За что судили достоевского

Федор Достоевский и 19 заповедей Мышкина

Федора Достоевского заслуженно считают не только русским писателем, но и философом. Европейцы защищают целые диссертации по «философии Достоевского», и любят его, несмотря на то, как критиковал их сам писатель. В чем секрет Федора Михайловича и можно ли его назвать философом, рассказал заместитель директора «Института Наследия», профессор, доктор филологических наук Александр Ужанков.

В России не было чистых философов

Анатолий Кузичев: Мне попалось такое высказывание, что два великих русских писателя – Толстой и Достоевский — один из них был философом, который притворялся писателем. Другой был писателем, который притворялся философом. Вы слышали о такой трактовке?

Александр Ужанков: И один, и другой философ. Смотрите, если мы говорим о русской литературе XIX века, и вообще о русской культуре XIX века, гуманитарной, у нас не было чистых философов. В отличие от Западной Европы. А философами выступали, как правило, писатели.

А.К.: Философия была облечена в литературную, причем, в мастерскую литературную форму.

А.У.: Чистая философия (и то она, в общем-то, не чистая, а религиозная философия), возникает только в конце XIX века. Скажем, Владимир Соловьев. Но он тоже был поэтом. Хотя и чистый философ, профессор Санкт-Петербургского университета. Или Бердяев, или Франк, или Эрн, и так далее. Это то направление философии, которое у нас стало развиваться. Их тоже условно можно назвать чистыми философами… А на Западе даже защищают докторские диссертации по философии Достоевского, по философии Толстого.

А.К.: Недавно Дмитрий Быков высказался относительно Моторолы, который погиб в результате покушения на Донбассе, что все они в плохом смысле растут из Достоевского.

А.У.: Понимаете, тут какой подход. Кто что видит в Достоевском. Потому что Достоевский, в значительной степени, — это зеркало для многих. То есть, что они видят в этом зеркале. Достоевский еще когда-то писал своему брату, ему было тогда лет 18: «Человек есть тайна, ее надо разгадать. И ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время. Я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком».

Ссылка и Евангелие

Для Достоевского было очень важно раскрыть тайну человека. Это с одной стороны. И вот в самых ранних произведениях, которые мы знаем, скажем, «Бедные люди», что было написано до каторги и ссылки, он пытается разобраться в человеке. В нем заговорил философ после страданий, после пережитого на плацу. Когда он ожидал казни.

После этой несостоявшейся казни, пережитой им очень сильно, появляется новый человек. Собственно, рождается писатель Достоевский. Потому что до этого писали так, как Достоевский, многие. Он был один из. Хотя Белинский выделял его, что это самобытный талант, и первым же своим произведением отделился от толпы других русских писателей.

После пережитого – это совершенно другой человек. Почему. Во-первых, меняется мировоззрение. Он стал религиозным. Потому что, когда прислали эту партию каторжников, в числе которых был и Достоевский, их встречали в Тобольске жены декабристов. И Наталья Фонвизина подарила Достоевскому Новый Завет. Политическим заключенным, коим и был Достоевский, не разрешалось никакой другой литературы, кроме Библии.

Но, может быть, это тоже очень важно, что была не Библия, а именно Новый Завет. То есть, Достоевский досконально изучил все четыре Евангелия. И вот последующее творчество Достоевского невозможно понять, не зная Евангелий. Потому что вся русская литература основывается на Евангелии. Потому что она очень духовная. Начиная с древнерусского периода, совершенно очевидно. И заканчивая XIX веком. Да можно и продлить даже в XX век.

Русский канон: Преображение личности и теория прилога

Те страдания, которые пережил сам Достоевский, и те страдания, которые мы знаем по Евангелию, описаны и во многих романах Достоевского. Следует обратить внимание: любой роман XIX века, в русском романе (подчеркиваю, не французский, не западноевропейский, потому что культура разная) непременно должно быть преображение личности. То есть, личность должна преобразиться.

А.К.: Что значит, должна? Откуда этот канон?

А.У.: Скажем так, это непреложное правило для любого писателя. Помимо того, что должен развиваться сюжет, должен измениться коренным образом и сам герой. Канон вырабатывается в XIX веке. Потому что в XVIII веке романа еще не было. Классицизм не предусматривал развития прозаических форм. А это уже сентиментализм. А когда появляется повесть, собственно, в эпоху романтизма и появляется жанр романа.

Александр Ужанков

Роман, который на слуху и который в школе изучают — «Преступление и наказание». Казалось бы, есть преступник, с определенной философией, с определенными взглядами, «тварь дрожащая», «власть имеющий». Это с одной стороны, это все видно. Но с другой стороны, Достоевский один из немногих, который показывает развитие греха в человеке. Пять стадий развития греха. Это так называемая «теория прилога». И мы можем взять любой человеческий поступок, и мы увидим, что в основе лежит разработанная еще когда-то в Византии, потом у нас на Руси, Нилом Сорским, подвижником XIV века, та самая «теория прилога».

Это значит, что каждый грех имеет пять стадий развития. Первая стадия – это, собственно, появление замысла. Как у Раскольникова. С чего начинается этот замысел? Все думают: из теории. Ничего подобного, теория написана еще за полгода до убийства старухи. Жажда денег. Ничего подобного. Нищета? Тоже неправильно. А из чего? Сам Раскольников признается Соне: «Соня, у меня сердце злое, я озлился». Слово-то хорошее. Но ведь озлился, то есть, злоба. Появляется в человеке злоба. Озлобленность на всё и на всех.

Достоевский показывает одного человека. С другой стороны, он хочет рассмотреть и общество через этого человека. Как к нему относятся другие, как он относится к этому обществу. И затем появляется у него помысел об этой старухе. Важно: он не говорит об убийстве. Само убийство он заменяет словом «это». В нашем обществе, к сожалению, тоже это есть, когда мы не называем грех грехом, а заменяем его какой-то упаковкой, которая более приятна. Вот и Раскольников.

Чем велик Достоевский? Потому что он очень многое угадал в развитии русского общества. И Раскольников – не убийство, а «это». А потом думает: нет, я это так, себя просто тешу.

А потом вторая стадия — сочетание. Когда собственная мысль сочетается с мыслью другого человека, и тем самым усиливается. Раскольников зашел в кафе и услышал разговор студента, тоже немаловажно, студента с офицером. И они говорят как раз об Алене Ивановне. То есть, той самой старухе, которую хочет убить Раскольников. И офицер замечает студенту, говорит: «Ну, ты же ее не убьешь». – «Я – нет». – «Ну, тогда и говорить не о чем». Но для Раскольникова важно. Его мысль усиливается.

Дальше — пиковая точка. Здесь можно пойти обратно, а можно скатиться вниз. И вот в этой пиковой точке, если мы берем монастырь, то монахи в монастыре каются. Потому что покаяние, «метанойя» по-гречески, а по-русски — «перемена мыслей, перемена ума», «перемена сознания». Если человек раскаивается, он возвращается.

Если нет, наступает стадия пленения. Это точка невозврата. Происходит собеседование с помыслом, или собеседование с грехом. Когда Раскольников до мельчайших подробностей продумывает свое преступление. Он уже заметил, где топор лежит, уже и петелечку пришил. Он знает, сколько ступенек. Он даже новый заклад принес, чтобы разведать путь к своему преступлению. Он говорит: «Не я старуху убил, некая сила подхватила меня и понесла». То есть, он уже в плену. И, наконец, само преступление, то есть, сам грех.

Почему Достоевского любит весь мир?

А.К.: Почему Достоевский так популярен во всем мире, в Европе, в частности? И почему именно он ассоциируется, вместе с Толстым, с Россией?

А.У.: Во-первых, Россия всегда позиционировала себя как христианская страна, как православная страна. Европа тоже была когда-то христианской. Правда, там католики. И если западноевропейский мир – он эвдомонический, то есть, это построение земного счастья, земного благополучия, то русский мир сотериологический. Это учение о спасении души и конце света. Понимаете, для нас важно духовное, для Запада — материальное.

И Запад, в общем-то тоже христианский, когда-то он впитал в себя эти христианские ценности, видит, что они пропадают в Европе, но они сохраняются в России. И Достоевский показывает всем своим творчеством именно то, что Россия в себе аккумулировала.

Достоевский, пишет в «Зимних заметках о летних впечатлениях»: «Русская нация – необыкновенное явление в истории всего человечества». Россия предназначена, поняв в будущем идеалы других народов, возвысить их до общечеловеческого значения. И Запад понимает, что в творчестве Достоевского как раз сконцентрировалась вся сила и мощь русского духа.

Роман «Идиот»: можно ли изобразить Иисуса Христа?

Следующее произведение, которое Достоевский пишет после «Преступления и наказания» — «Идиот». Замысел был такой: показать раскаявшегося или смирившегося бунтаря, грешника, каким был Раскольников. Но вот этот вот гордый человек не хочет каяться! Достоевский трижды начинает писать этот роман. Еще мы не знаем, что это будет «Идиот», он трижды пытается написать это. Пишет по сто страниц, потом бросает. Почему? Потому что гордый человек не превращается в смиренного. И тогда он уже задумывает совершенно по-другому показать этого смиренного человека, князя Мышкина: князь – знак равенства – Иисус Христос.

Он затрагивает еще одну важную тему, которая затрагивалась в XIX веке в искусстве, как западном, так и русском искусстве. В том числе и в живописи, и в музыке, и в литературе. Можно ли изобразить Иисуса Христа? И он-то пытается ответить на этот свой вопрос образом князя Мышкина. Он прекрасно понимает, что грешный человек не может изобразить безгреховного Христа. Не получится. Даже те образы, которые мы видим в живописи, это все-таки образы, созданные человеком. Можно изобразить Христа только на иконе. И это Достоевский тоже понимает.

Путь русского – исполнение 19 заповедей

И затрагивает еще один очень важный вопрос. Если Россия себя считает православной, и если есть русская идея, которой уже было в то время девять столетий, что России предназначено хранить православие до Страшного Суда. Так вот, способно ли русское общество ко второму пришествию Христа? Как оно реагирует на князя Мышкина — мало кто не обращает внимание, что князь Мышкин в первой части романа как блаженный. То есть, он неукоснительно выполняет все девять заповедей блаженства. Его воспринимают именно таким.

А что такое девять заповедей блаженства? Мы знаем, что это Нагорная проповедь Христа. Ведь Спаситель пришел в этот мир и сказал: «Я не пришел нарушить закон, но исполнить его». Это десять заповедей. Плюс девять заповедей блаженства. Всего 19. А Спаситель сам показал пример всем другим, что нужно исполнить все 19 заповедей. Путь русского святого – это исполнение 19-ти заповедей.

Спаситель приходит в мир, чтобы спасти все человечество. На чем основана его жертва? На любви. И вот теперь мы возвращаемся к князю Мышкину. А на чем основана его жертва? Вот как Достоевский тонко подменяет одно другим. Хотя там тоже есть любовь, но подменяет одно другим. Вот на Руси говорят: жалеет, значит, любит. Вот Достоевский ставит вопрос: это правда или нет? Потому что, смотрите, князь Мышкин готов жениться на женщине, которую, можно сказать, отвергает общество. Он готов на эту жертву, чтобы спасти ее. Но почему-то она не принимает эту жертву. А почему она не принимает жертву? А потому что она увидела, как князь посмотрел на Аглаю. И поняла, что любит-то он другую.

За что европейцы любят Достоевского

А.К.: Европейцы знают, что говорил о них Достоевский. И все равно же любят! Изучают…

А.У.: Да. Они полагают, что Достоевский лучше всех передал тип русского человека. Замечу, я только вернулся из Японии, японцы тоже очень любят Достоевского. Я задавал вопросы, читал лекции в Токийском университете и в Киото. И первый вопрос, который я им задавал, какой писатель вам больше всего нравится? И все — Достоевский. Я говорю: «Почему, он ведь очень сложный». «Потому что вот там есть русская душа загадочная, и вот мы хотим ее понять, изучая творчество Достоевского».

Наверняка, многие наслышаны о псевдоказни Федора Михайловича Достоевского, несостоявшегося расстрела великого русского писателя, но далеко не все знают причины и подробности данной инсценировки.

Все началось с того, что юный Достоевский, после того как написал свой первый роман «Бедные люди», стал узнаваемым в литераторском обществе (даже получил прозвище «новый Гоголь») и завоевал признание самого Белинского, знаменитого критика 19 века, под влиянием которого загорается в молодой, еще социально не сформировавшейся, личности писателя идея социализма.

Достоевский, уже в возрасте, писал об этом так: «Мы заражены были идеями тогдашнего теоретического социализма… Все эти тогдашние новые идеи нам в Петербурге… казались в высшей степени святыми и нравственными и, главное, общечеловеческими, будущим законом всего без исключения человечества. Мы еще задолго до Парижской революции 48-го года были охвачены обаятельным влиянием этих идей. Я уже в 46-м году был посвящен во всю святость будущего коммунистического общества еще Белинским… в то горячее время, среди захватывающих душу учений и потрясающих тогдашних европейских событий…»

И все же, несмотря на приятельские отношения, пути их вскоре разошлись, так как Белинский был убежденным атеистом, что являлось причиной разногласий между ними. Именно Белинский проронил семя сомнения по отношению к религии в сознание Федора Михайловича, но искоренить потребность в вере ему так и не удалось.

В 1847 году Достоевский начинает посещать «пятницы» Петрашевского, где участники кружка толковали о музыке, литературе, коммунизме – словом, о многом, что волновало молодых людей широких взглядов, скучающих в кругу служебных практических интересов, жаждущих интеллектуального общения. Они вели дискуссии о безобразии крепостного права, о продажности чиновничества, со страстным интересом читали и комментировали теории Кабе, Фурье и Прудона.

Сам Петрашевский был убежденным фурьеристом, то есть последователем учения французского философа, социального утописта Шарля Фурье. Его система гармонического общества предусматривала устроение человеческого общежития – фаланстера на разумных началах, на принципах общественной собственности и общего труда, свободы чувств, освобождения от паразитизма государственного чиновничества, семейных обязанностей, религиозных предрассудков, ростовщичества и власти денег.

Единства мнений ни по одному из вопросов в сообществе не было, спорили все. Достоевский, например, оспаривал убеждения Петрашевского в вопросе о великом назначении России. Так же его волновала проблема свободы печатного слова; сойдясь с Дуровым, Спешневым и Момбелли, у них возникла общая идея создания собственной типографии, но осуществить в то время задуманное так и не удалось.

С конца февраля 1848 года по Петербургу ходили вести о баррикадах в Париже, о бегстве короля Луи-Филиппа, о сожжении королевского трона. Франция провозглашена республикой. Осталось только воплотить в жизнь лозунг «Свобода, равенство, братство». Революция перекинулась в германские земли, охватила Австрийскую империю. Установившая республиканскую власть Венеция и Неаполитанское королевство, Пьемонт и Флоренция подняли восстание против австрийских завоевателей.

Европейские события обострили до крайности чувствительность молодых людей к мерзостям российской повседневности. Снисходительность к ним и собственная бездеятельность воспринималась теперь слишком болезненно. Провозглашение во Франции республики будоражило воображение Достоевского, но отнюдь не давало лично ему ответа на вопрос о целях борьбы, во имя которой он был готов на любое самопожертвование.

Многие из участников «пятниц», особенно офицеры, видели в себе прямых последователей дела декабристов, патриотизм которых был прямо связан с идеей необходимости освобождения крестьян, совсем недавно прославивших Россию, отстоявших ее честь и свободу. Одни во время участившихся теперь встреч предлагали начать немедленную борьбу за гласное судопроизводство, другие, полагали, что начало всех начал – в свободе печатного слова. Но вот и 48-й год прошел, закончился тихо, почти незаметно, хотя и начинался бурными обещаниями европейских событий.

В марте 1849 года удалось наконец заполучить копию письма Белинского к Гоголю – его сумел переписать в Москве и переправить в Петербург Плещеев. Достоевский много слышал об этом письме, написанном во время пребывания критика за границей. Копию письма с нетерпением ждали в кружке, и Достоевский пообещал прочитать его в одну из ближайших «пятниц»; 15 апреля исполнил обещание. Письмо произвело всеобщий восторг.

Отрывок из письма Белинского:

«… Я думаю, это оттого, что вы глубоко знаете Россию только как художник, а не как мыслящий человек, роль которого Вы так неудачно приняли на себя в своей фантастической книге. И это не потому, чтоб Вы не были мыслящим человеком, а потому, что Вы столько уже лет привыкли смотреть на Россию из Вашего прекрасного далека, а ведь известно, что ничего нет легче, как из далека видеть предметы такими, какими нам хочется их видеть; потому, что Вы в этом прекрасном далеке, живете совершенно чуждым ему, в самом себе, внутри себя, или в однообразии кружка, одинаково с Вами настроенного и бессильного противиться Вашему на него влиянию. Поэтому Вы не заметили, что Россия видит свое спасение не в мистицизме, не в аскетизме, не в пиэтизме, а в успехах цивилизации, просвещения, гуманности. Ей нужны не проповеди (довольно она слышала их!), не молитвы (довольно она твердила их!), а пробуждение в народе чувства человеческого достоинства, столько веков потерянного в грязи и навозе, права и законы, сообразные не с учением церкви, а с здравым смыслом и справедливостью, и строгое, по возможности, их выполнение. А вместо этого она представляет собою ужасное зрелище страны, где люди торгуют людьми, не имея на это и того оправдания, каким лукаво пользуются американские плантаторы, утверждая, что негр – не человек; страны, где люди сами себя называют не именами, а кличками: Ваньками, Стешками, Васьками, Палашками; страны, где, наконец, нет не только никаких гарантий для личности, чести и собственности, но нет даже и полицейского порядка, а есть только огромные корпорации разных служебных воров и грабителей. Самые живые, современные национальные вопросы в России теперь: уничтожение крепостного права, отменение телесного наказания, введение, по возможности, строгого выполнения хотя бы тех законов, которые уже есть. Это чувствует даже само правительство (которое хорошо знает, что делают помещики со своими крестьянами и сколько последние ежегодно режут первых), — что доказывается его робкими и бесплодными полумерами в пользу белых негров и комическим заменением однохвостного кнута треххвостую плетью. Вот вопросы, которыми тревожна занята Россия в ее апатическом полусне! И в это-то время великий писатель, который своими дивно-художественными, глубоко-истинными творениями так могущественно содействовал самосознанию России, давши ей возможность взглянуть на себя самое как будто в зеркале, — является с книгою, в которой во имя Христа и церкви учит варвара-помещика наживать от крестьян больше денег, ругая их неумытыми рылами!..»

В последнее время Достоевского раздражал Петрашевский своим глумлением над верой, ведь даже Белинскому он этого не прощал. Он давно уже планировал отделиться от кружка и образовать свое тайное общество. Но не тут-то было.

Рано утром, в 4 часа 23 апреля 1849 года к Ф.М. Достоевскому по личному приказу царя Николая 1 пришли жандармы, арестовали и заключили его в Петропавловскую крепость. Вместе с ним были арестованы еще несколько десятков петрашевцев.

6 мая состоялся первый допрос Достоевского. Одним из главных пунктов обвинения стало чтение этого «преступного» письма, поскольку о планах создания тайной типографии следствие не узнало. Его обвинили в преступном вольнодумстве, приведшем к противозаконным поползновениям, предосудительным в отношении государя и отечества. На все это Достоевский заявил: «Я вольнодумец в том же смысле, в котором может быть назван вольнодумцем и каждый человек, который в глубине сердца своего чувствует себя вправе быть гражданином, чувствует себя вправе желать добра своему отечеству, потому что находит в сердце своем и любовь к отечеству и сознание, что никогда ничем не повредит ему»

Девять месяцев велось следствие по делу петрашевцев. Военный суд нашел, что «пагубные учения, породившие смуты и мятежи во всей Западной Европе и угрожающие ниспровержением всякого порядка и благосостояния народов, отозвались в некоторой степени и в нашем отечестве. Горсть людей совершенно ничтожных, большей частью молодых и безнравственных, мечтало о возможности попрать священнейшие права религии, закона и собственности». Все подсудимые были приговорены к смертной казни – расстрелу. Но принимая во внимание разные смягчающие обстоятельства, в том числе раскаяние всех подсудимых, суд счел возможным ходатайствовать об уменьшении им наказания. Лично Николай 1 добавил: «Объявить о помиловании лишь в ту минуту, когда все будет готово к исполнению казни». Наказания действительно были смягчены: Петрашевскому назначена каторга без срока, а Достоевскому – каторга на 4 года с отдачей потом в рядовые.

Инсценировка смертной казни состоялась 22 декабря 1849 года. В последний момент осужденным объявили о помиловании. Один из приговоренных к казни, Григорьев, сошел с ума.

Отрывок из романа «Идиот»:

«… — Знаете ли что? — горячо подхватил князь. — Вот вы это заметили, и это все точно так же замечают, как вы, и машина для того выдумана, гильотина. А мне тогда же пришла в голову одна мысль: а что, если это даже и хуже? Вам это смешно, вам это дико кажется, а при некотором воображении даже и такая мысль в голову вскочит. Подумайте: если, например, пытка; при этом страдания и раны, мука телесная, и, стало быть, всё это от душевного страдания отвлекает, так что одними только ранами и мучаешься, вплоть пока умрешь. А ведь главная, самая сильная боль, может, не в ранах, а вот что вот знаешь наверно, что вот через час, потом через десять минут, потом через полминуты, потом теперь, вот сейчас — душа из тела вылетит, и что человеком уж больше не будешь, и что это уж наверно; главное то, что наверно. Вот как голову кладешь под самый нож и слышишь, как он склизнет над головой, вот эти-то четверть секунды всего и страшнее. Знаете ли, что это не моя фантазия, а что так многие говорили? Я до того этому верю, что прямо вам скажу мое мнение. Убивать за убийство несоразмерно большее наказание, чем самое преступление. Убийство по приговору несоразмерно ужаснее, чем убийство разбойничье. Тот, кого убивают разбойники, режут ночью, в лесу, или как-нибудь, непременно еще надеется, что спасется, до самого последнего мгновения. Примеры бывали, что уж горло перерезано, а он еще надеется, или бежит, или просит. А тут всю эту последнюю надежду, с которою умирать в десять раз легче, отнимают наверно; тут приговор, и в том, что наверно не избегнешь, вся ужасная-то мука и сидит, и сильнее этой муки нет на свете. Приведите и поставьте солдата против самой пушки на сражении и стреляйте в него, он еще всё будет надеяться, но прочтите этому самому солдату приговор наверно, и он с ума сойдет или заплачет. Кто сказал, что человеческая природа в состоянии вынести это без сумасшествия? Зачем такое ругательство, безобразное, ненужное, напрасное? Может быть, и есть такой человек, которому прочли приговор, дали помучиться, а потом сказали: «Ступай, тебя прощают». Вот этакой человек, может быть, мог бы рассказать. Об этой муке и об этом ужасе и Христос говорил. Нет, с человеком так нельзя поступать!»

Письмо Достоевского брату после инсценировки смертной казни

М.М. Достоевскому (22 декабря 1849)

Петропавловская крепость.
22 декабря.

Брат, любезный друг мой! всё решено! Я приговорен к 4-х-летним работам в крепости (кажется, Оренбургской) и потом в рядовые. Сегодня 22 декабря нас отвезли на Семеновский плац. Там всем нам прочли смертный приговор, дали приложиться к кресту, переломили над головою шпаги и устроили наш предсмертный туалет (белые рубахи). Затем троих поставили к столбу для исполнения казни. Я стоял шестым, вызывали по трое, след<овательно>, я был во второй очереди и жить мне оставалось не более минуты. Я вспомнил тебя, брат, всех твоих; в последнюю минуту ты, только один ты, был в уме моем, я тут только узнал, как люблю тебя, брат мой милый! Я успел тоже обнять Плещеева, Дурова, которые были возле, и проститься с ними. Наконец ударили отбой, привязанных к столбу привели назад, и нам прочли, что его императорское величество дарует нам жизнь. Затем последовали настоящие приговоры. Один Пальм прощен. Его тем же чином в армию.

Сейчас мне сказали, любезный брат, что нам сегодня или завтра отправляться в поход. Я просил видеться с тобой. Но мне сказали, что это невозможно; могу только я тебе написать это письмо, по которому поторопись и ты дать мне поскорее отзыв. Я боюсь, что тебе как-нибудь был известен наш приговор (к смерти). Из окон кареты, когда везли на Семен<овский> плац, я видел бездну народа; может быть, весть уже прошла и до тебя, и ты страдал за меня. Теперь тебе будет легче за меня. Брат! я не уныл и не упал духом. Жизнь везде жизнь, жизнь в нас самих, а не во внешнем. Подле меня будут люди, и быть человеком между людьми и остаться им навсегда, в каких бы то ни было несчастьях, не уныть и не пасть — вот в чем жизнь, в чем задача ее. Я сознал это. Эта идея вошла в плоть и кровь мою. Да правда! та голова, которая создавала, жила высшею жизнию искусства, которая сознала и свыклась с возвышенными потребностями духа, та голова уже срезана с плеч моих. Осталась память и образы, созданные и еще не воплощенные мной. Они изъязвят меня, правда! Но во мне осталось сердце и та же плоть и кровь, которая также может и любить, и страдать, и желать, и помнить, а это все-таки жизнь! On voit le soleil!
Ну, прощай, брат! Обо мне не тужи! Теперь о распоряжениях материальных: книги (Библия осталась у меня) и несколько листков моей рукописи (чернового плана драмы и романа и оконченная повесть «Детская сказка») у меня отобраны и достанутся, по всей вероятности, тебе. Мое пальто и старое платье тоже оставляю, если пришлешь взять их. Теперь, брат, предстоит мне, может быть, далекий путь по этапу. Нужны деньги. Брат милый, коль получишь это письмо и если будет возможность достать сколько-нибудь денег, то пришли тотчас же. Деньги мне теперь нужнее воздуха (по особенному обстоятельству). Пришли тоже несколько строк от себя. Потом, если получатся московские деньги, — похлопочи обо мне и не оставь меня… Ну вот и всё! Есть долги, но что с ними делать?!
Целуй жену свою и детей. Напоминай им обо мне; сделай так, чтоб они меня не забывали. Может быть, когда-нибудь увидимся мы? Брат, береги себя и семью, живи тихо и предвиденно. Думай о будущем детей твоих… Живи положительно.
Никогда еще таких обильных и здоровых запасов духовной жизни не кипело во мне, как теперь. Но вынесет ли тело: не знаю. Я отправляюсь нездоровый, у меня золотуха. Но авось-либо! Брат! Я уже переиспытал столько в жизни, что теперь меня мало что устрашит. Будь что будет! При первой возможности уведомлю тебя о себе.
Скажи Майковым мой прощальный и последний привет. Скажи, что я их всех благодарю за их постоянное участие к моей судьбе. Скажи несколько слов, как можно более теплых, что тебе самому сердце скажет, за меня, Евгении Петровне. Я ей желаю много счастия и с благодарным уважением всегда буду помнить о ней. Пожми руку Николаю Аполлонов<ичу> и Аполлону Майкову; а затем и всем.
Отыщи Яновского. Пожми ему руку, поблагодари его. Наконец, всем, кто обо мне не забыл. А кто забыл, так напомни. Поцелуй брата Колю. Напиши письмо брату Андрею и уведомь его обо мне. Напиши дяде и тетке. Это я прошу тебя от себя, и кланяйся им за меня. Напиши сестрам: им желаю счастья!
А может быть, и увидимся, брат. Береги себя, доживи, ради Бога, до свидания со мной. Авось когда-нибудь обнимем друг друга и вспомним наше молодое, наше прежнее, золотое время, нашу молодость и надежды наши, которые я в это мгновение вырываю из сердца моего с кровью и хороню их.
Неужели никогда я не возьму пера в руки? Я думаю, через 4-ре года будет возможно. Я перешлю тебе всё, что напишу, если что-нибудь напишу. Боже мой! Сколько образов, выжитых, созданных мною вновь, погибнет, угаснет в моей голове или отравой в крови разольется! Да, если нельзя будет писать, я погибну. Лучше пятнадцать лет заключения и перо в руках.
Пиши ко мне чаще, пиши подробнее, больше, обстоятельнее. Распространяйся в каждом письме о семейных подробностях, о мелочах, не забудь этого. Это даст мне надежду и жизнь. Если б ты знал, как оживляли меня здесь в каземате твои письма. Эти два месяца с половиной (последние), когда было запрещено переписываться, были для меня очень тяжелы. Я был нездоров. То, что ты мне не присылал по временам денег, измучило меня за тебя: знать, ты сам был в большой нужде! Еще раз поцелуй детей; их милые личики не выходят из моей головы. Ах! Кабы они были счастливы! Будь счастлив и ты, брат, будь счастлив!
Но не тужи, ради Бога, не тужи обо мне! Знай, что я не уныл, помни, что надежда меня не покинула. Через четыре года будет облегчение судьбы. Я буду рядовой, — это уже не арестант, и имей в виду, что когда-нибудь я тебя обниму. Ведь был же я сегодня у смерти, три четверти часа прожил с этой мыслию, был у последнего мгновения и теперь еще раз живу!
Если кто обо мне дурно помнит, и если с кем я поссорился, если в ком-нибудь произвел неприятное впечатление — скажи им, чтоб забыли об этом, если тебе удастся их встретить. Нет желчи и злобы в душе моей, хотелось бы так любить и обнять хоть кого-нибудь из прежних в это мгновение. Это отрада, я испытал ее сегодня, прощаясь с моими милыми перед смертию. Я думал в ту минуту, что весть о казни убьет тебя. Но теперь будь покоен, я еще живу и буду жить в будущем мыслию, что когда-нибудь обниму тебя. У меня только это теперь на уме.
Что-то ты делаешь? Что-то ты думал сегодня? Знаешь ли ты об нас? Как сегодня было холодно!
Ах, кабы мое письмо поскорее дошло до тебя. Иначе я месяца четыре буду без вести об тебе. Я видел пакеты, в которых ты присылал мне в последние два месяца деньги; адресс был написан твоей рукой, и я радовался, что ты был здоров.
Как оглянусь на прошедшее да подумаю, сколько даром потрачено времени, сколько его пропало в заблуждениях, в ошибках, в праздности, в неуменье жить; как не дорожил я им, сколько раз я грешил против сердца моего и духа, — так кровью обливается сердце мое. Жизнь — дар, жизнь — счастье, каждая минута могла быть веком счастья. Si jeunesse savait! Теперь, переменяя жизнь, перерождаюсь в новую форму. Брат! Клянусь тебе, что я не потеряю надежду и сохраню дух мой и сердце в чистоте. Я перерожусь к лучшему. Вот вся надежда моя, всё утешение мое.
Казематная жизнь уже достаточно убила во мне плотских потребностей, не совсем чистых; я мало берег себя прежде. Теперь уже лишения мне нипочем, и потому не пугайся, что меня убьет какая-нибудь материальная тягость. Этого быть не может. Ах! кабы здоровье!
Прощай, прощай, брат! Когда-то я тебе еще напишу! Получишь от меня сколько возможно подробнейший отчет о моем путешествии. Кабы только сохранить здоровье, а там и всё хорошо!
Ну прощай, прощай, брат! Крепко обнимаю тебя; крепко целую. Помни меня без боли в сердце. Не печалься, пожалуйста, не печалься обо мне! В следующем же письме напишу тебе, каково мне жить. Помни же, что я говорил тебе: рассчитай свою жизнь, не трать ее, устрой свою судьбу, думай о детях. — Ох, когда бы, когда бы тебя увидать! Прощай! Теперь отрываюсь от всего, что было мило; больно покидать его! Больно переломить себя надвое, перервать сердце пополам. Прощай! Прощай! Но я увижу тебя, я уверен, я надеюсь, не изменись, люби меня, не охлаждай свою память, и мысль о любви твоей будет мне лучшею частию жизни. Прощай, еще раз прощай! Все прощайте!

Твой брат Федор Достоевский.

22 декабря 49-го года.

У меня взяли при аресте несколько книг. Из них только две были запрещенные. Не достанешь ли ты для себя остальных? Но вот просьба: из этих книг одна была «Сочинения Валериана Майкова», его критики — экземпляр Евгении Петровны. Она дала мне его как свою драгоценность. При аресте я просил жандармского офицера отдать ей эту книгу и дал ему адресс. Не знаю, возвратил ли он ей. Справься об этом! Я не хочу отнять у нее это воспоминание. Прощай, прощай еще раз.

Твой Ф. Достоевский.

Не знаю, пойду ли я по этапу или поеду. Кажется, поеду. Авось-либо!
Еще раз: пожми руку Эмилии Федоровне и целуй деток. — Поклонись Краевскому, может быть…
Напиши мне подробнее о твоем аресте, заключении и выходе на свободу.

РГБ. Ф. 93. I. 6. 13.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *