в науке».


Андрей Тарковский. Фото: Festival de Cine Africano de Córdoba / Wikipedia

Был в этой истории и элемент творческого соревнования. В 1968 году сердца кинозрителей всего мира покорил грандиозный фильм Стэнли Кубрика «Космическая одиссея 2001 года», совершивший переворот в кинематографе. На Тарковского этот фильм произвел сильное впечатление — на это указывают аллюзии и прямые цитаты из «Космической одиссеи», которые внимательный зритель без труда разглядит в «Солярисе». Любопытно, что руководство «Мосфильма», обычно чинившее Тарковскому разного рода препятствия, травившее его, неожиданно подыграло своенравному режиссеру, предоставив ему самое современное из доступного тогда в СССР кинооборудования. Расчет чиновников от кино был прост: фильм «Андрей Рублев» очень понравился западной публике, так что в Тарковском видели потенциального создателя фильма, который стал бы советским ответом Кубрику.

Вместе с Тарковским над сценарием «Соляриса» работал писатель и сценарист Фридрих Горенштейн, которого режиссер очень ценил. Горенштейн к тому времени был уже опытным сценаристом, и хотя прозу его в СССР практически не печатали, многие известные представители советской творческой интеллигенции, в том числе Тарковский, считали Горенштейна гениальным писателем (и не так уж ошибались). Именно перу Горенштейна принадлежат сцены, которых не было у Лема и которые стали в итоге украшением фильма, в частности, сцена прощания Криса Кельвина с родительским домом перед полетом на Солярис. Тарковский был очень доволен тем, как Горенштейн перенес на бумагу его идеи – оставалось только согласовать их с автором книги. И вот тут создателей фильма ожидал неприятный сюрприз.

Ссора в гостинице «Пекин»

В октябре 1969 года в Москву приехал Станислав Лем — это был уже третий его визит в Советский Союз. Ситуация обязывала Тарковского, который работал над сценарием «Соляриса», встретиться с автором экранизируемого им романа. Группа советских литераторов-фантастов организовала режиссеру встречу с Лемом в гостинице «Пекин», где остановился писатель. Тарковский пришел на встречу не один — с ним был Лазарь Лазарев, критик и литературовед, художественный редактор фильма «Андрей Рублев» (а впоследствии также «Соляриса» и «Зеркала»), а вот Фридриха Горенштейна на встречу решили не приглашать. Лазарев в своих воспоминаниях объяснял это так: «Если Тарковский не всегда вел себя достаточно дипломатично, то Горенштейн вообще мог служить живым олицетворением (…) анти-дипломатии. Он заводился с пол-оборота, нередко по пустячному поводу, а иной раз и вовсе без повода… Когда закончилась двухчасовая, очень трудная для нас с Тарковским беседа с Лемом и мы, выйдя из “Пекина”, одновременно, как по команде, громко выдохнули “уф!”, (…) одна и та же мысль пришла нам в голову. “Представляю, что было бы, если бы с нами был Фридрих”, — сказал Андрей, и мы расхохотались…»


Кадр из фильма Андрея Тарковского «Солярис» (1972). Фото: Capital Pictures / CAP / PLF /Forum

Встреча эта и правда была далека от мирной беседы интеллигентных людей. Лем принял Тарковского и Лазарева весьма холодно, держался высокомерно и недружелюбно. Присутствие Лазарева его раздражало – он не мог понять, почему во встрече участвует человек, не являющийся ни режиссером, ни сценаристом, и, скорее всего, принял коллегу Тарковского за мосфильмовского партсекретаря или стукача (тем более, что одно совершенно не исключало другого). Тарковский же с самого начала совершил тактическую ошибку, поскольку начал подробно и с неуместным воодушевлением рассказывать писателю об изменениях фабулы романа, которые он намерен внести в фильм. Лем мрачно заметил, что в его романе есть всё, что нужно для фильма, и поэтому дополнять книгу нет необходимости. Аргументы Тарковского, что с его опытом работы в кинематографе он лучше понимает, как снимать кино, не подействовали, а когда Лазарев спросил, не хочет ли Лем посмотреть какой-нибудь из фильмов Тарковского, писатель холодно отрезал: «У меня нет на это времени».

«Тогда мне, а Тарковскому тем более, было очень обидно слышать то, что говорил и как говорил Лем, — вспоминал Лазарев, — мы были полны уважения к нему, нам нравился его роман, — неприязнь и резкость писателя казались нам ничем не заслуженными, несправедливыми. Но сейчас, когда прошло много времени, я думаю, что некоторые основания для раздражения и неприязни у Лема могли быть. Почему он должен был верить, что режиссер, которого он первый раз видит, который без малейшего почтения отнесся к его знаменитой книге, да еще и собирается что-то в ней менять, дописывать на свой лад, — сделает хороший фильм?»

Тарковский, впрочем, не сдавался, явно собираясь спорить до последнего, но тут Лем неожиданно сменил гнев на милость и устало махнул рукой: мол, не в моих правилах что-то запрещать, делайте, что хотите, снимайте. Лазарев увел Тарковского чуть ли не силой, понимая, что затея с экранизацией вот-вот закончится крахом. Осадок от встречи остался неприятный, тем более, что в снисходительном разрешении Лема на съемки сквозило нескрываемое пренебрежение.

Писатель тоже был недоволен общением с кинематографистами, вспоминая об этом так: «Из-за “Соляриса” мы здорово поругались с Тарковским. Я просидел шесть недель в Москве, пока мы спорили о том, как делать фильм, потом я обозвал его дураком и уехал домой…»

Принципиальные возражения


Станислав Лем с женой Барбарой перед своим домом в Кракове, 1999. Фото: Витольд Горка / Forum

Спустя десять лет после выхода на экраны фильма Тарковского «Солярис», который Лем толком так и не посмотрел (в 1974 году фильм показывали по польскому телевидению, но после первой серии Лем, по его собственным словам, выключил телевизор, поскольку «не выдержал»), писатель рассказал о своих «принципиальных возражениях» относительно экранизации литературоведу Станиславу Бересю. Что же так не понравилось Лему?

По словам Лема, Тарковский «вообще снял не “Солярис”, а “Преступление и наказание”. Ведь из фильма следует лишь то, что этот паскудный Кельвин доводит Хари до самоубийства, а потом его мучают угрызения совести, вдобавок усиливаемые её новым появлением; к тому же появление Хари сопровождается странными и непонятными обстоятельствами. Феномен очередных ее появлений был для меня воплощением концепции, которую можно выводить чуть ли не от самого Канта. Ведь это Ding an sich, Непостижимое. Вещь в Себе. Другая Сторона, на которую никогда нельзя перебраться. При том, однако, что в моей прозе всё это было проявлено и оркестрировано совсем иначе».

Мог бы Тарковский что-либо возразить на это? Предвидя реакцию Лема, режиссер в интервью польскому еженедельнику «Tygodnik Powszechny» незадолго до выхода фильма сформулировал свой подход к проблематике романа так: «Для меня то, что произошло на космической станции между Кельвином и Хари — это просто вопрос отношения человека к его собственной совести». Да, Тарковского совершенно не интересовала «соляристика» и сам разумный Океан как таковой. Зато его волновала проблема этических императивов — об этом он и снял свой фильм.

«И совершенно ужасным, — продолжал Лем, — было то, что Тарковский ввел в фильм родителей Кельвина и даже какую-то его тетю. Но, прежде всего, маму. (…) А мать — это Россия, Родина, Земля. Это меня совсем рассердило. (…) У меня Кельвин решает остаться на планете без малейшей надежды, а Тарковский нарисовал сентиментальную картину, в которой появляется какой-то остров, а на нем домик. Когда я слышу о домике и острове, то из кожи вон лезу от раздражения» (беседа Лема с Бересем цитируется по книге Г.Прашкевича и В.Борисова “Станислав Лем”, М., изд-во “Молодая гвардия”, 2015). Писатель, конечно, имеет полное право сердиться, однако не будем забывать, что фильм — это не роман, и в кинематографе действуют свои жанровые законы. Если зритель ничего не знает о герое, следить за его блужданиями, к примеру, по пустым помещениям научно-исследовательской станции (а именно с этого начинается роман), вскоре станет неинтересно. В литературе это допустимо, в кино — нет. Появление в начале фильма сцены в родительском доме, знакомящей нас с Кельвином, с художественной точки зрения абсолютно оправдано. Такой же прием, кстати, использовал в своей экранизации «Соляриса» Стивен Содерберг, показавший зрителю земное прошлое Кельвина и Хари. Экранизация Содерберга, впрочем, Лему тоже не слишком понравилась. Посмотрев американскую картину, писатель раздраженно буркнул: «Я думал, что самым скверным был “Солярис” Тарковского».

Читать или смотреть?


Афиша фильма Андрея Тарковского «Солярис», 1972. Фото: Movie Poster Image Art / Getty Images

Экранизация Андрея Тарковского, отмеченная в 1972 году специальным гран-при жюри Каннского фестиваля, и ее несоответствие литературному источнику до сих пор вызывает горячие споры. Кто-то даже, к ярости фанатов Лема, заявляет, что Тарковский в своих поисках пошел дальше писателя, обратился не к внеземному разуму, а к человеку, превратив планету-океан в безжалостное зеркало нашей совести. Можно, конечно, сказать и так. Важно другое. Перед нами два абсолютно разных, самостоятельных произведения, каждое из которых — безусловный шедевр.

Станислав Лем написал роман о невозможности, заведомой неудаче, на которую обречены попытки контакта с иным разумом, а также о героизме человека, снова и снова пробующего установить этот контакт. Понять Другого вообще очень сложно, почти нереально, даже если речь идет всего лишь о другом человеке — что уж говорить об инопланетном разуме, который руководствуется совершенно непостижимой логикой. Солярис материализует одолевающие астронавтов сокровенные подспудные желания (зачастую эротические), выуживая эти образы из человеческого подсознания в надежде найти тему для разговора, близкую человеку, может быть, даже заигрывая с ним. Ведь разговор на незнакомом нам языке мы начинаем с того, что копируем речь собеседника. Так и планета Солярис копирует персонажей, владеющих думами обитателей исследовательской станции, и эти фантомы — всего лишь посредники в диалоге, да вот только такого разговора человек не выдерживает, потому что Другой всегда остается Другим. А в «Солярисе» Тарковского Океан материализует земные человеческие грехи, поэтому у режиссера получился фильм-притча о прегрешении и воздаянии, и контакт человека с разумным Океаном — это модель Страшного суда, с покаянием и искуплением. И обе эти истории могут рассказать нам очень многое о мире и о нас самих — каждая по-своему.

Лучше всех расставил точки над «i» в этом споре писатель Александр Генис, справедливо заметив: «Лем вошел в литературу ХХ века в редчайшем качестве — создателем не нового стиля, а нового мира. Мы уже так освоились с измышленной им планетой Солярис, что включили ее в каталог воображаемых миров, наряду с Атлантидой, Утопией или Лапутой. В притче о разумном Океане есть лаконичность и многослойность, позволяющие вымыслу жить и вне породившего его текста. Перестав быть исключительной собственностью автора, что не может не раздражать владельца, Солярис оказался источником самых разнообразных интерпретаций. Все они, включая, конечно, и обе экранизации, отсекают от романа то, что считают для себя лишним, оставляя костяк замысла». И этот «костяк замысла» — размышления героев Станислава Лема о том, что делает человека человеком.

Станислав Лем об экранизации романа «Солярис»

Как известно, Станислав Лем не очень лестно отзывается о вышедшем на экраны в 1972 г. фильме «Солярис» режиссера Андрея Тарковского.

Из книги «S.Beres’. Rozmowy ze Stanislawem Lemem» (Krakow, WL, 1987, s.133-135): «К этой экранизации я имею очень принципиальные претензии. Во-первых, мне бы хотелось увидеть планету Солярис, но, к сожалению, режиссер лишил меня этой возможности, так как снял камерный фильм. А во-вторых (и это я сказал Тарковскому во время одной из ссор), он снял совсем не «Солярис», а «Преступление и наказание». Ведь из фильма следует только то, что этот паскудный Кельвин довел бедную Хари до самоубийства, а потом по этой причине терзался угрызениями совести, которые усиливались ее появлением, причем появлением в обстоятельствах странных и непонятных. Этот феномен очередных появлений Хари использовался мною для реализации определенной концепции, которая восходит чуть ли не к Канту. Существует ведь Ding an sich, Непознаваемое, Вещь в себе, Вторая сторона, пробиться к которой невозможно. И это в моей прозе было совершенно иначе воплощено и аранжировано… А совсем уж ужасным было то, что Тарковский ввел в фильм родителей Кельвина, и даже какую-то его тетю. Но прежде всего — мать, а «мать» — это «Россия», «Родина», «Земля». Это меня уже порядочно рассердило. Были мы в тот момент как две лошади, которые тянут одну телегу в разные стороны… В моей книге необычайно важной была сфера рассуждений и вопросов познавательных и эпистемологических, которая тесно связана с соляристической литературой и самой сущностью соляристики, но, к сожалению, фильм был основательно очищен от этого. Судьбы людей на станции, о которых мы узнаем только в небольших эпизодах при очередных наездах камеры, — они тоже не являются каким-то экзистенциальным анекдотом, а большим вопросом, касающимся места человека во Вселенной, и так далее. У меня Кельвин решает остаться на планете без какой-либо надежды, а Тарковский создал картину, в которой появляется какой-то остров, а на нем домик. И когда я слышу о домике и острове, то чуть ли не выхожу из себя от возмущения. Тот эмоциональный соус, в который Тарковский погрузил моих героев, не говоря уже о том, что он совершенно ампутировал «сайентистский пейзаж» и ввел массу странностей, для меня совершенно невыносим».

И еще об этом же в интервью газете «Московские новости» (номер от 18.06.1995 г.): «Солярис» — это книга, из-за которой мы здорово поругались с Тарковским. Я просидел шесть недель в Москве, пока мы спорили о том, как делать фильм, потом обозвал его дураком и уехал домой… Тарковский в фильме хотел показать, что космос очень противен и неприятен, а вот на Земле — прекрасно. Но я-то писал и думал совсем наоборот».

Станислав Лем также отказывался от предложений американцев о новой экранизации «Соляриса». Из интервью российской «Общей газете» (номер от 20.01.2000 г.): «Во-первых, голливудская манера делать глупые фильмы в жанре Science Fiction недостойна даже споров, а во-вторых, мне не хочется возвращаться к пройденному».

Но сенсацией начала текущего года стало известие о все-таки планируемой в Голливуде экранизации «Соляриса». Из интервью польскому еженедельнику «Wprost» (номер от 27.02.2000 г.): «До сих пор я сопротивлялся экранизациям, но все-таки согласился на повторную постановку «Соляриса». Друзья говорят, что нет смысла стоять на пороге дома и палкой отгонять режиссеров, нужно в конце концов решиться на какое-нибудь предложение, и если не получится — что уж сделаешь. Фильм будет снят на киностудии «20th Century Fox». Режиссером будет Джеймс Камерон (James Cameron). Киностудия имеет возможность компьютерной анимации, позволяющей снять сцены, подобные тем, которые были сняты, например, для «Парка юрского периода».

Ну что же, наберемся терпения и будем ждать. Напомню названия наиболее известных фильмов Джеймса Камерона: «Терминатор», «Терминатор-2», «Титаник» (!!!). На очереди «Солярис»?

Подготовил Виктор Язневич, yaznevich@mail.ru

Материал опубликован в «Компьтерной газете». Минск.

Автор рассказывает о книге и фильме.

«Солярис» Стивена Содеберга

После премьеры этого ремэйка фильма Тарковского я прочел несколько критических статей, которые появились в американской прессе. Разброс мнений и взглядов был огромный. Американцы несколько по-детски «оценивают» фильмы, как контрольные работы школьников. В соответствии с этим было несколько критиков, которые поставили «Солярис» Содеберга «А», большинство согласились на «В» и некоторые дали ему «С». Некоторые рецензенты, как, например один из «New York Times», заявляют, что этот фильм — «love story» — романтическая история в далеком космосе. Я не смотрел фильм и не знаком со сценарием, соответственно я не могу говорить о самой киноленте иначе, как на основе критических отзывов, возможно, подобных отражению чьего-то лица на воде покрытой рябью. Тем не менее, насколько я знаю, книга не была посвящена человеческим проблемам, связанным с эротикой в далеком космосе…

Мне трудно сказать что-либо разумное об этом произведении — книга как-то «излилась из меня» без каких-либо предварительных планов, и у меня даже были трудности с окончанием. Тем не менее, поскольку я написал ее более сорока лет назад, с сегодняшней позиции я воспринимаю ее гораздо более объективно и рационально. Я также могу провести аналогии с другими признанными работами из мировой литературы. Примером может служить «Моби Дик» Мелвилла; на первый взгляд книга описывает историю китобойного судна и роковую охоту капитана Ахаба за белым китом. Вначале критики разгромили новеллу, как бессмысленную и неудачную — к чему все эти переживания по поводу какого-то кита, которого капитан наиболее вероятно превратит в несколько отбивных и какое-то количество баррелей животного жира? Только после огромных аналитических усилий было обнаружено, что ни жир, ни гарпуны не являются сутью «Моби Дика». После того, как был найден более глубокий, символический слой, работа Мелвилла в библиотеках была изъята из раздела «Приключения На Море» и размещена в другом месте.

Имеет ли Солярис дело с любовью мужчины к женщине — не важно на Земле или в космосе — не это главное! Иштван Цисари-Роней (Istvan Csicsery-Ronay), Американец из Венгрии, специализирующийся на образовании в области литературы назвал свои исследования «Чужеродная Книга» («The Book is the Alien»). На самом деле в Солярисе я попытался представить проблему неожиданной встречи в Космосе с формой бытия, которая не является ни человеком, ни чем-то человеческим.

Научная фантастика почти всегда предполагает чужеродность, играющую с нами в какого-то рода игру, правила которой мы, возможно, поймем рано или поздно (в большинстве случаев «игра» — это стратегия ведения войны). Однако я хотел убрать все нити, ведущие к персонификации Существа, т.е. Океана Солярис, так чтобы показать, пусть и несколько необычным способом, объект контакта, который нельзя было бы сравнить с человеком. В романе я продемонстрировал это с помощью неожиданного результата, полученного благодаря интересу, проявленному к планете Солярис и океану, покрывающему ее поверхность, людьми, которые более сотни лет изучали их. Никто не делал предположений о «мыслящем» или «не мыслящем» Океане, не смотря на то, что, Океан, несомненно, проявлял активность под определенным воздействием и способен был делать некоторые вещи, совершенно непонятные для человека. В конечном счете, когда он привлек внимание маленьких муравьев, агонизирующих на его поверхности, это было сделано радикальным способом. Он постиг установившиеся на поверхности нравы, соглашения и методы языкового общения, проник, известным только ему способом, в умы людей со Станции Солярис и вскрыл то, что было глубоко спрятано в каждом из них: чувство вины, трагические события из прошлого загнанные в глубины памяти, тайные и постыдные желания. В некоторых случаях читатель оставался в неведении того, что было вскрыто; мы знаем только, что в каждом случае он был способен на физическое воплощение чего-то связанного с человеческими секретами. Действия Океана довели одного из ученых до эмоционального срыва, закончившегося самоубийством, другие замкнулись сами в себе. Когда Крис Кельвин только прибывает на Станцию, он не может понять, что тут происходит: все попрятались, а в коридоре он неожиданно встречает один из фантомов — гигантскую Черную женщину в красной юбке с которой, предположительно, конфликтовал покончивший с собой Гибариан.

Бесшабашность и опрометчивое поведение Кельвина в прошлом привели к самоубийству его любимой женщины Хари. Он похоронил ее тело на Земле и, как в колодце, похоронил воспоминания о ней в своем разуме — до тех пор, пока Океан не заставил ее вернуться на Станцию Солярис.

Океан проявляет в своих действиях большое упрямство: от созданий, своего рода разновидности угрызений совести ученых со Станции, не возможно избавиться — даже отправленные в космос они возвращаются… Келвин поначалу пытается убить Хари; потом он смиряется с ее присутствием и пытается играть роль, которую он играл на Земле — роль ее любимого мужчины.

Взгляд Планеты Солярис для меня очень важен. Почему? Шар Соляриса это — не просто сфера, окруженная каким-то желе, это — живое существо (хотя и чуждое для человека). Оно не строит и не создает что-либо имеющееся в нашем языке, что можно было бы «перевести». Следовательно, от сбора информации люди должны были перейти к анализу (абсолютно невыполнимая задача) внутренней работы эго Океана. К этому вело появление семитриад, асемитриад и мимойдов — странных образований, которые ученые не способны были понять; они могли только описать их точными математическими методами – вот единственный итог создания Солярианской лаборатории, результат более чем ста лет попыток уместить на клочке бумаги то, что было выше человеческого понимания, что не могло быть переведено ни на человеческий язык, ни на что-либо еще. Один из критиков признался, что он предпочел бы еще раз посмотреть Солярис Тарковского. Другой сделал предположение, что, если продюсер не стремится заработать много денег, если нет толпы перед билетными кассами, то фильм принадлежит к жанру очень амбициозной фантастики — поскольку там никого не убивают, и там нет ни звездных войн, ни космических оборотней, ни Шварцнегеровского Терминатора. В США атмосфера была наполнена очень напряженным ожиданием, обычно сопровождающим выход каждого нового фильма. Я нашел интересным, что хотя моя книга очень старая (почти пол века — много в настоящее время), и сюжет, возможно, не встретит вышеупомянутого ожидания, нашелся кто-то, кто пошел на риск снять по ней фильм. (По ходу дела он, возможно, немного боялся, но это только мои догадки.)

Конец книги выполнен в романтически/трагическом ключе; девушка решает сама себя уничтожить, не желая быть инструментом, с помощью которого какая-то неизвестная сила исследует искренне любимого ею человека. Ее самоуничтожение проходит в тайне от Келвина с помощью одного из работников станции. По общему мнению, фильм Содеберга имеет другой более оптимистичный финал. Если это так, значит, была сделана уступка американским стереотипам во взглядах на научную фантастику. Мне представляется, что тут имеет место непреодолимая косность мышления: либо «heppy end», либо космическая катастрофа. Возможно, в этом заключается причина налета разочарования, наблюдаемого в отзывах некоторых критиков — они ожидали, что девушка, порождение океана, превратится в фурию, колдунью или ведьму и сожрет главного героя, в то время как черви и прочая гадость будут исторгаться из ее внутренностей.

Солярис будет представлен на Берлинском кинофестивале следующего года, и только после его окончания фильм будет показан в Польше. Польские дистрибьюторы уже приобрели копии, однако я не уверен, что у меня есть желание посмотреть его. Сообщение, что Содеберг начал съемки фильма по моему роману (хотя никто и не знал, на что будет похожа эта кинолента) привело к росту издательского интереса в различных странах. В Германии издательство Бертелсман приобрело права на Солярис, Датчане, Норвежцы, Корейцы и Арабский Издательский Дом (в Сирии) также заинтересовались этим названием. Издательства наводят справки о моей работе. Однако это — только побочный эффект, не имеющий отношения к самой книге.

В качестве заключения, как автор, я позволю себе повторить, что хотел только создать картину встречи человека с чем-то, что, безусловно, существует, возможно, в довольно глобальных масштабах, но не может быть втиснуто в человеческие концепции, идеи и представления. Именно по этому книга была названа Солярис, а не Любовь В Далеком Космосе.

Авторский перевод Кирилла Локера

Перечитывая Лема: «Солярис»

«Солярис» для меня, наверное, самый лучший и самый тяжелый роман Лема. Перечитывая в очередной (наверное, сотый) раз, обратил внимание на то, как с течением времени менялись мои взгляды на этот роман. Первый раз прочитав его в глубокой юности, был во время чтения напуган практически так же, как от страшных рассказов По или Гоголя. То есть, тогда в книге меня захватила сама атмосфера романа, напоминающая готические романы с их проклятыми замками, зловещими тайнами, скелетами в шкафу и преследующими героев призраками прошлого. Затем страх отошел, оставив интерес к виньеткам сюжета — собственно Океану, всем этим экзотичным мимоидам, симметриадам и прочим порождениям его жизнедеятельности. Приводимые Лемом отчеты соляристических исследователей вызывали интерес сродни тому, что я испытывал, читая в детстве книги о полярных экспедициях. Позже, угол обзора сжался до взаимоотношений главных персонажей. Кельвин, явный однолюб, десять лет живет под грузом вины за самоубийство своей бывшей подруги. Судя по контексту, с тех пор он так и не завел отношений с другими женщинами, поэтому после первого испуга, он так ухватился за тот призрачный «второй шанс», столь наивно-невинно предоставленный Океаном. При всей симпатии к главному герою необходимо признать тот факт, что наш персонаж, человек простодушный и, честно говоря, недалекий. Хари в процессе своего развития постепенно становится мудрее того, чьим воспоминанием она обязана этой реинкарнацей. Она понимает, что эту зацикленность на старой вине, вольной или не вольной, ему надо преодолеть, чтобы двигаться дальше. В финале она прямым текстом советует ему не гоняться за призраками, а найти себе на Земле новую женщину и соглашается на эксперимент физиков станции, чтобы окончательно уйти из его жизни. Но, увы, Кельвин остается на станции в бесплодных ожиданиях и дальше, пытаясь добиться от Океана третьего шанса.
На днях нашел в сети интервью Лема, в который от всей души разносит экранизацию Тарковского:
«Тарковский ужасно хотел снять «Солярис». В те времена ему целый ряд высокопоставленных членов КПСС внушали, что не следует делать фильм по такой книге, потому что она идеологически неверная — идеалистическая, субъективистская и метафизическая. Но он и слышать не хотел, потому что Тарковский сам целиком был слеплен из этой идеалистическо-метафизической субстанции, смешанной с «русской душой». Потому он был глух к подобным увещеваниям. У меня серьезные оговорки в адрес его киноинтерпретации моей книги. Во-первых, хотелось увидеть планету Солярис. Во-вторых, во время одного из наших споров я сказал Тарковскому, что так и не снял «Солярис», вместо него получилось «Преступление и наказание». Из фильма мы узнаем, что этот жуткий парень Кельвин довел Хари до самоубийства, отчего потом каялся, причем покаяние усугублялось ее неоднократными повторяющимися визитами в странных и невероятных обстоятельствах. Что вообще ужасно, так это введение в сюжет родителей и тети Кельвина. Но хуже всех была его мать, потому что это была русская мать, то есть родина — мать-земля. Это меня по-настоящему взбесило. В тот момент мы стали похожи на двух лошадей, тянущих одну телегу в противоположные стороны. Жизнь людей на станции представляет собой не какой-то там экзистенциалистский анекдотец, а ставит серьезные вопросы о месте человека в космосе! Мой Кельвин решает остаться на планете, потеряв всякую надежду, в то время как Тарковский создал образ какого-то острова с хижиной.»
Надо ли говорить, что эта экранизация мне никогда не нравилась?

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *